Будь мы мятежниками...

      ✺✺✺       Марисела презирала книги. Все эти буквы, строчки, пыльные корешки. Сказки об идеализированных мирках и научные изыскания о якобы подвластных человеку чудесах вселенной. Изыскания, которые, однако, сколько ни выводи формулы, каждый раз раскрывают новые подробности и рушат всю систему, чтоб её!       Марисела привыкла управлять своей системой.       Поэтому должна была избавиться от всего, что мешало ей.       Праздно раскинув руки, опальная императрица Иш-Чель устроилась на софе из золотистого бархата, который переливался в полуденном свете как обсыпанный сурьмой трон. Солнце окутывало покои теплом, за окном кричали попугаи, лёгкий ветерок трепал волосы и ласкал кожу. Однако ничего этого Марисела не замечала. Или не желала замечать. Вертя в руке кусок сырого мяса, Марисела внимательно наблюдала, как её любимицы, чёрные ягуары Сип и Инти, играют на ковре перед ней — клыками рвут книги.       Бумажные ошмётки сыпались словно кукурузные хлопья, обмусоленные книжные корешки летели в сторону как промокшие тряпки. Драгоценные знания обращались в разводы из чернил, смешанных с кошачьими слюнями и урчанием.       Марисела улыбалась. Её взгляд оставался холодным, но она улыбалась всё шире и шире каждый раз, когда очередная страница с хрустом и шелестом погибала. Мурашки бежали по телу от этого звука. Он завораживал, воодушевлял. Возбуждал. Марисела втягивала носом аромат уничтоженных старинных фолиантов, пыли, плоти и сжимала кусок мяса в руке крепче, впиваясь в него ногтями, будто таким образом отдавала приказ кошачьим зубам, вонзающимся в книжную жизнь. Свежее мясо, упругое и послушное, продавливалась под Мариселовыми прикосновениями. Из него начинала сочиться кровь, которая приятно грела кончики пальцев, пока стекала по ним на пол.       — Умница, — шепнула Марисела, когда от книги в пасти Инти не уцелело ни страницы. Выполнив команду, Инти подняла на хозяйку две блестящие чёрные бусины глаз в ожидании поощрения.       Марисела послала Инти воздушный поцелуй и швырнула кусок мяса, что держала. Кошка слопала тот в два жевка, оставив в напоминание лишь кровавое пятно на ковре средь бумаг.       — Ещё бы ты так живых людей драть наконец научилась. — Вздохнув, Марисела качнула ногой. Золотой браслет на её щиколотке звякнул, когда императрица подтолкнула к Инти новую книгу. — Берись за следующую.       Разумеется, работа эта была утомительной. Марисела не спала целую ночь. Но кому легко? Не повелителям мира уж точно, а Марисела была повелителем. Причём чином своим она владела уже не первое столетие, и чем больше времени проходило, тем сложней эта работа становилась. Мир рос. Всё больше открытий, больше книг, больше хитрых людей, норовящих ей помешать… тяжело.       Заглотив полбокала вина разом, как хищник мясо, Марисела как раз потянулась к блюду рядом, за заслуженным куском свежатины и для Сип, тоже прикончившей свою «жертву», когда двери её покоев распахнулись. Кромешная тьма густым облаком окутала дверной проём на миг, порыв ветра, сравни урагану, ворвался, ударив Мариселе в лицо и чуть не перевернув бокал, оставленный на краю софы. Дверные петли заскрипели. Браслет на ноге у императрицы опять зазвенел.       Когда же аурная тьма секунду спустя рассеялась, на пороге уже стоял Верховный советник Её Величества, Тихон Аргирос.       Тихон замер.       — Hija de la chingada…       Марисела искоса взглянула на дядю.       — Сам такой. Я тебя не звала.       Однако Тихон не смутился и не удивился. Не развернулся, чтоб уйти. Наоборот, он уставился на Мариселу в ответ. Его натренированный взор был не менее холодным, чем тот, каким одарила его племянница. На лице дяди Тихона отразилось разве что чуть больше спокойствия и, может, даже капля сочувствия. Сам Тихон называл этот свой взгляд «милостивым», но Марисела про себя окрестила его «бесполезным».       Зоркие, не выцветающие с годами, карие глаза дяди бесполезно прошлись по месиву из разодранных книг и ломтям мяса с кровью, по трём початым бутылкам мескаля, сорванным с окна шторам и порванной мантии, брошенной и повисшей на руке мраморной статуи, в которой была высечена сама императрица Иш-Чель. Тихон сдвинул брови, узнав в мантии ту самую, в которой императрице не посчастливилось попасть под руку Первокровной, когда «та» пришла спасать связанного Елисея в Тронный зал в самый разгар бунта…       В итоге взор советника уже с осуждением вновь остановился на обнажённой фигуре Мариселы, закинувшей ногу на ногу на золотистой софе.       — ¿Qué mamadas? — добавил дядя. И дёрнул подбородком, магическим ветром закрывая за собой дверь.       Цокнув, Марисела взяла-таки кусок мяса. Взяла слишком небрежно, и кровь попала прямо на золотой бархат. Улыбка слегка дрогнула на губах владычицы, но это пока не испортило ей настроение.       — Если я не могу сейчас использовать ауру, — сказала Марисела, бросив мясо поджидающей лакомство Сип, — это не значит, что нужно рисоваться. У тебя всё равно не получается так же филигранно, как у того ублюдка.       Откинувшись на спинку софы, Марисела подняла глаза и посмотрела на сей раз прямо на Тихона.       — И я сотни раз просила не общаться со мной на Монтеховском языке. Ты помнишь, что я злюсь, когда его слышу? Или старость и деменция до тебя наконец добрались?       Невозмутимо зашагав мимо ягуаров, распинывая останки книг, дядя подошёл.       — К сожалению, ты всегда недостаточно зла, когда пьёшь, — сказал он и со звоном поставил тарелку, которую принёс, рядом с блюдом сырого мяса, оттолкнув то на край софы, подальше от Мариселы. — А Монтеховский язык мне роднее. Ты же помнишь, что когда злюсь я, то проклинаю тебе именно на родном языке? Или старость и деменция добрались до тебя?       Марисела глянула на тарелку. На порцию мороженого из сапоты и мягкого сыра, которое дядюшка старательно водрузил горкой, похожей на член с двумя сырными яичками. Какие-то двести пятьдесят лет назад, увидев это, Марисела бы захихикала, как ненормальная, и тут же помчалась уплетать мороженное на глазах у простокровных Монтеховских слуг, которые таращились, краснели и крестились при виде неё, вульгарной ведьмы.       