Браслет прядей вокруг кости моя

      Зимние сумерки наступили на город чернью: такой, что душит и клубится, кажется, будто всё укутано тканью. На другой стороне улицы уже вспыхивают фонари, показывая больше силуэтов агентов ФБР, которые торжественно маршируют наружу, но каждый из них подавлен/печален в ожидании того, что ещё они увидят этой ночью. Для экономии времени и транспорта, старшие группы садятся в патрульные авто, дабы быстрее добраться до места происшествия, исключением является Прайс, кто едва различим в складках тьмы, когда он ворчит на свою команду криминалистов-аналитиков, как училка, которая загоняет учеников в школьный автобус.       Уилл выглядит более бледным и измождённым, ему уже всё равно, куда идти, лишь бы быть рядом с Ганнибалом, когда он бесцельно плывёт к ближайшей машине в каком-то бездумном трансе, борясь с искушением вцепиться в пальто доктора, чтобы не потерять. Последний, кажется, в силах ощущать эту потребность без подсказки, потому кладёт руку на плечо Уиллу и оставляет её там, периодически поглаживая большим затылок и отпуская лишь для того, чтобы придержать дверь машины и пригласить парня внутрь, затем — сесть следом за ним, но не вовремя — Скиннер вцепился в ручку, дабы тоже пролезть внутрь.              — Найдётся место ещё для одного? — по-совиному моргая в темноте. Несмотря на то, что никто не пытался остановить утырка, его тон странно обвиняющий, будто думает, что ввязывается в драку, а не спросил можно ли поехать вместе.              — Как видите, — спокойно отвечает Ганнибал.              Тот хмыкает в знак согласия, и доктор вежливо отодвигается в сторону, чтобы освободить больше места. Затем, поскольку его ноги слишком длинные, дабы должным образом уместиться в тесном пространстве, он сильнее выпрямляет спину, как кошка, и кладёт кисть плашмя на обивку — достаточно близко к ладони Уилла, так, что кончики их указательных соприкасаются.              — Привет, Джек, — добавляет агент, заметив, что тот маячит снаружи. — Присоединишься?              Названный, кто до сих пор расхаживал по парковке, как солдат в марше, выкрикивал приказы разным стажёрам, наклоняется и просовывает голову в окно:              — Конечно, почему бы и нет. Я впереди. Ты тут один что ли?              Уилл выпрямляется, после оглядывает объединённую тушу Ганнибала и Скиннера, чтобы показать, что нет.              — Ах, извините, я не заметил вас, — Уилл кивает, и Джек добавляет довольно бесцельно, — в этом проблема работы зимой. Чертовски рано темнеет.              — Наверное.              — У тебя всё в порядке?              — В порядке, — шатен парирует, с неловкостью осознавая, как костлявые уши Скиннера практически начали хлопать от любопытства при намёке на то, что с ним, возможно, что-то не так. Детектив одобрительно фыркает через окно, и Уилл многозначительно добавляет, — мы готовы, когда ты готов.              — Тогда ладно. Отлично! Поедем же.              Обойдя машину, он забирается внутрь, впуская порыв ледяного ветра, от которого освежитель воздуха начинает безумно звенеть, словно внезапно ожил. Водитель, молодой и недавно назначенный офицер, кто явно переживает из-за того, что оказался ответственным за вождение самых престижных сотрудников ОГПС, довольно вымученно улыбается и немедленно глушит машину. Джек громко вздыхает, и водитель спускает воду, после снова заводит двигатель и тут же снова глушит; в этот момент Джек издаёт довольно великолепный звук раздражения, который включает в себя одновременное выдыхание сквозь зубы и ноздри, как будто кто-то задувает свечи на гигантском торте.              — Мне очень жаль, м-р Кроуфорд, — говорит водитель, кто, похоже, готов упасть в обморок от унижения.              — Ага, поторопись. С такой скоростью Скульптор закончит восьмого ещё до того, как мы доберёмся. И не мог бы ты закрыть окна? А-то Грэм сейчас вылетит в одно из них от ветра.              — Мне очень жаль, м-р Грэм.              — Пристегнись, Уилл, — властно командует Кроуфорд.              Тот игнорирует, после прижимается лбом к стеклу, и, решившись, протягивает руку, дабы коснуться терапевта, чуть ли не вздрагивая; Ганнибал немедленно придвигает ладонь ближе, и Уилл недолго колеблется, прежде чем повторить манёвр, ибо охвачен трепетом от прикосновения — мягкое и тайное, скрытое от других. Ганнибал вообще чувствует? Его профиль в темноте кажется привычно непоколебимым, непроницаемым и бесстрастным, как мрамор с выточенными углами и гладкими плоскостями; и всё же, не равнодушен ли? Такая маленькая часть, кончики пальцев, настолько мала, что даже странно об этом размышлять…              — Проверь зеркала, агент Бреннан, — громко рычит Джек. — Иначе прямо отсюда поедешь в автошколу.              — Да, молодой человек, смотрите на дорогу, — добавляет Скиннер с ненужной злобой.              — Сэр, — жалобно произносит агент.              Уилл встречается с ним взглядом в зеркале заднего вида и ободряюще улыбается, пытаясь представить, какие разговоры он будет вести со своими друзьями в кафетерии после этого. «О, Боже», — вероятно, скажет он, — «не поверите, что за ночь у меня была. Этот сварливый старый пердун Джек Кроуфорд не переставал меня отчитывать. И Уилл Грэм постоянно выглядел полумёртвым сзади…», хотя невозможно представить, что он мог бы сказать о Ганнибале. В отличие от Джека и Уилла, коих легко определить по их самым грубым чертам, Ганнибал — человек из противоположного зала, обладающий завидной способностью существовать одновременно как разные версии самого себя — это поражает наблюдателя и не поддаётся никакой классификации. Итак, Джек будет сварливым, Уилл будет бледным и плохо выглядящим, а Ганнибал будет… Кем? Бросив иной взгляд украдкой на его профиль, агент испытывает непреодолимое желание положить голову тому на плечо, и ему приходится намеренно снова отвернуться к окну, прежде чем он сможет сделать что-нибудь настолько глупое и постыдное.              — Нужно добраться быстрее, — Скиннер, похоже, забыл, что его роль маловажна по сравнению с остальными в авто. — Местные копы наверняка в шоке. — Джек мрачно хмыкает, пока Скиннер поворачивается к терапевту, — я слышал, там — всё кошмар, д-р Лектер. — Как бы исключив Уилла как присутствующего здесь, с ними. — Очевидно, там такой беспорядок.              — Полный, — Джек бурчит, опередив Ганнибала в ответе. — Смотри в зеркала, Бреннан. Свидетели в шоке, жертва разодрана. Гораздо хуже, чем предыдущие. Видимо, Скульптор меняет стиль — придётся покопаться, Уилл.              — Да, тебе нравится копать, м? — мурчит Скиннер, будто названный какой-то суперхорёк. Он просто пожимает плечами и отказывается отвечать, а Скиннер ждёт, пока Джек не начнёт ругать Бреннана за то, что он чуть не проехал на красный свет, дабы добавить вполголоса. — Интересно, он оставил ещё визиток для тебя?              — Уверен, для нас всех, — Ганнибал режет, перемещая свои пальцы ещё, пока кончики не окажутся плотно прижатыми к Уиллу, вместо того чтобы время от времени соприкасаться. Грэм, пристально смотрящий в окно, снова вздрагивает, затем, после небольшой паузы возвращает давление. — Особенно если не было установлено, что визитная карта предназначалась Уиллу. Откуда подобный уровень убеждённости?              Скиннер смущённо прочищает горло.              — Ну, очевидно, я не знаю наверняка…              — Нет? Тогда на каком основании следуют догадки?              — Ну… Я имею ввиду, сообщалось, что…              — О, понимаю. Скажите, м-р Скиннер, вы часто обращаетесь к «Сплетнику» как к оракулу?              — Так, — огрызается Джек, отворачиваясь от Бреннана, кто тут же откидывается на спинку, как человек, которого отвязали от столба для порки. — Я не хочу больше слышать ни слова об визитке; мы даже не знаем, что она принадлежала Скульптору. И связывать её с Уиллом совершенно безответственно.              — Мы должны, по крайней мере, провести тесты, — напыщенно заявляет Скиннер.              — Тесты уже были проведены. Безрезультатно. — Джек ворчит, и ворчит, и ворчит, — даже печать¹ популярна, и у меня такая имеется.              — И у моего врача, — говорит Уилл, чувствуя, что должен поддержать. — Она также не любит альф: может быть, нам стоит допросить и её?              — Какое отношение здесь имеет неприязнь к альфам? Если ты не заметил, он нацелен только на омег.              — Потому что Ричард Блэк… — Скиннер поднимает брови. — О, забудь, — обрывает Уилл. — Сходи как-нибудь и прочитай отчёт.              После младший осознаёт, что у частного детектива Эндрю тоже была схожая визитка, что, ух, напоминает ему об Эндрю, потому он снова погружается в задумчивое молчание, прерываемое лишь ворчание детектива время от времени «Зеркало, поворотник, сигнал… Ради всего святого, что с тобой? Сынок, ты что, тупой?», пока они наконец не приезжают и не занимают место в очереди из машин ФБР. Ганнибал продолжает касаться мальчика, когда авто останавливается, на сей раз полностью накрыв его кисть, и младший колеблется пару секунд, после осторожно двигает фалангой в робком поглаживании, затем дверь вдруг раскрывается, и им снова приходится нырнуть в мрак и ледяную сырость. К данному временному моменту, небо, ранее чернильное и траурное, окрасилось алым горизонтом и последними угасающими лучами солнца и выглядит так, словно в нём образовалась глубокая рана, когда свет утекает, а тьма готовится поглотить то немногое, что ещё цепляется за жизнь.       «Не хочу этого делать», думает Уилл с резким приступом дурного предчувствия. Его нежелание настолько яркое, что кажется острым и колючим, почти болезненным — о что можно порезаться, если прикоснуться, хотя это бессмысленно, учитывая, что не сбежать. Есть часть, что продолжает лепетать «я не вынесу», но у него нет выбора, кроме как терпеть, и никогда не было, потому Уилл молчит. Ничего не делает. Будто бы есть значение… Не особо. Снова нужно просто заставить себя пройти через это.              \\\              Тело лежит на безлюдном участке пустоши за чертой города, и, хотя с момента его обнаружения прошло всего несколько часов, место происшествия уже погружено в бурлящий, пенящийся хаос из фургонов журналистов, полицейских, машин ФБР и различных нездоровых зрителей и ценителей ужасов, которые слетаются на картины насилия, как мотыльки на пламя. Уилл слышит, как кто-то кричит «Вернись! Вернись!» — как из громкоговорителя, их голоса потрескивают и искажаются статическими помехами, и лица освещаются, как кривые фонарики на Хэллоуин, мерцающими огнями скорой помощи и патрульных машин. Воздух густеет от страха и предвкушения, доводя толпу до исступления, и лихорадочное давление этого заставляет Уилла начать паниковать. Внезапно он перестаёт понимать, где Ганнибал.              — Ради Бога, это же настоящее столпотворение, — рычит Джек. — Какого черта безопасность нулевая? Они должны были вызвать нас с самого начала.              — Городские копы, — презрительно мурчит Скиннер. — Они никогда не признают, что не правы в чужой сфере.              Уилл игнорирует их и начинает оглядываться по сторонам в более отчаянной попытке найти доктора, после слегка напрягается, когда одинокая фигура на краю толпы зевак умудряется привлечь его внимание. Прошли месяцы с тех пор, как он видел его в последний раз, но удивительно цепкая память Уилла вызывает укол узнавания и заставляет его приглядеться внимательнее, прежде чем неожиданно похлопать Джека по руке.              — Вон, — резко, — смотри.              — Куда?              — Туда. Парень в черном пальто: разве это не тот же самый, кто был на месте преступления, когда мы нашли пятого?              — Где?              — Да вон же. Ты знаешь. Его зовут Мэтью Браун.              — Мэтью Браун? — удивлённо переспрашивает Джек. — Где? — Он вглядывается в темноту, и Уилл, тоже напрягшись, немедленно испытывает прилив беспокойства из-за того, что пространство, где стояла фигура, теперь необъяснимо пусто.              — Это невозможно, — восклицает. — Он был прямо там.              — Ты уверен?              — Ну… Нет, — признается Уилл после паузы в несколько секунд. — Не совсем.              — Я пока никого не вижу, может, ты ошибся, Уилл, честно, не думаю, что можно так быстро спрятаться. — тот с несчастным видом кивает, и Джек, который явно больше озабочен всем остальным, что нужно сделать, добавляет, — я скажу Джеймсу, чтобы он проверил толпу, но сейчас нужно поговорить с комиссаром. Встретимся за кордоном через пять минут, хорошо?              — Хорошо, — говорит Уилл, не до конца удовлетворённый, но неспособный остановить детектива. Он во второй раз вглядывается в темноту, пытаясь определить, была ли эта фигура там когда-либо на самом деле или это просто игра света, прежде чем резко обернуться, услышав, как кто-то зовёт его.              — Эй, это Уилл Грэм! — кричит кто-то. — Это Уилл Грэм, вон там!              