Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺              (Елисей)              Просыпаюсь я оттого, что что-то толкает меня в бедро.       Толкает настырно, нетерпеливо, чуть повыше колена и с каждым разом всё выше, словно исследуя мою ногу — ища, где бы залезть ко мне под кожу. Гамак беззвучно покачивается в темноте. Лореттова тонкая ладонь, забравшаяся под халат и устроившаяся у меня на талии, меня легонько, но властно приобнимает, поглаживая у ягодиц кончиками пальцев.       И от очередного такого прикосновения мои глаза распахиваются, как от разряда молнии. Жар приливает к груди, я резко втягиваю носом воздух. Горло сводит. Лишь чудом, потому, что тело затекло в подвесной кровати с непривычки, я не дёргаюсь и не сваливаюсь на пол. В итоге из меня вырывается только удивлённый, сдавленный ох, когда в ответ на моё пробуждение Тэйен, наоборот, лишь сжимает мою талию крепче. Не даёт выпасть.       — Ло? — «Что случилось? Кто нападает?!» Завертев головой, я ошалело озираюсь. В первый миг чудится, Лоретто своими объятиями меня именно отвлекает или защищает от кого-то, кто хочет мне оторвать ногу. Однако, проморгавшись, так никого чужого и не нахожу.       А ещё вспоминаю, что ноги так просто не отрываются.       В нашей митналовской хижине всё спокойно. Вчерашний бардак, нетронутая еда и свеча, которую мы сами же уронили и которая так и валяется зажжённой на деревянном полу, его не опаляя. Насколько могу видеть, не поднимаясь, свеча даже ни толики не оплыла — просто мерцает, как бледный фонарик.       И входная дверь по-прежнему заперта изнутри на задвижку. Это в моей заспанной голове тревога и назойливо жужжащее эхо, точно на меня только что кто-то рычал и хлопал дверями, молил о пощаде и чавкал мне в ухо… Но уже ничего толком не помню. Может, и толчки мне приснились? И теперь осталось это необъяснимое беспокойство, какое, бывает, преследует, когда видишь дурной сон, пробуждаешься и по инерции какое-то время продолжаешь чуять угрозу.       Разложив по полочкам мысли и вроде угомонившись, я выдыхаю. Зеваю, растираю глаза, потягиваюсь… «Стоп. Ло меня обнимает?» — Я поворачиваю голову обратно.       И мою сонливость как ветром сдувает. Да, куратор меня обнимает! Всё ещё крепко спит и посапывает, уткнувшись мне в грудину. Несмотря на то, что говорил, что не сможет расслабиться, если мы будем друг друга касаться, несмотря на то, что всеми своими выходками пытался меня отпугнуть и заверял, что его уже ничего в этой жизни давно не интересует, помимо своей потенциальной кончины.       Улыбка невольно растягивает мне губы, пока я любуюсь Лореттовым безмятежным видом. Не знаю, в какой момент сам я во сне развернулся. Но Ло уже явно не против. Лоретто дремлет, самозабвенно, трогательно прильнув ко мне, и скромный румянец украшает Лореттовы щёки, компенсируя нынешнюю худобу цветом. Куратор то и дело что-то едва слышно бормочет сквозь свои летаргические видения и с каждым неразборчивым словом оставляет горячее дыхание на моём солнечном сплетении. Лореттовы ресницы, подкрашенные в отблесках свечи красной позолотой, слегка подрагивают. Блестящие чёрные волосы, растрепавшись, обрамляют лицо, как картину. Выражение же лица у Тэйен, на первый взгляд бесстрастное, если приглядеться, выдаёт нотку вдумчиво-бдительной радости: как у ягуарёныша, который зарылся в огромную плюшевую игрушку, в какой неожиданно для самого себя нашёл друга.       Мешкая пару минут, греясь в тепле этой честной сцены, я таки поддаюсь соблазну. Тянусь убрать прядку волос, которая упала на Лореттовы губы.       Тэйен делает порывистый вдох глубже, оставляя след на моей груди горячее, но спит дальше. Глаза не открывает.       — Люблю, — шепчу я тогда, так, чтоб не разбудить. И целую Ло в темечко. — Доброе утро. — Понятия не имею, правда, сколько я спал и утро ли в Кабракане сейчас, но чувствую себя прям прекрасно. Может, Лореттово умиротворение и меня оздоравливает?       