Однако ныне не было ни аппетита, ни подходящих слуг.       И, как бы дядя ни старался, ни его язвительные слова, ни заботливые поступки не могли вывести Мариселу на яркие тёмные эмоции, которые обычно мотивировали её не только действовать, но и колдовать. Магия не возвращалась к ней, и это в глубине души начинало императрицу беспокоить. Марисела даже не до конца до сих пор понимала, когда умудрилась отравиться Явар’вӓкой, подсунутой мятежниками тик’альским шаманам?       Неужели Первокровная так ненавидела её, что лично засыпала яд Мариселе в глотку во сне?       Нет-нет, ей просто не повезло. Так бывало прежде, пусть и нечасто. Чтобы не приуныть окончательно, императрица отбросила все мысли и отвернулась от мороженного, начав размышлять над тем, какой кусок мяса бросить своим кошкам следующим.       — …тем более, наш нынешний язык до сих пор похож на Монтеховский, — продолжал дядя Тихон, поднимая с пола одну из бутылок. — Да вообще на любой. Все людские языки одного поля кукуруза. Те же закорючки, те же проклятия…       — Совсем не похожи, — вставила Марисела. — Я сделала всё, чтобы наш язык не был похож. Создала нашим людям новый.       — О, да. Под видом культурного обмена, дабы доказать, что ты ни разу не Монтехо и не уничтожаешь чужие ценности, зазвала к нам жить людей из других анклавов. Людей, говорящих на других языках. Заставила их уживаться вместе, учиться, работать на замену тех, что полегли в дни нашего прихода к власти… И что, где эти твои благодарные фанаты? — Повернувшись к окну, Тихон попытался на свет определить, осталось лишь в бутылке содержимое. — Не льсти себе, Мари. Ничего ты не создала. Поломала только. Чужими руками превратила красивый язык в дьявольскую сметь из одного, другого и третьего. Ещё и слуги теперь из-за тебя образованные и каждый раз ждут рациональных объяснений, прежде чем выполнять приказы. А выполнить надлежащим образом всё равно не могут.       — Зато теперь слуг никто не насилует без их желания. Поломанный мир есть реальный мир, он прекрасен.       Тихон промолчал.       Марисела вновь сделала глоток из бокала. Вновь улыбнулась. Постучала ногтями по мясу на блюде, бросила ещё по куску кошкам. Несколько минут понаблюдала, как Сип и Инти самоотверженно разгрызают обложки приговорённых ею к забвению книг, а потом качнула бёдрами и встала с софы. Дядюшка ничего больше не говорил, но и уходить определённо не собирался, лишь стоял безмолвно рядом, как верная тень. Как советник. Явно чего-то от неё ждал, а Марисела ненавидела, когда от неё чего-то ждут. Однако выгонять Аргироса было бессмысленно, далеко он не уйдёт — да и настрой из-за алкоголя был дружелюбный.       — Зачем шторы с окна сорвала? — поинтересовался Тихон ей в спину, когда Марисела шагнула босыми ступнями по коврам в сторону спальни. Ковры были толстенные, мягкие, и Мариселовы ноги, затёкшие от целой ночи на софе, повело. Она покачнулась, и ей вдруг показалось, она ступает по лепесткам гибискусов. Голова чуточку закружилась. Лучи солнца ударили в лицо, кончики пальцев, как в полузабытом сне, задрожали. И стало опять так легко и задорно внезапно… спасибо трём бутылкам мескаля.       Не прекращая улыбаться, Марисела опустила ресницы, прикрыла глаза и, распростёрши руки, двинулась вперёд плавной, как в танце, походкой. Почувствовала каждый луч солнца, просачивающегося через окно лентами света и опоясывающего её нагую фигуру. Она плыла сквозь свет, словно ещё один лепесток… Словно в объятиях любви…       — Ты сам сказал, надо следить за улицами, — ответила Марисела, не поднимая век. — Шторы мешали. Я смотрела, не вернётся ли ублюдок.       — Лоретто?       — Не произноси ублюдское имя в моём Храме.       Дядя Тихон последовал за Мариселой, когда она наощупь повернула рубиновые ручки на дверях, и вошла в соседнюю комнату — в спальню. Здесь шторы были на месте, и Мариселе это не очень понравилось. Так что, продолжая вслепую плыть, давно зная наизусть каждый закуток в своих владениях, Марисела отправилась в следующую комнату. Её покои были велики, да. Она же сама велика.       — А книги откуда?       — Ах, ублюдские книги…       — Я же просил тебя воздержаться от прогулок по Храму, Мари. — В голосе дяди мелькнули недовольные нотки. — Сейчас здесь могут орудовать лазутчики, а ты из-за отравы повстанцев слабее червя.       Следующей комнатой была ванная. Зеркала в бронзовых рамах на всех стенах, что многократно отражали свет и буквально сияли, как расплавленные звёзды, по утрам. Любовью тут было заниматься очень красиво… Жаль, давно не с кем, кроме как с самой собой. А ещё рядом белоснежные полотенца с золотой вышивкой, вентили кранов, инкрустированные гранатом, портрет самой императрицы над раковиной…       Подойдя к раковине, Марисела всё же приоткрыла глаза. Кивнула дяде. Тот недовольно выпятил губы, но ничего не сказал. Взмахнул рукой, чернильные искры мелькнули на его ладони, и из крана полилась горячая вода.       Расплывшись в улыбке, Марисела принялась оттирать кровь с рук цветочным мылом.       — Я и не ходила в библиотеку, — соизволила признаться она. — Говорю же, ублюдские книги, дядюшка. Ты слушаешь вообще? Кто из нас пил? Макулатура из покоев Тэйен. Ягуары отказались нападать на Елисея, когда мы того схватили, потому что от него воняло Тэйен. Значит, если я приучу их драть книги, воняющие этим шаманом, то, возможно, в следующий раз они сожрут и нашу горе-сладкую парочку.       — Ты смогла наконец попасть в покои Тэйен? — удивился дядя. Или это одобрение в его голосе? Мило. Видимо, он тоже пьян.       — Нет. Что на двери, что на окнах, что на всех стенах… там защитные аурные Узлы похлеще макраме. Просто миллионы колдовских замкóв! — Марисела брызнула водой на своей портрет. — Не представляю, сколько ночей у ублюдка ушло на то, чтоб всё это оплести, как паутиной гнездо. Мне бы — мне! — год потребовался, чтоб всё это распутать, даже будь я на пике сил. Жаль, шаманских же сил Нейт хватило лишь на то, чтобы глянуть одним глазком и сделать щель в смежной с соседними покоями стене. Как раз у книжного стеллажа, откуда я достала сквозь портал в стене эти книги.       — И теперь Нейт разболтает остальным советникам, насколько ты ныне и впрямь немощная.       Марисела одарила Тихона косой улыбкой. Тот не оценил, продолжив беспристрастно стоять со сложенными на груди руками рядом с ней.       — Не разболтает, дядюшка. Поэтому я и взяла для работы её.       Вот, теперь Тихон точно не удивился. Наоборот, помрачнел. Морщины в уголках его глаз стали глубже и явственнее, когда он сощурился и обернулся на двери, за которой скрывалась спальня, за которой осталась комната с блюдом сырого мяса… Аргирос знал, на что способна его племянница. Знал слишком хорошо. В конце концов, они не один век уже прожили бок о бок: никто не знал их так, как они друг друга.       — То была капибара, — хмыкнула Марисела, выметая специальной щёточкой частички мяса из-под длинных ногтей. — Нейт была слишком старая, дряблое мясо для кошек вредно. Но ты прав. Достопочтенная советница Нейт без душонки теперь станет удобрением в яме, что я приказывала выкопать в атриуме Храма для Елисея… Эх. Жаль, конечно, но Елисею я новую закажу. Место для Тэйен ещё есть. А потом… — Сунув опять руки под кран, Марисела взвизгнула. Вода оказалась ледяной.       Голос Тихона тоже охладел:       — Сначала ты убила Бадара — за то, что тот помогал Кайлу Монтехо, хотя ты сама натолкнула его на эту идею, дабы Кайла выманить и вызнать его дела. — Тихон не шевельнулся, но в прежде сдержанном взоре у него заплясал сердитый огонь. — Потом Супая с его курицами пристрелили мятежники. Куратора Ялин, Зури, взяли в плен. И после этого ты и от Нейт решила избавиться? Мы так останемся без советников, Мари! — Его сложенные на груди руки сжались в кулаки. — Кто будет тебя защищать и усмирять народ, когда волнения улягутся?       — Ты мой Верховный советник, ты думай об этом! — не выдержав, огрызнулась Марисела.       Алкоголь быстро улетучивался, когда она не пила. Сладкое марево в голове рассеивались, и внутри у неё всё начинало болезненно каменеть.       — Найти себе новых коллег, дядя. Те, что подохли, всё равно уже были старые и ни на что не годные! А Нейт сама виновата, что не углядела за Валто, которого курировала и которого позволила убить у Елисея в кровати чуть ли не в первый же день, как Монтехо появился у нас. Ну нельзя же так бездумно разбрасываться добычей! Я вот бросила её в яму с пользой! А Зури? Та сама сдалась, так что может сгнить вместе с Ялин в плену, коль желает. Супай на курицах помешался. Бадар был пьяницей.       — Ты сама скоро станешь пьяницей. Если будешь по три бутылки мескаля каждую ночь хлестать. — Опять дёрнув подбородком, Тихон развернулся, чтобы уйти. — Оденься. Уже полдень. Дело есть.       И Аргирос телепортировал прочь. Снова вокруг него вспыхнуло чёрное облако ауры, ударив Мариселу ветром в лицо и напомнив тем самым о её нынешнем магическом бессилии.       Напомнив о поражении в Тронном зале.       О маленьком говнюке Елисее Монтехо, которого Лоретто Тэйен предпочитает ей, самой великой императрице Иш-Чель. Напомнив о имени Иш-Чель, какое Марисела некогда себе выбрала в честь пра-пра-родственницы, неподражаемой, окутанной легендами богине Иш-Чель — Первокровной. Напомнив о Первокровной. Которая, мать вашу, отказалась никем иным, как ублюдком Лоретто Тэйен?!       Нет, это всё не могло быть правдой. Эти твари издевались, играли, запутывали её. И дядя теперь туда же?       Марисела не выдержала.       — Вот и проваливай! Всё равно вернёшься! Без меня ты никто! — заорала дяде вслед Марисела во всю глотку, брызгая ледяной водой и шлёпая босыми ногами по каменному полу. Зеркала задребезжали, отражаемый ими свет вокруг задрожал. — Помер бы как Нейт ещё при старом Монтехо на троне! Это я его отравила, я делала всю грязную работу веками, запугивала и соблазняла наших врагов! Я!!       Плюнув в аурное облако, Марисела добавила с желчным призрением:       — И у тебя всё равно не получается, как у ублюдка. В Тронном зале была целая гроза. У тебя один пук из сажи. Huevón!       — …я же говорю, Монтеховский язык по-прежнему очень похож на наш. — Донеслось из тьмы аурного портала гулко, как из соседней комнаты.       — ¡Mi huevo, querido tío! ¡Me cago en dios!       Браслет на щиколотке снова звенел. И от его чистой мелодии Мариселово пьяное счастье рассеялось.              ✺✺✺       Марисела точно помнила, когда увидела его в первый раз.       Он был среди членов делегации, которую императрица Иш-Чель пригласила из азиатских магических анклавов. Те анклавы, в отличие от Кабракана, скрыли свои территории завесой чар от Большого мира — либо прятались в отдалённых лесах и горах — и жили обособленно уже давно. Их было множество, но и были они довольно крохотными: буквально поселения, ковены, одиночные монастыри. Все их резиденты умели колдовать, но и пересчитать их удалось бы по пальцам.       Единственным крупным анклавом, не только способным потягаться численностью с Мариселовой империей, но и, возможно, её превзойти, был Эр Лун, чья династия загадочных правителей умудрилась построить своё ханство прямо посреди обычного мира, под носом у простокровных людей. Говорили, Эр Лун обладал сетью шпионов и тайно хозяйничал то в одной стране, то в другой, точно мафиозная группировка, уже много столетий… Но это были лишь слухи. Эр Лун существовал на другом конце земли — если существовал вовсе. У него не имелось официальной территории. Не имелось дворца или адреса, свода законов и идеологии. Его представителей невозможно было отыскать, ежели те не желали быть найденными.       Поэтому Марисела предпочитала игнорировать Эр Лун, как тот игнорировал её. И работать с теми, кто на самом деле мог оказаться выгоден.       Взойдя на Кабраканский престол Марисела чуть ли не первым делом поспешила разослать приглашения в крохотные анклавы. Её бывший хозяин, король Гаспар Монтехо, считал таковые бесполезными и не стоящими захвата — зачем тратить силы на какой-то монастырь с парой дряхлых стариков меж гор? Воины подохнут, пока туда доберутся! Но Марисела считала иначе.       