Голос достаточно чистый и пронзительный, чтобы возвышаться над всеми остальными: и краем глаза Уилл замечает знакомую прядь алых волос, которая сигнализирует о присутствии Фредди Лаундс. Наклонив голову, он поворачивается и быстро идёт за Джеком в направлении полицейского кордона — несмотря на то, что это последнее место, куда он действительно хочет идти, но на полпути в Уилла почти врезается коп, как скала, готовый придавить агента. Младший раздражённо выдыхает, а мужчина хмурится и скрещивает руки так, словно невербально угрожает, хотя младший точно видит, что его суровость — фальшь. Уилл полагает, что коп крайне не хочет здесь находится, ибо его типичные занятия —дорожные преступления и мелкие кражи, а мясо, матюки и голые органы — чересчур. Часть его хочет отвести человека напротив в сторонку и заверить, что все они сейчас испытывают то же самое, что, в независимости сколько каждый из них видел расчленёнку, отвращение каждый раз как в первый. Хотя, из всех мест, выбранных Скульптором, это — особенно мрачное и пустынное, более чем достаточно, чтобы оправдать очевидное беспокойство офицера? Оглядываясь сейчас на выжженные участки грязи и груды щебня, Уилл невольно вздрагивает. Вряд ли когда-нибудь найдётся приемлемая точка для жестокого убийства; и все же нельзя отрицать, что это действительно ужасное место для смерти.              — Чёрт возьми, приятель, — голос копа звучит натянуто от беспокойства, будто он готов сорваться. — В чём проблема? Отойди. — Затем он вглядывается пристальнее, прежде чем побледнеть и смущено кашлянуть. — Ах, мне очень жаль, м-р Грэм. Я вас не узнал.              — Всё в порядке, — машинально. — Вы делаете свою работу.              — Вы совсем не похожи на свои фото, — настаивает офицер, защищаясь; и, хотя Уилл знает, что он пытается оправдаться, всяко ощущение довольно странное — словно агент маскируется под подделку самого себя, кто достаточно убедительна на расстоянии, но недостаточно хороша, чтобы обмануть зрителя вблизи; скорее похоже на эффект жуткой долины в плохой компьютерной анимации. Он приподнимает ленту, чтобы Уилл мог занырнуть под, после добавит с явным унынием. — Ваша работа важнее.              Детектив вздыхает в молчаливом согласии, затем неохотно пролезает внутрь, осознавая некую сюрреалистичную деталь, что кислород по эту сторону ленты отличается по качеству, обжигает горло и наполняет рот горьким металлическим привкусом. Конечно, это нелепо, ведь данное чувство возникает всегда, когда он переходит из относительной безопасности нормального мира в угрожающую извращённую опасность тёмной стороны, и Грэм просто не может не чувствовать облегчение, когда Джек появляется из тени несколько секунд спустя, тогда его дыхание выравнивается маленькими облачками, когда тот выглядит как призрак в своём тёмном длинном пальто. Внезапно молодой офицер торопливо подбегает с зонтиком, дабы прикрыть пару, и Джек нетерпеливо отмахивается от него.              — Куда подевался Ганнибал?              — Он тебе сейчас нужен? — шатен пожимает плечами, внезапно смутившись, и Джек машет рукой в сторону машин скорой помощи. — Я попросил его взглянуть на парня, кто обнаружил тело, малой в шоке — совершенно бесполезен в качестве свидетеля, пока не успокоится. — Уилл снова пожимает плечами, не придумав ничего лучше, и Джек колеблется, затем по-доброму кладёт руку ему на плечо. — А что? Я мог бы попросить кого-нибудь привести его сюда?              — Нет, — Уилл правда нуждается в нём, но ни за что не признается, ибо может показаться слабым или некомпетентным. — Спасибо. Всё хорошо.              — Уверен?              Если говорить откровенно, то «хорошо» — последнее, что чувствует агент, ни физически, ни мысленно, но он качает головой, показывая, что с ним всё в порядке, и тогда старший хлопает его по плечу повторно, а после ведёт по узкой тропинке, что усеяна обломками кирпича и остатками опавших листьев. Начался сильный дождь, и капли задают мрачный монотонный ритм, что барабанит по земле и рикошетит от капотов автомобилей, вода сбивает кудри Уилла с лба и вынуждает его постоянно убирать их с глаз. Хотя, влажность приносит облегчение и помогает остудить ощущение липкости и духоты, что окутывает его с тех пор, как он покинул ФБР, несмотря на отвращение, погода никак не способствуют разгону толпы. «Ну, разумеется», — мрачно думает он, — «люди хотят поглазеть. А потом рассказывать, что были тут лично». «Я был на месте в ту ночь, когда нашли труп от Скульптора. Я видел, и видел вблизи!»              — Давай, Уилл, — зовёт Джек, — сюда.              Мёртвые омеги, или правильные будет сказать, что от них осталось… Повсюду разбросаны криминалисты, они сбиваются в кучу, бледные и призрачные, как привидения в своих белых комбинезонах, и агенту кажется, что они молча оборачиваются, один за другим, чтобы посмотреть на него, когда тот проходит мимо. Уилл ловит взгляд одного, его немота и застывшее лицо сбивает его с толку, словно он сейчас гуляет по музею ужасов. Какая-нибудь выставка с названием «Агония» или «Экзистенциальный ужас»: что-то, что получило бы восторженные отзывы за грубость и бескомпромиссность, и что критики похвалили бы за священное, нежное изображение жизни и смерти.       К этому времени Уилл достигает конца тропинки и зависает на несколько секунд, внезапно передумывает, не желая увидеть то, что там его ждёт, пока, наконец, не почувствует, как старший мягко, но уверено подталкивает его. Сцена снова меняется, она больше не прозрачная и энергичная, она ощетинившийся судебно-клинической эффективностью расследования ФБР, что точно знает, что делать и как это делать, и работает по расписанию со всей механической работой, как у фабрики по производству мёртвых: поднятые брезенты, горящие лампы на штативах, запах крови, капли дождя, что стучат по каждой поверхности, как пули. Фотограф-криминалист сидит на корточках справа от Уилла, и каждый раз, когда срабатывает его камера, раздаётся резкий и жужжащий гул. Лица людей, освещённые противным светом крановых фар, из-за чего туман кажется тлеющим, и, несмотря на эффективность, парню ещё мерещится, что каждое лицо, что он видит, застыло в ужасе. Пронзительный вой сирен теперь почти оглушителен, мешается с криками и время от времени скрежетом полицейского кордона, и Уилл быстро проводит рукой по лбу в отчаянной попытке сфокусироваться.              — Ты глянь! Имею ввиду, гляди. Скажи мне, что это не он.              