Когда Ло продолжает преспокойно сопеть, даже после того, как я еложу, чтоб лечь поудобнее, и гамак с нами опять вихляется, я окончательно смелею. Глажу Ло по волосам, черчу пальцами узор по виску и щеке, вдоль краешка приоткрытых губ, по уязвимо-бархатной коже под линией челюсти и вниз, к шее, — умышленно не трогаю рубцы на татуировке квадратного солнца, зная, что тогда куратор наверняка встрепенётся, — и перехожу на руку.       Лореттов халат съехал, обнажает острое плечо и несколько глубоких царапин на нём. Сконцентрировавшись, я залечиваю те аурой. Затем, пользуясь моментом, избавляюсь и от последних видимых мелких ссадин у Ло за ухом, тени синяка вокруг века и следов ушибов на торсе и локте.       Тэйен в ответ лишь сладко мямлит во сне что-то, очень похожее на моё имя. Довольный собой, я киваю.       Будто реагируя на мой кивок, Лоретто в свою очередь сжимает мою талию рьянее. Опускает руку ниже, чтобы удобнее было держаться, и вертит лодыжками под меховой накидкой, служащей нам одеялом. Трётся ногой о мои колени, а потом и вовсе высовывает ногу из-под меха и закидывает на меня. Сгребает меня в охапку, прижимаясь сильнее. Чувствую, как Лореттова грудь вздымается, когда Ло снова бурчит, почти мурлычет.       «Ни разу не видел куратора спящим», — понимаю внезапно. Выглядит это так… волшебно. Когда мы ночевали у меня дома, я проснулся, и оказалось, что глаза Ло не смыкались всю ночь, что мы провели вместе. Когда же я случайно забрёл в Лореттовы апартаменты и Лоретто снился кошмар, Тэйеново сознание тоже моментально очнулось от первого же моего прикосновения. Ну, а когда Марисела ранила и куратор потом весь следующий день провёл в спальне, потом вообще выяснилось, что он и не спал совсем, а лишь притворялся, прячась от меня и моих расспросов.       Если прежде все те моменты Лореттова отдыха были пронизаны насторожённостью в чертах лица, опасливой сдержанностью и подозрительным напряжением в движениях, то сейчас Ло… просто спит. Не как роковая богиня Иш-Чель, а как умаявшийся смертный. Ничего не прячет. Не лукавит. Наслаждается жизнью, обнимает меня и от этого же и млеет.       Есть всё-таки в прикосновениях сквозь сон нечто колдовское, наверно. Будоражащее, неземное. Может, прикосновения и есть на деле самая сильная магия? Магия искренности. Доверия. В этот самый миг, в полутьме, в тишине, слыша Лореттово томное дыхание, сбережённое у моего сердца, я точно укутываюсь в тепло Лореттовой души, а не в одеяло. Нет ничего больше в мире. «Или нет ничего важнее, даже если и есть. Только Лореттова жизнь, переплетённая с моей собственной».       Когда, намурлыкавшись, Лоретто вновь притихает, я решаюсь продолжить свою работу.       Лореттов халат и так уже распахнулся почти полностью, целомудренно держится лишь на талии — за пояс, завязанный узлом и впившийся между нами мне в бок. Ещё и закинув на меня ногу, куратор буквально её мне подставил. Как не воспользоваться мгновением? Лореттова изящная, обнажённая голень прям в руку просится.       — Не ругайся только потом, пожалуйста, — говорю я полушёпотом и пробегаю пальцами по Лореттовой икре. Куратор же опять не даст мне залечивать свои кровоподтёки, когда проснётся. Скажет, что это излишнее, что не стоит мороки и нечего проявлять жалость… А я банально хочу видеть своего любимого человека здоровым! Чтоб Ло было комфортно, уютно в собственном теле, как мне в объятиях у Лоретто.       Скосив глаза, чтоб заметить, если Ло начнёт просыпаться, я провожу ладонью по всей длине Лореттовой ноги. Втихаря стираю с неё синяки и порезы. Исцеляю засохшую в корку рану, похожую на укус или полоснувшие ногти, которая осталась ещё со времён, когда меня похитили прихвостни императрицы в недрах библиотеки и Ло пришлось с ними сражаться. Замечаю, как мурашки покрывают Лореттову кожу, мне откликаясь. Ло вздыхает.       