Во-первых, старики могли хранить древние секреты магических ремёсел, способные сделать Мариселу сильнее как ведьму. А во-вторых, при мысли о том, чтобы покрасоваться перед кучками отшельников, Марисела просто таяла… Рано или поздно кто-то из них пустит по земле слух о её великодушии и могуществе! Она станет знаменита на весь мир! Войдёт не только в историю Кабракана, но и всего магического сообщества!       И при необходимости будет иметь союзников, что встанут на её защиту, если тупоголовые простокровки в Кабракане откажутся в конечном итоге признавать в ней свою владычицу.       Будучи рабыней, Марисела, разумеется, не могла лично путешествовать, скакать по горам, и заводить дружбу с монахами. Но каждую ночь, с тех пор, как высокопарными речами и медовыми ласками выменяла у Гаспара роль рабыни на роль его Первого Советника, Марисела, как одержимая, рылась на полках Шаманской Библиотеки. Выискивала упоминания каждого монастыря и ковена. И наугад отправляла аурные письма, а потом, едва удавалось получить ответ, украдкой вела по бумаге беседы.       В день, когда король Гаспар бился в предсмертных конвульсиях, пуская пену изо рта в собственной постели, у будущей императрицы уже была стопка клятв в верности от друзей по переписке.       А когда гроб почившего самодержца опустили в землю, вожделенная делегация даосов, буддистов и совершенствующихся, которая должна была прославить и увековечить Мариселу, уже прогуливалась с экскурсией по дворцу, ставшему Великим Храмом, полноправными владениями Её Величества императрицы Иш-Чель.       — Добро пожаловать, достопочтенные гости, в нашу мирную обитель! — Марисела заранее приготовила наряд, отрепетировала подобострастный тон голоса и кроткую улыбку. Выбрала себе имя Иш-Чель и приказала отполировать трон, заляпанный сальными пальцами Гаспара.       Она уже ступала эффектно летящей, словно лебедь, походкой, к прибывшим старцам…       А встретил её он.       Впервые в жизни замыслы Мариселы пошли насмарку.       Само собой, старики прибыли — наверное. Марисела уже не видела их и не вспомнит спустя столько лет. Ибо среди толпы седых и бритых голов затесался чей-то юный послушник. Видно, напросившийся в путешествие, поглазеть. И любопытный юнец теперь смотрел на сошедшую к ним императрицу бесстыдно, как она на него.       У бесстыдника были глаза цвета ореховой скорлупы и кожа оттенка финиковой карамели. Одет он был скромно, а улыбался ещё скромнее. Однако даже сквозь свободную, многослойную рясу проступали изящные, мускулистые руки, на какие Марисела была слаба — всегда выбирала с такими руками себе стражников. Совсем не скромно. Густые каштановые волосы каскадом обрамляли его лицо, под подбородком на шее висела крохотная фигурка льва — амулет из позолоченного нефрита — точно над воротом, будто дразня и приглашая заглянуть под одежду. На вид послушник был возраста Мариселы, пусть она на деле и доживала уже на тот момент свой первый век, а значит, даже если не мудр, как она, то будет физически сильным. Сможет её своей грубой силой к стенке прижать, если застанет врасплох.       Судорожно собирая эту картинку, Марисела чуть не вскричала, ведь была уверена, что кто-то подослал к ней ассасина. Так откровенно нагло, льва с толпой стариков, да. Под рясой у него кинжалы, в амулете яд.       Однако незнакомец на неё лишь смотрел. А Мариселу будто аурным огнём обливали, боги! Снова и снова… Опять и опять… Кончики пальцев начинали дрожать.       Любопытство в глазах послушника вскоре смягчилось в почтительность, словно он почувствовал, что Мариселе не по себе. На лице его промелькнули восхищение, лёгкое изумление и, наконец, лукавая, расслабленная, с полуприкрытыми веками, дерзость. Он точно в душу к Мариселе залез. Зажёг там свет и увидел, что за шёлковой юбкой и пением птиц императрица прячет руки по локоть в крови и коллекцию сердец, вырванных вместе с лёгкими. «Я знаю, чему ты научилась, — без слов шептал теперь его взгляд, раздевая её при всех. — Желаешь узнать, чему могу научиться я?»       — Flechazo, — как-то давным-давно сказал дядя Тихон, когда рассказывал Мариселе о своём брате, отце Мариселы, который был казнён, едва сама Марисела родилась. «Flechazo», — так Мариселов отец описывал брату то, что испытал, когда впервые увидел будущую мать Мариселы. «Flechazo». «Поражающий удар стрелой». Дядя цинично смеялся каждый раз, когда вспоминал.       Но Мариселе стало не до смеха.       Flechazo.       Flechazo…       ¡Flechazo!       Кажется, пришло время Мариселову сердцу быть вырванным. Невидимая стрела разодрала ей грудь вдребезги, пронзив насквозь. Отравить короля, занять его трон, а потом оступиться на чужом взгляде… как глупо.       Во время той церемониальной встречи, Марисела со своим Flechazo так и не обменялась ни словом, и он не приблизился к ней. Потом императрица отправляла приближённых шаманов разнюхивать, но те возвращались и, как один, клялись, что темноволосый монах лишь медитирует и кушает с остальными чечевичную кашу. Ни оружия, ни яда у него не нашли.       Когда же Марисела на закате отыскала Flechazo в манговой роще лично, он не медитировал — он ждал её.       — Прикоснись ко мне, — с тихой угрозой сказала ему Марисела, — и не уйдёшь отсюда боле никогда.       В глазах Flechazo отразились тёмный восторг и тёплый закат.       — На меньшее и не рассчитывал, госпожа, — отозвался он бархатной улыбкой, оставшейся на её кончике уха.       Следующие несколько месяцев своей жизни Марисела помнила как в пьяном сне.       Flechazo и впрямь оказался послушником, чьи родители за непокорный нрав сдали его в самый глухой монастырь. Не знали только они, что монастырь тот магический, а магия только разожгла во Flechazo азарт. Старики-наставники же были даже рады, когда послушник изъявил желание остаться в Кабракане, и, помолившись, отбыли в свой монастырь без него.       