Уилл делает глубокий вдох, осознавая, как Джек смотрит на него — и теперь все смотрят — и сосредотачивается на том, что он должен просто забыть обо всех и тупо пялится: на последнюю инсталляцию Скульптора. Он опускается на колени, дабы рассмотреть, борясь с волной тошноты от запаха и вида, пытаясь не обращать внимания на то, как пот стекает по его спине ужасным, липким потоком.              — То же, что и остальные? — резко спрашивает он. — Никаких признаков сексуального насилия?              — Мы узнаем наверняка при вскрытии, но изначально — нет.              — Увечья гораздо серьёзнее, — добавляет тем же бесцветным голосом. — Он сорвался.              — Почему?              Уилл хмурится, прикусывает губу, прежде чем ответить.              — Потому что то, что он делал раньше, не приносит такого же удовлетворения. Видишь, какие глубокие разрезы? — проводит пальцем по зияющим порезам на животе, затем ненадолго закрывает глаза. — Ранние ранения были более методичными, более обдуманными. Помнишь, как я подчёркивал перформативные аспекты? Это было похоже на то, что он работал над достижением определенного эффекта.              — Тогда как сейчас? — подсказывает Джек.              — Сейчас он разрабатывает собственный почерк. В них есть спонтанность, чего раньше не было.              — Так что же это значит, м-р Грэм? — спрашивает один из офицеров.              Уилл замолкает ещё на несколько секунд, а когда, наконец, заговаривает снова, его голос полон дурных предчувствий.               — Это значит, что он понял, что ему нравится.              Толпа тут же тревожно рокочет, но Грэм игнорирует их и смотрит на жертву, молодую женщину-омегу за светло-русыми волосами и небесно-голубыми глазами. Невзирая на кровавую бойню ниже её груди, само лицо выглядит странно-умиротворённым. Она могла бы отдыхать, лежать на спине и смотреть на звёзды, и он жаждет протянуть руку и закрыть ей глаза, если бы не осознание того, что команда криминалистов не позволит ему прикоснуться.              — Никаких следов борьбы. Никаких ран, нанесённых при обороне; никаких явных ушибов. Сделайте анализ на токсины, чтобы проверить, не накачали ли её.              — Возможно, она пошла с ним добровольно? — добавляет Джек, кто теперь тоже наклоняется и занимает место Уилла. — Они могли знать друг друга?              — Вполне. Или он обаятелен, или безобидно выглядит — или, по крайней мере, убедительный актёр. Я не могу сказать наверняка.              — Вы и так уже много сказали, м-р Грэм, — говорит офицер криминалистической службы. Его тон восхищённый, но в то же время уважительный, и, хотя он неуверенно хлопает Уилла по плечу, в этом нет ничего такого, что можно было бы счесть навязчивым или чересчур фамильярным. Тем не менее, этого предостаточно, чтобы заставить Джека рявкнуть\рычать. — Эй! Перестань давить, ладно? Отвали.              С уколом беспокойства Уилл осознает, что Джек внезапно начал вести себя странно, защищая его — гораздо больше, чем можно было бы считать нормальным или даже уместным.              — Расслабься, Джек, — резко. — Всё в порядке.              Несколько мгновений старший выглядит смущённым, словно не уверен, что случилось вообще, криминалисты обмениваются нервными взглядами, так, что вдруг Уилл чувствует себя ужасно смущённым и пристыженным. Громко сглотнул, он заставляет себя игнорировать ужасное подозрение, что начало скользить в разум, и вместо этого переключает фокус на более важную задачу: сделать всё возможное для этой бедной мёртвой омеги, которая должна была лежать где-нибудь на спине и смотреть на звёзды, а вместо этого у неё жестоко отняли жизнь на каком-то забытом Богом участке пустоши.              — Правая рука расположена странно. Не может быть, чтобы она упала. — Затем он приглядывается внимательнее; и внезапно отпадает необходимость заставлять себя забыть о личных тревогах, ибо они исчезают автоматически, как только агент замечает что-то поблёскивающее в свете лампы, что заставляет застыть неподвижно.              — В чём дело? — Тон голоса звучит зловеще, явно переданный тревогой Уилла. — Что это? — Вместо ответа Уилл нетерпеливо щелкает пальцами в сторону офицера:              — Принесите перчатки, — затем он снова наклоняется вперёд и осторожно разжимает её пальцы, чтобы достать то, что, как он отчаянно надеялся, могло быть игрой света, но на самом деле оказывается именно тем, чего опасался: единственным обрывком белой карты, испачканной кровью и скомканной, со знакомыми каракулями на лицевой стороне.              — Вот же скот, — тихо ругается Кроуфорд.              Уилл подносит карточку к свету, чтобы просмотреть содержимое, морщится и молча передаёт её Джеку, чтобы тот мог прочитать вслух для остальных.              — Это от него, м-р Грэм? — испуганно спрашивает офицер криминалистической службы. — От Скульптора? От него?              — Да, это Скульптор, — коротко говорит Джек.              Они смотрят друг на друга, молча разделяют мрачное признание: открытие в геометрической прогрессии увеличивает шансы на подлинность первой визитки, что означает, что инициалы «УГ» приобретают совершенно иной уровень зловещего значения. Откашлявшись, старший читает открытку вслух, отсутствие эмоций никак не ослабляет эффекта от сообщения, и Уилл чувствует, как каждый волосок на затылке медленно встаёт дыбом при самом звуке.              — Привет, ФБР. Тебе нравится то, что я приготовил для тебя?              Наступает короткая, шокированная пауза, затем в собравшейся группе раздаётся волна тревоги, что начинается тихо, но постепенно становится всё громче и громче, пока голос первого офицера не перебивает её и не восклицает с явным огорчением:              — Боже. Он не в своём уме.              — Да, спасибо вам за это проницательное понимание, — огрызается Джек. — Когда ты рядом, я не знаю, зачем мы вообще потрудились привести сюда Уилла и д-ра Лектера; вряд ли они справились бы лучше.              — Я только сказал — сэр.              — Не стоило, — рычит. — Помолчи. — Снова поворачиваясь к Уиллу, он добавляет заметно более мягким голосом, — уверен, что с тобой всё в порядке?              Вопрос обоснованной, но тон, которым это было сказано, похож на воркование, будто Джек — голубь с глазами лани, достаточно, чтобы убедить Уилла, что происходит что-то очень странное, хотя даже сейчас чудовищность реальности настолько ошеломляет, что младший не может заставить себя признать, что что-то не так. Мрачно-насмешливое послание отвращает, но в данный момент, оно также вытесняет иной источник страха: осознание, что феромонный спрей практически прожигает дыру в его кармане, и чувство, что он должен срочно искать укромное место, чтобы искупаться в нём. Резко вскакивая, Уилл слегка покачивается из-за прилива крови к голове, после вздрагивает оттого, как Джек и фотограф, ещё один альфа, почти врезаются друг в друга лбами в стремлении попытаться поддержать агента.              — Послушай, я вернусь через минуту, — довольно отчаянно говорит Уилл. — Я, эм, мне нужно подышать свежим воздухом.              — Я пойду с тобой, — припевают Джек и фотограф в идеальный унисон.              — Нет! — невольно вырывается визгом. Альфы сразу же принимают скорбный вид, и Уилл прилагает максимум усилий, чтобы прийти в себя, чтобы казаться менее расстроенным. — Я всего на минутку, — стараясь говорить небрежно. — Я в порядке, честно. Сейчас вернусь.              Те моментально снова приободряются, и Уилл коротко борется с искушением сказать «сидеть», как он сказал бы собакам (чёртовы альфы), после ныряет под оцепление и переходит на лёгкий галоп. Страх и шок вызывают головокружение, агент также чувствует себя раздавленными из-за того, что его безумная нужна в нахождении Ганнибала, дабы утешится, становится аналогично острой как нужда возобновить спрей. Ненадолго потеряв равновесие, спасибо шуму и огням, Уилл чуть ли не врезается в Скиннера, кто шипит в удивлении; и он цепенеет на несколько секунд, слишком в панике и ошеломлённый, дабы извиниться. Отчаянно спотыкаясь, он направился за машины, но расстояние как не шагами, а километрами… Оно ведь правда короткое, но словно вытягивается, пока Уилл пытается игнорировать пульс в ушах и свинцовую тяжесть конечностей, в то время как его разум просит снова и снова: «Пожалуйста, Боже, пожалуйста, только не это, это невозможно… Невозможно».       Но его локация крайне удобна — близко к стене для дополнительной маскировки, а также крупный размер машины означают, что есть место спрятаться, и агент быстро исчезает в тени, дабы порыться в карманах в поисках флакона с феромонным спреем. Кисти трясутся так сильно, что мальчику требуется несколько попыток, чтобы снять крышку, пока он не поймёт, что высыпал чересчур много, возможно, хватит, чтобы получить химический ожог, но прямо сейчас Уиллу похуй, потому как альтернатива бесконечно хуже. Он все ещё пытается признаться, что наихудшее опасение верно, но сейчас это уже запоздалый вывод, особенно со спреем — если от него есть какая-либо польза, и внутренний концерт, кажется, зажил своей собственной жизнью, поскольку кто-то на заднем плане начинает отчаянно бормотать: «Этого не может быть, этого не может быть».       Требуется ещё несколько мгновений для осознания, что повествует он, но не находит сил повториться, ибо этого не может быть. Как так? Как могли подавители так эффективно всё проебать? После Уилл внезапно вспоминает более раннее предположение Ганнибала о том, что стресс последних дней мог заставить его забыть принять несколько доз, и ужасная реальность обрушивается на парня как удар по лицу — не только из-за катастрофических последствий, но из-за потрясённого осознания того, что встреча Ганнибала и Аланы оказала такое мощное воздействие, что могла привести к столь разрушительной ошибке.       Уилл беспомощно прижимается к стенке фургона, у него кружится голова от дизельных паров и подкалывающего ощущения жжения, что проносится по телу, но больше всего от простого болезненного понимания, что кошмар такого масштаба происходит только с ним, Грэм настолько поглощён горем и страхом, что совершенно не замечает длинный худой силуэт, кто стоит сбоку от авто, и только когда младший протягивает руку, чтобы убрать влажные волосы с глаз, то наконец замечает его, лучи лунного света обманчивы и заставляют гостя казаться таким костлявым и вытянутым, что это вряд ли мог быть человек, но затем силуэт делает шаг вперёд, выскальзывая на свет, Уилл с тревогой осознаёт, что тень затвердела и превратилась в Скиннера. При столь тусклым освещении его лицо кажется призрачным, странно подчёркнутым каждой плоскостью и костями, как у Мёртвой головы² или ухмыляющийся скульптуры.              — Привет, — тихо, — ты как? — В голосе слышится что-то вроде нежности, и Уилл чует это, его тут же тошнит, ведь знает, Скиннер — альфа, и что эта радикальная перемена в поведении может означать только одно.              — Отлично, — огрызается после нескольких секунд мучительной паузы. — Просто… — Хотя, хули он вообще мог делать за фургоном криминалистов? Тайно справлять судебную нужду? — Я звонил отцу, — в конце концов оправдывается, проклиная неубедительность, но не в состоянии придумать ничего лучшего.              — Сейчас?              — Да, очевидно. В семье… Кто-то умер.              Скиннер издаёт сочувственный звук, и Уилл размышляет о том, что единственной вероятной смертью в семье будет его собственная в результате эпического публичного унижения.              — Мне жаль это слышать, — добавляет тем же мягким голосом. — Мне казалось, что в последнее время ты выглядишь грустным. Столь печальный, Уилл, красивый и грустный. Тебе что-нибудь нужно? Хочешь, чтобы я… Обнял тебя?              Уилл открывает рот, затем беспомощно закрывает, не в последнюю очередь потому, что ужас ситуации сейчас настолько колоссален, что, кажется, временно лишил его дара речи. Он не может удержаться от мысли, довольно истеричной, насколько невероятно подавленным будет Скиннер, когда нейрохимический туман рассеется и он поймёт, что пытался соблазнить своего заклятого врага за кузовом фургона криминалистов. Словно в подтверждение этого, Скиннер наклоняется ещё ближе и шепчет:              — Ты омега, верно, Уилл? Я, честно, удивлён.              — Ради Бога, — огрызается названный, с горечью осознавая, что точка, когда отрицать умозаключение давно пройдена. — Какое это имеет отношение к чему-либо?              Скиннер просто улыбается, после быстро поднимает руку, чтобы начать отсчитывать очки, которые он хочет заработать, на своих длинных, скрюченных пальцах.              — Первое: ты слишком хорош собой, чтобы быть бетой. Второе: слишком мал, чтобы быть альфой. Но опять же, Уилл, есть три противоположные причины: твоё дерьмовое поведение, что совсем не похоже на омегу. — Скиннер делает паузу и несколько раз моргает, очевидно, не осознавая противоречия в попытке снискать расположение Уилла, в то время как активно оскорбляет его. — Ты глупое маленькое создание, ага? Почему не сказал? Ведь должен был. Мы бы все лучше заботились о тебе. Омеги драгоценны, Уилл. Важны. Разве ты не знаешь? Мы должны заботиться о них.              