Мои пальцы скользят у куратора под коленом, вверх, вдоль мышцы бедра, и — я растерянно замираю у тазобедренной косточки, сокрытой под поясом халата. Уставившись на халат, хмурюсь. Точно помню, что у Ло прямо над пахом был здоровенный синяк — о нём тоже надо бы позаботиться. Но не будет ли моё прикосновение ощущаться похабно? Размышляя, я снова поднимаю глаза на лицо куратора.       Однако Тэйен, как прежде, мирно сопит. Разве что приподняв голову и дыша теперь мне не в грудь, а в ямку под шеей, между ключицами, словно лицо для моего взгляда и подставляя.       Не сводя взгляда с Лореттовых черт и затаив дыхание, я тогда принимаюсь медленно, очень медленно, ослаблять пояс на халате. Мои пальцы уже отодвигают махровую ткань, пролазят под её складки и нащупывают жёсткие волоски внизу Лореттова живота… когда куратор внезапно вздрагивает.       Испугавшись, я замираю.       Сердце пропускает удар, я наблюдаю, как Ло втягивает носом воздух возле меня, а потом всхрапывает. Приподнимает подбородок. И слегка отстраняется, будто собирается открыть глаза и на меня зыркнуть. Вот уже брови сдвигаются, уголки губ твердеют…       Однако глаза Ло так и не открывает.       Поморщившись, сощурив и едва-едва разомкнув веки, Лоретто бросает на меня затуманенный дрёмой взор сквозь ресницы лишь на долю секунды. И, явно сочтя меня частью своих сновидений и успокоившись, кладёт голову мне на плечо, как на подушку, обратно. Я не шевелюсь. С полминуты Ло снова возится и виляет бёдрами. Беспокойно прижимается ко мне крепче. А когда унимается и я хочу было наконец выдохнуть с облегчением, Лоретто внезапно припадает губами к моей ключице.       Оторопев, я опять теряюсь. Ло выпячивает губы, причмокивает, и жар в месте соприкосновения Лореттова рта с моей кожей ошпаривает, как луч кабраканского зенитного солнца.       Поцелуй у Тэйен выходит ленивый, несерьёзный, как будто захмелевший. Может, не поцелуй даже, а губами меня случайно во сне мазнули. Однако, когда я пытаюсь отпрянуть, чтобы в этом убедиться, Ло не желает со мной расставаться. Подаётся вперёд, отчего скомканный узел пояса меж нами впивается мне в бедро грубее, и наваливается на меня всем своим весом.       Всё это время Ло продолжает мурчать и причмокивать и в какой-то момент уже откровенно посасывает мою ключицу. Кончик Лореттова влажного языка щекочет мне шею. Дыхание дразнит. Один раз Ло даже меня игриво кусает, заставив ойкнуть.       Я треплю, терплю, съёжившись, но в конце концов смех вырывается из моей глотки.       — Ло? — зову я, хихикая. Поглаживаю смуглую кожу Ло на плече большим пальцем. — Ты чего, так спишь? Правда? — «Что куратору снится? Что я незагорелая карамелька?»       Однако куратор и правда спит, чувствую. Тело вяло-расслабленное, и Тэйен никак мне не отвечает.       Я продолжаю посмеиваться, исходя весь мурашками теперь сам, извиваюсь, аккуратно обнимаю Лоретто, что гамак поменьше качался. Но когда в очередной раз, не сдержавшись, охаю, Ло обхватывает мои ляжки закинутой на меня ногой ещё жаднее. Мне становится в объятиях тесно. Я ощущаю, как на прижавшемся ко мне вплотную Лореттовом животе сокращаются мускулы, как Тэйен вдавливает меня в гамак, вжимает в меня свои бёдра. Потом с Лореттовых губ срывается тихое, протяжное:       — Е-е-е-ля-я… — и, с придыханием застонав, Ло принимается об меня тереться.       И тут я с ужас понимаю всё, что происходит. Меня бросает в жар, и воздух в лёгких спирает. Я осознаю, что с самого начала меня разбудил вовсе не странный сон. Что узел, который тычется в меня всё это время, вовсе не часть халата. Что Лореттово сознание, может, и спит… но вот тело давно проснулось. «И снится Лоретто не карамелька».       Меня враз заливает краской. Щёки горят, уши уже полыхают. Никогда в жизни меня так не соблазняли. «Что делать?» Я сглатываю, обалдело таращусь в стену и от неловкости уже боюсь даже вздрогнуть; сердце колотится, дрожь разбегается по коже волнами всякий раз, когда Ло меня зажимает, и мне остаётся лишь притворяться поленом и сгорать от накатывающего на меня против моей же воли ответного возбуждения.       Что-то ёкает у меня в груди снова и снова.       