Они занимались любовью в манговых рощах, и Марисела стонала так, что её аура невольно вызывала дожди, а с каскада волос у Flechazo лил пот. Его сильные руки обнимали её на земле, устланной мхом, и на шёлковых простынях в её императорских спальнях. Он целовал её кожу, мял, ласкал, кусал, выводил узор языком и вновь целовал. Любил её жёстко и нежно, долго, жарко, неутомимо. Поддавался ей, когда она глядела на него свысока, и срывал с неё рывками наряды, когда она выгибалась под ним.       Flechazo был молод и неопытен, но его яростный энтузиазм и выносливость компенсировали сполна. Его недостатки в умелых руках императрицы обращались в достоинства. Он учился у Мариселы и только у неё, а оттого внимал ей как единственной верной богине. Он овладел навыком исполнять её желания лучше, чем она могла бы делать это сама.       Они тайно гуляли по городу по ночам, и он обязательно приносил цветок алого гибискуса, который заправлял ей за ухо, точно заколку. Он называл её «синха» — львица, а она смеялась, не зная, что ответить, и поэтому просто его целуя.       Марисела открыла ему мир вседозволенности и не запятнанной муками совести страсти — мир, который он всю жизнь искал, ощущал где-то рядом, а целомудренные монахи пытались от него скрыть. Он же раскрыл в Мариселе умение доверять. Марисела не боялась его грубости, как боялась той при виде сильных людей, когда ещё была рабыней. Она получала наслаждение потому, что хотела его получать, а не потому, что не было права кому-то сильному отказать.       Он рассказывал ей легенды, какие слышал на своей родине: о парящих островах и летающих колесницах, сапфирах, упавших с неба, и богах с головами слонов. В отличие от горячего темперамента, который он не мог в себе уместить, голос у него был неспешный, чуть сиплый, вибрирующий в груди. И Марисела засыпала, им убаюканная, чувствуя, как он гладит ей волосы.       — Я мог бы боготворить тебя вечно, — признался он как-то ей.       — Я знаю, как стать бессмертными, — призналась она.       Он засмеялся в ответ, восприняв её слова как шутку.       Изредка, уставая, он начинал грустить. Тогда он уходил медитировать и днями мог не выходить из комнаты. А потом Марисела находила Flechazo в храмовой мастерской, где он вырезал из нефрита амулеты-фигурки. В монастыре, где прежде жил, он успел овладеть практикой заключения колдовской квинтэссенции в физические предметы.       Flechazo показал Мариселе, как наполнять аурой драгоценные камни и предложил позволить простокровкам, что живут в Кабракане, использовать магию с помощью инкрустированных камнями колец. Мариселе идея понравилась. Так люди получат причину работать на шаманов по своей воле — за магию, — и не попытаются её свергнуть в месть за убитого короля.       Они завтракали на крыше Храма. Потом вновь раздевали друг друга в укромных уголках у портьер, среди бела дня, рискуя быть замеченными в самый порочный момент. Они развлекались, приглашая в своё ложе девушек и парней из числа слуг, а потом хохотали, когда те возвращались к ним следующей ночью в надежде ощутить их пылающую любовь вновь. Они ни с кем не делились любовью. Могли показать, обогреть, приласкать. Но любить? Любили они только друг друга. И никто не мог между ними встать.       Flechazo удивительным образом видел в императрице то, что не видел никто. Чувствовал на уровне столь глубоком, какой остальным, похоже, был непостижим. Он сравнивал её дух с рубином, до краёв наполненным аурой, — не каждый способен впитать в себя силу, заключённую в такой.       Он мог.       Его взгляд становился мягким, а дыхание едва слышным, когда внимательно слушал её рассказы о детстве. О том, как Марисела родилась у наложницы, как отца казнили у неё на глазах, как мать плакала каждую ночь, рассказывая ей сказки о Первокровной, которая их вот-вот спасёт… О том, как мать не дождалась. Как Марисела нашла её холодное тело болтающимся под лестницей у Тронного зала, где прежде казнили отца. Как Марисела, заняв место матери, получила серебряный обруч наложницы на ногу и шрам от того серебра. От Flechazo пахло сандалом и специями, смесь ароматов успокаивала, когда он прижимал щёку Мариселы к своей груди, пока она плакала.       Увы, Марисела не могла рассказать о своём счастье с Flechazo кому-либо. Ни похвастаться, ни получить одобрительного кивка. Дядя Тихон любовь высмеивал, да и императрице негоже выставлять на всеобщее обозрение обольстительного прелестника-фаворита, который ещё вчера был простокровкой в пыльном монастыре. Его могли счесть за слабость, использовать, чтобы госпожу шантажировать, или банально убить. В анклаве и без того уже который месяц бушевала гражданская война, которую новая императрица никак не могла усмирить, ибо всё своё свободное время и силы тратила на новое чувство.       И всё равно она не заметила, как однажды грусть Flechazo взяла над ним верх.       — Мне тесно здесь, — сообщил он Мариселе, когда она поинтересовалась, почему он всё чаще скрывается от неё в медитациях. — Здесь хорошо, но мир ещё так велик!       Медитация была для него способом путешествий. Flechazo успел перенять у монахов не только аурное ремесло. Он жил дерзкой страстью, да, но в то же время по-юношески верил в гармонию мира. В то, что у каждого есть свой Дао — путь, и что избранный им путь обязательно должен быть справедлив.       Flechazo не желал остаток жизни быть Мариселовой тайной, но — и её императором, когда она предложила с замиранием сердца, он отказался стать. Он сказал, что мечтает о настоящих путешествиях и своей собственной семье на замену той, какая отреклась от него, отдав в монахи. Не желает он, видите ли, служить императором на благо других людей!       — Я прикажу тебя убить, — сорвалось с губ Мариселы.       Что-то сдавило у неё в груди. Испуг? Ужас? Злость? Она посмотрела на золотой ножной браслет с нефритовыми подвесками в виде львиц и гибискусов, который Flechazo преподнёс ей вместе с просьбой сбежать вместе с ним в Большой мир, и ей стало сложно дышать.       — Нет, я лично убью тебя!       Flechazo отказался стать её императором. Отказал. Ей. Своей госпоже. А потом ещё и поставил условие: либо власть, либо его любовь. Стрела, что разодрала Мариселово сердце в их первую встречу, будто провернулась в груди вновь. Её бросил в холод. Затем в жар. Перед глазами всё поплыло.       