Невзирая на факт того, что кретин использует слово «мы» для обозначения альф в целом, эффект множественного числа остаются глубоко зловещим, скорее, сам Скиннер верит, что в его теле находится несколько разных людей. Беседа заставляет агента чувствовать себя перегруженным, возникает внезапное желание принять обжигающе-горячий душ, дабы избавиться от ощущения взгляда собеседника, кто, как мерещится Уиллу, вполне способен оставить маслянистые пятна на его лице и одежде.       Ведь Уилл успешно подавлял течки большую часть взрослой жизни, но, несомненно, шокирует то, что он лично стал свидетелем эффекта, который омега-гормоны оказывают на альф, особенно его гормоны. Это напоминает один из первых обучающих семинаров в Академии, где всех альф собрали и заставили сидеть в помещении, в то время как синтетическая версия феромонов, что выделяют омеги во время течки, была распылена внутрь. «Мы делаем это, чтобы попытаться снизить их чувствительность», — объяснил Джек. — «Большинство из них никогда не испытают этого в своей личной жизни, поэтому им нужно быть готовыми к тому, что они столкнутся с этим в полевых условиях. Ты можешь представить себе этот хаос?», в то время Уиллу от этого зрелища было ужасно не по себе: то, как беты толпились снаружи, кудахтая и показывая пальцами, когда альфы выбегали несколько минут спустя с красными лицами и блестящими глазами, на скрюченных ногах от полных узлов в штанах. Вскоре после этого несколько молодых агентов потеряли контроль и начали нападать друг на друга. «Как всегда», — сказал Джек. «Несколько месяцев таких сеансов, и они смогут справиться с этим намного лучше».              — Ты когда-нибудь был таким? — спросил Уилл, кому было трудно это представить.              Джек рассмеялся и закатил глаза.              — Честно говоря, мне было намного хуже, но в конце концов я научился себя контролировать. Ты должен, так надо. Не пойми неправильно; реакция инстинктивна, и ты не можешь полностью устранить её, но можешь взять на себя ответственность за неё. И должен. Не омеги должны управлять альфами, вступающими в гон; альфы должны справляться со своими собственными желаниями.              Размышления об этом сейчас напоминают Уиллу, что, несмотря на несомненное раздражение, неуклюжее рыцарство кого-то вроде Джека всё же гораздо предпочтительнее чего-то подобного. Запаниковав, он отступил и расправляет плечи.              — Отойди от меня, — шипит, и это звучит как рычание. — Не подходи ближе.              Тон его голоса настолько угрожающий, что Скиннер послушно останавливается, хотя в равной степени и не выказывает никаких признаков того, что собирается уходить.              — Всё в порядке, Уилл, — успокаивающе говорит он. — Я не прикоснусь к тебе без твоего разрешения. Я не хочу причинять тебе боль.              — Тогда отъебись.              — Нет, нет, ты не понимаешь, — настаивает Скиннер, протягивая руки в умоляющем жесте, будто держит белый флаг. — Я хочу помочь; я могу дать тебе то, в чем ты нуждаешься. — Остановившись на несколько секунд, он обводит взглядом лицо Уилла и его тело, зрачки в лунном свете тёмные и блестящие, как панцири черных жуков. — И тебе это так сильно нужно, не так ли, маленький омега? Я чувствую это по твоему запаху. Через пару часов ты будешь в отчаянии. Будешь кричать, призывая альфу прийти и позаботиться о тебе. — Он снова делает паузу, затем проводит языком по тонким губам в неприятной манере рептилии. — Чтобы один из нас… Наполнил тебя.              — Ты что, сдурел? — орёт Уилл, на время забывая, что, по сути, да, именно таким Скиннер и является в данный момент, ненормальным. — Отойди от меня.              — Скажи мне, как тебе нравится, Уилл? — настаивает Скиннер, чьи глаза приобрели тревожный блеск. — Я бы дал тебе всё, что ты захочешь, вообще всё, что угодно; тебе только нужно попросить. И я хорош, правда хорош. Тебе бы так понравилось.              Явная неосведомлённость и ответ от того, как знает Уилл, в общей схеме, активно презирает его, как мерзкое напоминание, что происходящее гораздо серьёзнее, чем казалось. В отчаянии и младший думает об украденном рецепте д-ра Рейнольдс и аварийном запасе подавителей, затем проклинает тот факт, что они лежат за много бесполезных миль отсюда, в прикроватной тумбочке. Почему он не взял их с собой? Почему это не пришло ему в голову? Боже, он действительно должен был. Всё же, так долго не испытывать течки, шатен забыл, на что это похоже, по глупости, вслепую, не смог сориентироваться в своих физических ощущениях, и списал всё на стресс и усталость.       Неужели это действительно всё? Действительно ли Уилл обречён пройти через этот ад: неконтролируемую потребность, срочное, необузданное отчаяние? В то время как физические и психические аспекты кажутся неизвестными и пугающими, именно последствия для ситуации с Эндрю по-настоящему наполняют горем. Ибо, если начнётся регулярный цикл течки, то не может быть и речи о том, чтобы дело дошло и до суда, его заберут на основании постановления об опеке и запихнут на заднее сидение мерседеса, назначенного ближайший судом, врачом или социальным работникам — и он может сделать с этим ровно нихуя.       Только от мысли он непроизвольно стонет, от мучительной смеси страха и разочарования, и Скиннер, ошибочно полагая, что причиной звука является его присутствии рядом, реагирует так, что его действия выбивают агента из колеи, потому как его поведение невероятно тревожно-странное. Ступая вперёд, глубоко вдыхает, потом у него перехватывает дыхание, и когда Скиннер снова говорит, голос звучит так, словно пульсирует от силы скрываемых эмоций.              — Боже, Уилл, — бормочет, и у него снова дрожит дыхание. — Взгляни на себя: страх, Уилл. Ты такой красивый, когда напуган. Такой блядски очаровательный. Боже, Уилл. Просто позволь мне… Пожалуйста. Пожалуйста, просто позволь мне… Позволь мне обладать тобой…              На несколько секунд Уилл замирает от шока: он испытывает отвращение и недоверие к самому себе, но в то же время в какой-то темной части своего сознания его сильно поглощает образ Скульптора, кто, скорее всего, напевает что-то похожее своим жертвам непосредственно перед тем, как убить их. Затем он заставляет себя отодвинуть страх в сторону и настойчиво оглядывается по сторонам, пока не замечает выброшенную пивную бутылку, поблёскивающую в темноте в нескольких футах от него. Нагибаясь, чтобы поднять её, он аккуратно разбивает ту о борт фургона, после взмахивает зазубренным краем в направлении Скиннера.              — Ладно, хватит, — пугающе низким и напряженным голосом. — Отойди. Не собираюсь повторять.              Скиннер опускает взгляд на бутылку, прежде чем снова поднять его и начать улыбаться; и Уилл чувствует, как его собственные глаза начинают расширяться от явного недоверия к гротескному забвению.              — Мне всё равно, — бормочет Скиннер, его голос звучит восторженно, как у какого-нибудь мистика, которого захватывают видения и возвышенные откровения. — Я буду драться с тобой, если хочешь. Это стоит того. Маленький омега… Я доказал бы, как много это значит для меня. Ты особенный, Уилл. Омеги особенные… Мы бы сделали всё ради омег…              Он снова протягивает руки к Уиллу в позе умоляющего отчаяния, и мальчик делает глубокий вдох: с молниеносной скоростью обдумывая возможность ужасного наказания за то, что он собирается сделать, но в то же время отчётливо осознавая, что если эти цепкие пальцы окажутся где-нибудь рядом с ним, то Уилл не будет отвечать за себя. Учитывая, что омегам невероятно сложно успешно обосновать самозащиту от альф во время течки, не похоже, что даже заявление о ней могло бы сильно помочь; вряд ли тюрьма была бы чем-то хуже жизни с Эндрю. Вероятно, было бы лучше. Скиннер начинает махать руками быстрее, хватая кулаками воздух, а лицо искажается жуткой гримасой, и Уилл забывает об угрозе наказания и вместо этого обнажает зубы, после отдёрнет руку с бутылкой, готовясь вонзить её в всю эту бледную, жилистую кожу.              — Дай сюда, — приказывает старший, кидаясь вперёд, дабы схватить запястье, — ты не причинишь мне вреда. Слишком маленький. Я возьму тебя.              Теперь он крадётся, время от времени делая ложные выпады и нанося удары, как боксёр или мастер боевых искусств, и из-за жутких, отрывистых движений его длинные конечности кажутся разрозненными, как у чудовищно-огромного паука. Уилл чувствует иной приступ страха при виде этого, с сожалением осознаёт, в каком невыгодном положении он оказался из-за болей от течки и слабой координации, но из-за явного возмущения всё же умудряется проявить достаточно ловкости, чтобы увернуться, прежде чем выбросить руку, сжимающую бутылку, и зацепить ногу Скиннера краем стекла. В лунном свете кровь кажется горячей и ослепительно черной, но выродок, кажется, едва замечает травму и надвигается на него, как какой-то ужасный монстр-нежить из фильма ужасов, пока грохочущий звук шагов, наконец, заставляет его приостановить преследование и ненадолго отвернуться к передней части фургона.              — Привет, Уилл, — зовёт Зеллер; и тот издаёт слышимый вздох облегчения от такой маловероятной формы вмешательства. — Ты здесь? Я услышал звон бьющегося стекла и…              Когда его голова выглядывает, он замечает Скиннера и замолкает — разительный контраст с самим Скиннером, кто реагирует почти мгновенно, прыгая перед Уиллом и замахиваясь на Зеллера кулаками странным хватательным движением, из-за которого руки выглядят как когти.              — Парни? — нервно спрашивает Зеллер. — Всё хорошо?              — Отойди от него! — рычит Скиннер, его длинное тело практически вибрирует от силы эмоций. — Отойди! Тронешь его, я разорву тебе глотку.              Он скрежещет зубами, словно демонстрируя, как он планирует это сделать, и глаза медика расширяются от шока, когда он медленно поворачивает голову от одного из них к другому.              — Уилл? — спрашивает он в замешательстве. — Что происходит?              — Ты глухой или тупой? — рычит Скиннер. Брызги слюны летят, и он смахивает их тыльной стороной ладони. — Стой где стоишь!              Брайан бросает шокированный взгляд на агента, затем снова замолкает на несколько секунд, прежде чем сделать странное, резкое движение правой рукой, смысл которого Уилл поначалу не может понять, что он срочно подзывает кого-то. Скиннер, неправильно истолковав значение жеста и предположив, что он направлен на Уилла, снова рычит, выгибает спину в сторону Зеллера, будто готовится к прыжку.              — Перестань пялить на него! — рычит он. — Почему ты так смотришь на него? Если ты ещё раз на него посмотришь, я убью тебя, клянусь Богом. Я убью тебя.              — Только не сегодня, — произносит знакомый голос.              Скиннер поворачивается во второй раз, неуклюже размахивая руками из стороны в сторону, как маятник или какой-нибудь разорённый примат, рычит громче, когда Прайс присоединяется к Зеллеру у фургона: он выглядит немного комично в комбинезоне криминалиста, но все ещё с красным от гнева лицом, вызывающе размахивает оружием, что ещё более неуместно, чем пивная бутылка Уилла — уткой³ из стали, которую явно украли из ближайшей машины скорой помощи. Не обращая внимания на Скиннера, кто начал реветь, как обезумевший бык, Прайс теперь поднимает предмет обеими руками над головой, затем ловко прыгает вперёд и обрушивает ту на затылок альфы с достаточной силой, чтобы тот рухнул на землю, как марионетка с обрезанными нитками.              — Вау, — объявляет Зеллер в наступившей шокированной тишине. — Просто… Вау.              — Отличный удар, — соглашается Прайс, с нежностью глядя на утку. — Я целую вечность ждал повода, чтобы сделать это.              Уилл выдыхает, не осознавая, что задерживал дыхание, позволяет себе прислониться к стенке фургона, пока его ноги окончательно не подкашиваются. Голова сейчас такая тяжёлая… Неужели не снится? Словно мозг цементом забит.              — Кому-то нужно поговорить с Джеком, — его голос в собственных ушах звучит крайне невнятно и туманно, словно голосовые связки погрузили в сироп. — Я думаю, с ним что-то не так. Правда что-то не так.              — Ты не шутишь. — Брайан проводит рукой по лбу, явно все ещё пытаясь осмыслить то, чему он только что стал свидетелем. — Он правда выглядел так, словно хотел убить меня.              — Хотя, честно говоря, ты, как правило, оказываешь такое влияние на людей, — говорит Прайс.              Уилл открывает рот, чтобы попытаться объяснить степень нарушенного поведения Скиннера, но всё-таки молчит, как только понимает, что это потребует ясности мышления и уровня энергии, которыми он, честно говоря, не обладает. Теперь его тело кажется расплавленным, будто кровь свернулась из-за перегрева и стала засорённой и свернувшейся, дабы двигаться, и вокруг бёдер и позвоночника нарастает пульсирующее чувство давления, от которого хочется кричать.       