Хочется броситься наутёк, чтобы выплеснуть жар и остудиться, но в то же самое время остаться и покрыть Ло с головы до пят поцелуями.       Язык не повернётся теперь сказать, что ощущается Лореттов напор на сей раз неправильно или неприятно. Перед сном, когда мне предлагали заняться любовью, всё выглядело выстраданно и грустно, будто Ло хотелось угодить мне и заодно над собой надругаться, но сейчас… сейчас куратор явно сам для себя услада. Нежится подле меня и ритмично стонет. Прикосновения чувственные, объятия страстные. Руки Ло сжимают меня без всякого расчёта, беззаботно и хаотично — даже в ту нашу ночь в моём доме в поведении Ло не было столько свободы. Нынче Тэйен прям изнывает, меня под себя подминая! Как издевается, искушает в огне предложенной мне страсти искупаться.       Колеблясь, кусая губы, чувствуя, как кровь покидает мозг и стремится к паху, я в итоге не выдерживаю. Перевожу взгляд со стены на Ло и берусь трепать по щеке. Вкладываю в это всю свою ласку.       «Добился-таки своего, куратор, — думаю. Не знаю лишь, возмутиться или расхохотаться? — Хотя в любом случае отныне ты, Ло, уже от меня не отвертишься». Отныне я буду знать, что Лоретто в глубине души свою жизнь о-о-очень любит — просто отказывается в этом себе признаться. Кто-то мне говорил однажды (возможно, Джая), что слова могут лгать, но вот язык тела говорит только правду. «И правда заключается в том, что подсознание Ло, в отличие от сознания, прекрасно знает, как добиваться своего счастья».       Лоретто продолжает постанывать мне в ключицу. Тыкается в моё бедро, норовя забраться под кожу. Прижимается ко мне, соблазнительно ластясь. Рукой меж тем всё обнимает, разминает, щиплет и мнёт мои ягодицы. «Задница-то моя почему так важна твоему подсознанию стала?» Одеяло, разделяющее нас хоть немного, в какой-то момент сдаётся под этом напором и соскальзывает, и затвердевшая плоть начинает скользить по моей ноге аккурат у моего паха.       И тут меня окончательно сносит. Разум заволакивает туманом, и, как наэлектризовав, прошивает искрой. Только Лоретто может спать невинно, но в то же время стонать развратно. А я не могу даже перестать думать теперь о том, что куратор всё равно уже в своём сне меня представляет, но без меня балдеет!       — Ло, — цежу я сквозь зубы. «Я же сейчас отвечу». Теребя мочку Лореттова уха, привлекая внимание, добавляю: — Знаешь, вообще, если ты так уж хочешь… — «Я тоже, блядь, завёлся!» — Мы можем…       Мои слова оседают на Лореттовой ушной раковине, её тревожа. Будто взаправду на сей раз услышав, Ло резко прекращает посасывать мою шею. Затихает. Чувствую, как Лореттовы бёдра обмякают, а плечи, наоборот, напрягаются.       Ло отнимает от меня свои влажные губы и медленно поднимает голову.       — …разочек. — Наши взгляды встречаются. Взор Ло фокусируется, бодреет, темнеет. И куратор разжимает держащие меня руку и ногу.       Я не успеваю даже что-либо сообразить, когда с воплем лечу камнем на пол. Давно раскачавшийся гамак перекашивает, что-то куда-то вытягивается, ткань сминается, и гамак, как качели, накреняется. Сотая доля секунды. Перед глазами вихрь, всплеск света и шлепок мой задницы, размятой Лореттовой рукой, о половицы.       «Боги…» — Приземлившись, заскулив, я могу только ждать, пока голова перестанет кружиться. Лежу и отупело гляжу, как надо мной продолжает, как огромный маятник, качаться оранжевая полоска кровати. Минует ещё несколько долгих мгновений, прежде чем из-за края гамака наконец высовывается Лореттова голова. Ло смотрит на меня, моргает. Опять смотрит. Пялится заспанно, удивлённо и с абсолютным недоумением, будто вообще не понимая, что произошло и как я оказался на полу.       Когда же я начинаю потирать ушибленную ляжку, взор Ло наконец-то трезвеет. Мысль догадки мелькает в зрачках, но тут же растворяется, точно Лоретто не позволяет себе с ней согласиться. Смущение, однако, так и остаётся на щеках Ло румянцем, когда Ло говорит:       — Извини?       — Ага. И тебе… доброе утро.