Flechazo продолжал смотреть на неё всё столь же чистым, обожающим взглядом, но оставался непоколебим. С вызовом глядел ей прямо в глаза.       — Однажды тебе тоже наскучит клетка, которую ты называешь своими владениями, — мягко, но уверенно сказал он.       — И что тогда? Нас обоих убьют? Нас обоих убьют! — Она схватила браслет и со всей силы швырнула о каменный пропитанной защитной аурой, пол. Нефритовые подвески разлетелись в осколки, оставив на браслете лишь острые золотые штыри, на которые были нанизаны. — Убирайся! Убирайся прочь из Храма, и чтобы никто тебя больше не видел здесь никогда! Если узнают, что ты был дорог мне и захотят убить, я первой убью тебя! Я клянусь! Ты не достанешься никому! Если не мне, и не миру вокруг!       Flechazo отвёл глаза.       — Я понял. Я подожду.       — Не дождёшься!       — Но буду ждать.       С тех пор дерзкого монаха в Храме больше не видели. Ещё недавно царившее в душе Мариселы счастье разбилось, как нефрит.              ✺✺✺             Съев мороженное, что оставил дядя, и выпив ещё бокальчик мескаля, Марисела вновь почувствовала себя чуточку лучше. Добрее. С улыбкой на губах она теперь вспомнила, что ночь ссоры с Flechazo вошла в историю Кабракана как «Красный Восход». Марисела вышла на улицы города и убивала каждого, кто попался ей на глаза, чтоб унять жгущие сердце разочарование и боль. Отныне люди знали, на что способна императрица Иш-Чель, и никто больше не ставил её власть под сомнение. Даже сам Flechazo, увидевший наконец, на что способна его госпожа. Увидевший, что он никто — она никогда не променяет его на свои владения.       Ох, как же было весело! Рядом с Flechazo, как от алкоголя, Марисела и впрямь становилась недостаточно зла. А теперь она владеет своим сердцем сама. Он не дождётся, что она выберет его.       — Нет, не дождётся, — повторила Марисела с улыбкой, потрепав Сип за ухом.       Но да хватит пить. В конце концов, Марисела и впрямь не могла позволить себе скучать. Мир не ждал. Поэтому она накинула полупрозрачную мантию из лотосового шёлка и отправилась в дядюшкины покои, которые соседствовали с её покоями и вместе занимали целый этаж крыла Великого Храма.       Обойдя галерею смежных комнат, она услышала шум за дверью, лишь уже когда повернула рубиновые ручки.       — …давай, давай, ну! На кол бы тебя простокровный!       Перед глазами Мариселы мелькнула, кудахча, курица и с глухим шлепком рухнула на пол.       Воцарилась тишина.       Марисела чуть не застонала вслух. В зале — дядиной парадной столовой — был накрыт стол к завтраку. Тихон теперь сидел над тарелкой, в которой руками срывал куриное мясо с варёных косточек. А перед ним, вместо разбежавшихся ныне слуг, расположились четверо советников. Как и все члены Совета, эти выглядели как почтенного возраста старцы, хоть и были более, чем на полтора века моложе Тихона и Мариселы. Однако императрица и её Верховный советник не могли позволить себе рисковать и иметь в окружении столь же могущественных шаманов, верно? Так что советники были слабее — а значит, и гораздо быстрее старели.       Тем не менее, несмотря на своё внешнее превосходство в возрасте, они родились гораздо позже Тихона и Мариселы, позже её восхождения на трон и Красного восхода и были воспитаны для служения, как в инкубаторе. В их глазах императрица Иш-Чель и Тихон Аргирос и впрямь были полубогами: как хозяева для щенков, которые за свою короткую жизнь не успевают увидеть старение человека и верят, что те бессметны. Конечно, те, кто был помоложе, вроде предавшего Мариселу Бадара, ещё порой сомневался в богоподобности Иш-Чель, но с возрастом даже шаманы становились консервативны и суеверны.       С одной стороны, Мариселе нравилось быть хозяйкой. С другой, было тоскливо и одиноко. И её жутко бесило, когда эти «малолетние» старики, как сейчас, вели себя словно хромые дети.       За неимением возможности продолжать свой привычный образ жизни в нынешней политической ситуации, следить за работой простокровного народа на алмазных шахтах, собирать налоги, отчитывать прачек… старички, очевидно, решили развлечься и устроить куриные бега. Куда-то же всё равно надо девать аурных куриц, оставшихся от сгинувшего Супая?       Как раз в тот момент, когда Марисела вошла, очередная гонка подходила к концу. Четверо советников, самые дряблые из оставшихся ныне, с косматыми седыми копнами и в домашних халатах кричали, подгоняя своих пернатых. Курица, что вырвалась в забеге вперёд заголосила, когда вторая за ней клюнула её в зад, а третья от переизбытка эмоций издала влажный, испуганный клёкот и — взорвалась, облив лица советников аурой и оставив после себя чернильное мокрое место.       Три выживших курицы так и продолжали вопить, когда вошла Марисела. А вот советники забыли о своём развлечении, и, как их с детства учили, пали ниц, уткнувшись в пол лбами и приветствуя императрицу.       — Ваша Всемудрость!       — Ваша Радужность!       — Иш-Чель, как вы…       — Вон. — Оборвал их Тихон, даже не прожевав мясо, когда на них шикнул. Без церемониальной вежливости, какую приберегал для официальных бесед на людях. — У нас с Иш-Чель важное дело.       Засуетившись, кланяясь, советники поспешили удалиться.       — Десерт в кабинете, — напоследок шепнул лишь Тихону один, Фредерик, открыв на ходу мини-портал и взмахом руки вышвырнув в него куриц.       Марисела вскинула брови, но ничего не сказала.       — Садись, ешь, — пригласил Тихон, когда они остались наедине. — Тебе надо восполнять силы, чтобы твоя магия побыстрее вернулась.       Зал парадной столовой тоже был залит солнечным светом, и Марисела всё ещё не протрезвела до конца, так что не стала спорить. Ей всё ещё чудилось, что поцелуи Flechazo где-то рядом, на её коже, и сколько бы Марисела не злилась на него до сих пор, воспоминания о нём и до сих пор согревали ей сердце.       Поправив на плечах шёлк, Марисела опустилась в кресло за стол, напротив Тихона.       — Мне было скучно, — пожал тот плечами, когда она покосилась на оставшуюся от курицы аурную кляксу. — Думал, ты не придёшь. Они меня развлекали.       — А я думала, эти четверо будут рыдать. А остальные попытаются договориться с повстанцами, чтобы меня прирезать.       — Из-за чего? Того, что ты лишилась магии?       Марисела кивнула, потянувшись за миской с печёным бататом. Тихон хрюкнул от смеха, чуть не поперхнувшись костью, которую обсасывал.       — Технически советники не знают, что ты без сил, Мари. И для этого я и здесь. Чтобы направлять дела в нужное русло. — Обглодав куриную ножку, он бросил кость на блюдо. — Да, ты не дала отпор Первокровной в Тронном зале. Но ведь она тебя и не убила. А почему? Правильно, потому что не могла. Такова правда, какой её все в Храме сейчас и знают, какой я её сделал. Ты по-прежнему сильнейший шаман в нашем анклаве, и даже Первокровная оказалась по сравнению с тобой просто пустышкой. Ты великодушно сжалилась над Лоретто и позволила им с Елисеем уйти живыми, чтобы не пугать и лишний раз не подстрекать их смертями и без того сошедших с верного пути горожан-повстанцев. Ты позволила Лоретто и Елисею дожить свои последние дни в тени и умереть тихо. Вот, насколько ты милосердна к потомку Монтехо и своему предку.       Слушая, Марисела размазывала золотистый батат по тарелке. Раздумывала, молчала. Алкоголь переставал действовать, и солнце за окном будто становилось холоднее. Браслет же на ноге, наоборот, будто нагрелся на солнце и кожу жёг.       — Эти двое сбежали из анклава, — заметила Марисела. — Они прошли защитные чары. Благодаря аурным амулетам я это почувствовала даже без своей магии.       — Ну и хорошо, значит, и не вернутся! Пусть Первокровная и впрямь сильна, как утверждали слухи. Мы в этом убедились. Но ещё мы убедились и в том, что у Лоретто явно от возраста мозги стухли. Влюбиться в Елисея Монтехо? Ради него сдаться в плен дикарям? Сбежать с ним в одиночку в Митнал, чтобы там во тьме что, потеряться и никогда оттуда не выйти? Два роковых любовника, тьфу! Они сдохнут, Мари. Мятежники без них зачахнут. Мы наведём порядок, и всё будет снова в нашей власти.       Марисела подняла глаза на дядю. Тот с улыбкой причмокнул, сам теперь глуша вино и добрея от него.       — Не произноси никогда больше имя Лоретто Тэйен при мне, — сказала Марисела, наблюдая за дядей. — Этого ублюдка… Его… Её. Неважно. В любом случае это ублюдок.       — Мари…       — Нет, это же неправда! — воскликнула она, оттолкнув батат от себя. — Ублюдок не может быть Первокровной, дядюшка! Наверняка есть кто-то ещё, кто стоял за Елисеем… Мы с этой шаманской Монтеховской подстилкой не можем быть родственниками. Первокровная мне родня, моя мать, бабка, прабабка… они тщательно хранили нашу родословную! И та Первокровная, что являлась ко мне в детстве однажды… это не Тэйен.       Отставив бокал, Тихон серьёзно посмотрел на неё.       — Это Тэйен.       — У нас нет доказательств. Может, Первокровная где-то ещё скрывается, помогает ублюдку, но…       — В библиотеке, где мы схватили Елисея в день бунта, всё было в крови. В том числе в крови Лоретто, когда куратор Елисея дрался с нашими стражами, что пришли за Монтехо. Помнишь?       Марисела повела плечом. И да, и нет.       — Так вот, — продолжил Тихон, — я приказал сделать анализ той крови в аурных лабораториях. Лоретто Тэйен — твоя родня, Мари. И Лоретто Тэйен Первокровная. Точка. Если уж на то пошло, из вас двоих больший ублюдок ты. Чище крови Лоретто я ни разу не видел. Уж не знаю, с кем из простокровок спали твои прабабки и прадеды те сто с лишним лет, что разделяют тебя и Лоретто, но даже в твоих жилах есть примесь простокровок. В моих тем более. Лореттовы же гены как из учебника. Как у истинного коренного шамана. Благодаря чему, очевидно, этого куратора не берут многие болезни, у него развита интуиция и связь с природой… Его тело буквально создано выживать в местной природе. Создано для ауры.       Марисела сглотнула. Теперь ей вдруг стало холодно. Зря она нацепила столь лёгкий наряд из желания перед самой собой покрасоваться.       — Кстати, может, поэтому Лоретто и находит Елисея столь интересным? — хохотнул Тихон, положив в рот финик. — Если верить учебникам, которые ты ещё не скормила своим ягуарам, коренные шаманы наших земель ведь когда-то, тысячелетие назад, были кочевниками, что прибыли… из Сибири, а? Там ныне живут славяне. Имечко Елисея, поди, пробуждает в Тэйен… хм, как это назвать? Генетическую память? Генетическую ностальгию? — В глазах дяди блеснул недобрый азарт. — Может, вообще стоило тогда мне попытаться его соблазнить в Горячих Источниках, не тебе? У нас с твоим отцом была тётка, которая одно время жила в Российской империи, знаешь. Она и надоумила нашу мать назвать меня Тихоном, чтоб её.       — Ну хорошо хоть Елисей с Лоретто размножаться не могут, — заметила Марисела. Сама удивилась, как внезапно её голос поник. — Не хватало мне Первокровных ублюдков ещё.       Дядя как-то странно хмыкнул ей в ответ, но ничего по этому поводу не сказал. Он начал болтать что-то ещё, что-то о том, что надо восполнить ряды советников, пока время есть, но Марисела уже не слушала. Опустив голову, она глядела на свои ноги, на золотой браслет на щиколотке… она ненавидела этот браслет. Как и Flechazo, который его подарил, чтобы в итоге от неё уйти.       — А думаешь, Лоретто ублюдок… правда не мог? — спросила наконец Марисела, подняв глаза на дядюшку вновь. — Убить меня в смысле? Думаешь, Первокровная меня всё-таки любит, поэтому руку не подняла?       Тихон уставился на Мариселу как-то растерянно, будто не понимая, шутит она или нет. Затем на его испачканных куриным жиром губах вдруг проступила усмешка.       — Любит? Не смеши меня, Мари. Ты не выспалась, что ли? Первокровная любит Монтехо. Кто в здравом уме по доброй воле может любить Монтехо? Очевидно же, Первокровная не захотела тебя убивать лишь потому, что в моменте была одержима Елисеем. Просто забыла о тебе! — Вытерев губы салфеткой, Тихон улыбнулся племяннице чуть более ласково. Но в его взгляде она всё равно уже давно не видела искреннего тепла, будто его давно притомила жизнь. — Никто на земле не будет знать и любить тебя так, как я, Мари.       Марисела промолчала, подумав вдруг, что после Flechazo — да и до него — она в принципе не видела ни в чьих глазах, устремлённых на неё искреннего тепла. В материнских, может? Но она помнила её плохо. В глазах Сип и Инти? Нет, в их чёрных бусинах глаз было хищное обожание, не нежная любовь.       — Ой. только не говори, что ты теперь ревнуешь Елисея к Лоретто. — Голос Тихона вырвал её из размышлений. — Хотя злость — это хорошо, с ней ты полезнее, чем без неё.       — Я ухожу. — Не глядя на дядю, Марисела поднялась из-за стола.       — Что бы ты сейчас не задумала, ничего такого не делай. — Не сдался Тихон, бросив ей вслед. — Просто отдохни, пока силы не вернулись к тебе. Жди. Как жду я. Простокровки сами друг друга перебьют скоро. Помнишь этого… Гонсало? Сыночка Гаспара и Жозефины, последнего сидевшего на нашем троне, которого ты отравила? Помнишь, как Гонсало пытался вернуть себе власть? Старался, суетился, собрал народ, который так же, как нынешний Кайл, пытался поджечь стены нашего Храма? И чем всё кончилось? Кто-то из его же последователей его и пырнул кинжалом в толпе. Началась стычка. И все сами перебили друг друга, а потом ещё и тебе славу приписали, якобы ты спалила их аурным огнём, одним щелчком пальцев.       — Я спалила их трупы, — отозвалась Марисела, направляясь к выходу, перешагивая пятно от взорвавшейся курицы. — А этого «кого-то», кто прирезал Гаспара и начал резню, подослал ты.       — Ну так теперь у нас вместо него Елисей!       — Но в тот раз у нас не было Первокровной!       — Первокровная тоже наша, Мари. Думаешь, Монтехо с Лоретто сработаются? Думаешь, Лоретто, как шаман, сейчас на что-то способен? Любовь губит людей, дорогая моя. Делает уязвимыми. Медлительными. Сговорчивыми. Лоретто пойдёт на всё, чтобы защитить Елисея, даже умрёт. Да однозначно умрёт. От руки Кайла или ещё кого. А ты отдохни и другими делами займись.       Раздражаясь всё пуще, Марисела обернулась, собираясь спросить, на какие дела дядя намекает уже не впервой, что может быть важнее, чем сберечь их с ним власть? Но встретившись с ней взглядом, всё сидя за столом в окружении полупустых тарелок и обглоданных костей, Тихон лишь кивнул на двери, что ведут в его кабинет.       — Тебя ждёт десерт, — сказал он. — Я подобрал одного шамана из наших шаманов, из ныне юных. Из которого при желании можно воспитать прекрасного верного нового советника на замену тех, которые в последнее время, как ты выражаешься, сдохли.       — Из юных? Он выглядит лет на девяносто?       Тихон улыбнулся:       — Нет.       Если б её кто-то спросил, Марисела, пожалуй, не смогла бы ответить на вопрос, почему последовала предложению дяди и пошла в итоге к кабинету. Почему она вообще всегда его слушала? Потому что он был её последним и единственным связующим звеном с матерью, отцом, зыбкой верой, что у неё есть семья и вообще кто-то, кому в этом мире она правда небезразлична? Потому что за триста проведённых бок о бок лет никто не знал — и уже не смог бы узнать — Мариселу так же хорошо, как дядя, а значит, и доверять она могла только ему? Или просто потому, что он знал, как им обоим выжить? Сохранить власть?       В любом случае, Марисела вошла в кабинет. И замерла, на миг растерявшись.       Здесь было сумрачно и пыльно, хоть и просторно. Стоял один единственный тяжёлый стол, с одной стороны которого имелось похожее на чёрный дубовый трон кресло хозяина кабинета, а с другой — небольшая скамья для подчинённых, которые приходили с докладами или получали выговоры. На столе ни бумаг, ни книг, только — для красоты — старые свитки, покрывшиеся пылью лет так двадцать назад.       Однако вовсе не давно знакомая пыль застала Мариселу врасплох. На скамье, поджав ноги, нахохлившись и как-то будто боясь, и впрямь сидел юный шаман. Ему было не больше восемнадцати. Он был в светлом халате, какие носили в аурных лабораториях, и в огромных очках, за линзами которых его и без того круглые от тревоги глаза выглядели ещё больше.       Что-то шевельнулось у Мариселы в груди. Не светлое и не чистое, нет, а наоборот тьма и горечь, какая выжгла последний тоскливый свет.       — Привет, — улыбнулась Марисела и поправила на груди полупрозрачный наряд. — Тебя зовут Фарис, верно?       Фарис вытаращился на Мариселу как на уже брошенный в него нож. Он вжал голову в плечи сильнее прежнего, весь подобрался, но не посмел шевельнуться. Только кивнул.       Марисела улыбнулась шире.       Нет уж, она не будет просто ждать. Пусть Лоретто с Елисеем умрут, как говорит дядюшка, но умереть они должны исключительно от рук Мариселы, как и все её заклятые враги. Они не достойны умирать тихо! Или вместе! Или веря в любовь!       Марисела отомстит Первокровной за всё — за предательство, за то, что держался в тени все эти годы, за ложь. За то, что, живя в её Храме весь последний год, Лоретто вздумалось её дурачить, прикидываясь обычным библиотекарем, и убедить её отдать Елисея ему в ученики. За то, что Лоретто, её, как оказалось, кровь, предаётся утехам с Монтехо! Предпочитает Монтехо в качестве семьи, не её! Рискует бессмертием ради их заклятого врага всего их рода!       Марисела привыкла управлять своей системой. И Лоретто Тэйен не будет частью её системы никогда.       Фарис продолжал на Мариселу таращиться, нервно вертя в пальцах краешек своего халата. Сложно было понять, что именно его пугает: племянница Тихона, неизвестность или ситуация, в которой, как Мариселе было известно, он заперт в Великом Храме наедине с ней и неизвестностью. Без возможности побежать к тем самым Монтехо, к девчонке Арьане, сводной сестре Елисея и Кайла, в которую, как сообщили шпионы, Фарис имел дурость влюбиться.       — Как я рада встрече, Фарис, — проворковала Марисела. И, нацепив на лицо маску самую невинную из имевшихся, подпорхнула, чтобы сесть на скамью рядом с ним. — Скажи, cariño, что бы ты предпочёл? Умереть самой мучительной смертью из всех прямо здесь и сейчас? Или войти в историю?