Боже, о, Боже, теперь уже нельзя отрицать: через несколько часов всё начнётся как положено. Может быть, начнётся ещё раньше? Может быть, через несколько минут? Уилл снова открывает рот, чтобы попытаться попросить Ганнибала обнять его, но вспоминает, что в этом нет смысла, его здесь нет. Где-то вдалеке слышно, что его спрашивают, всё ли хорошо, агент довольно беспомощно качает головой, как раз в тот момент, когда Прайс делает шаг вперёд и успокаивающе кладёт руку ему на плечо.              — Хорошо, Брайан, послушай меня, — говорит Прайс, в голосе которого, несмотря на спокойный тон, слышатся явные нотки беспокойства. — Принеси мне из фургона мешок для трупа — самого большого размера. Как можно быстрее.              — Что? — в замешательстве, — чего?              — Ты идиот что ли?              — Я знаю, что это такое, но какого черта тебе он понадобился?              — Просто сходи, пожалуйста, — отвечает Прайс с необычной резкостью. Он бросает ключи Зеллеру, затем занимает такую позицию, что скрывает Уилла от глаз любого, кто может проходить мимо фургона, нетерпеливо шаркая ногами и время от времени тревожно поглядывая на часы, пока коллега не возвращается через несколько минут, сжимая в руках большой лист пластика. — Превосходно! В этом-то всё и дело. Уверен, что на какое-то время они тебя не учуют. — Развернув Уилла, он распарывает швы, затем обматывает его вокруг, как плащ, прежде чем снять свою собственную кепку и натянуть её на волосы Уилла. — Вот так, молодой человек, — отрывисто говорит он. — Я всегда говорил, что ты окажешься в одном из моих мешков для трупов.              Уилл слегка смеётся над этим, хотя на полпути всё идёт наперекосяк, когда на него накатывает очередная волна дискомфорта. Это не совсем боль — по крайней мере, пока, но больше похоже на всепоглощающее чувство ломоты и беспокойства, будто кожа стала на несколько размеров меньше, и единственный вероятный источник облегчения — выбраться из неё.              — О-х-х-х, — говорит Брайан, когда лампочка в итоге загорается.              — Ага. Спасибо за невероятно полезный вклад. А теперь используй свои великолепные длинные ноги с пользой и иди искать Джека — сейчас. Всё в порядке, Уилл, — добавляет более добрым голосом. — Он недалеко. Будет здесь с минуты на минуту.              — Бесполезно, — сквозь стиснутые зубы. — Джек ничем не может помочь.              — Я знаю, но, — парирует Прайс с очевидным тактом, — этот пакет будет работать хорошо, но не бесконечно, и, если кто-то почувствует твой запах, боюсь, у меня есть только ограниченное количество помощи. Мы должны забрать тебя отсюда как можно скорее и отвезти куда-нибудь в безопасное место. — Уилл снова стонет, и Прайс сочувственно вздыхает и убирает волосы ему с глаз, прежде чем начать нежно массировать его затылок. — У тебя есть кто-нибудь, кто может, эм, позаботиться о тебе дома?              — Со мной всё будет в порядке, — бормочет обычно-автоматическим тоном.              — Ты уверен, Уилл? — серьёзно отвечает медик. — Ты знаешь, что иначе это может быть опасно. — Уилл вздрагивает, и Прайс поспешно добавляет, — ну, не совсем опасно, но… Очень стрессово для организма. У меня есть несколько знакомых врачей, которые являются альфами: действительно, очень приятные люди. Не такие, как он. — Пренебрежительно протягивает руку и наносит увесистый пинок в рёбра Скиннеру, кто издаёт стон в ответ. — Не такие, как он, — повторяет, и повторяет пинок. — И я уверен, что в чрезвычайной ситуации один из них был бы…              — Нет! — вся старая паника немедленно накатывает при мысли о том, что его прокусят без разрешения. — Не хочу быть с кем-то, кого не знаю.              — Конечно, нет, — успокаивает, возобновляя поглаживающие движения на шее Уилла. — Это было глупое предложение. Боюсь, я всего лишь глупый старый бета, кто насмотрелся слишком много мыльных опер; уверен, ты знаешь, что лучше. И скажи мне, раздражает ли тебя этот массаж? Я… Просто видел, как кто-то делает это в сериале, и с тех пор отчаянно хотел попробовать. — Уилл слегка улыбается, и Джимми улыбается в ответ, после снова похлопывает его. — «Доктор по вызову», — радостно добавляет он. — Замечательное шоу. Рекомендую его от всего сердца. Конечно, сам доктор ужасный идиот, но медсёстрам, похоже, он нравится. Его зовут Джексон Пауэрс — по общему признанию, с таким именем ему больше подошла бы роль солдата Джо, но он невероятно обходителен и всегда ставит неправильные диагнозы. Честно, сценаристы явно полнейшие идиоты. Я пишу им письма с жалобами почти каждую неделю.              Уилл, который скорее нуждается в таком безобидном источнике отвлечения, пытается говорить, пока на него не накатывает очередная волна, и он издаёт мучительный вздох, что отчасти вызван дискомфортом, но в основном болезненным чувством страха.              — Вот, присядь, — убаюкивает. — Мы скоро увезём тебя отсюда, обещаю. Смотри — вот и Брайан. — Долговязая фигура снова появляется из-за борта фургона, и Прайс нетерпеливо хмурится, увидев его одного. — Какого черта ты один? — Сердито спрашивает он. — Где Джек?              — Я хотел узнать, не нужно ли вам чего, — отвечает Зеллер, кто немного запыхался от бега. — И я нигде не могу найти Джека.              — Ну, ради всего святого, посмотри ещё раз! — рявкает Прайс. — И захвати с собой Ганнибала, раз уж взялся за дело. Нам бы не помешали несколько сотрудничающих альф здесь.              — Пожалуйста, да, пожалуйста, — пыхтит Уилл.              — И его я не смог отыскать.              — Тогда ищи внимательнее! Потому что, если кто-нибудь из друзей м-ра Скиннера объявится, мне придётся пользоваться уткой, как гранатой. Пойдём, Уилл, спрячем тебя в более безопасное место. Можем подождать в одной из патрульных машин.              — Или, ему добраться домой на одной из них? — с тревогой спрашивает медик.              — О, я не знаю, Брайан, это ты мне скажи, — с сильным сарказмом. — Посмотри на его состояние; правда думаешь, что ему безопасно рулить? Кроме того, это место проведения крупного уголовного расследования — они не собираются просто так жертвовать одну из своих служебных машин, какой бы благой ни была цель. — Снова поворачиваясь к Уиллу, Прайс похлопывает его по руке, затем слегка понижает голос до менее резкого. — Нам нужно вызвать тебе такси с водителем-бетой. И компаньон, на всякий случай.              — Мне не нужен сопровождающий, — протестует Уилл, изо всех сил стараясь не хромать и не спотыкаться слишком явно, когда Прайс начинает вести его к пустой полицейской машине.              — Боюсь, что нужен. Если, ну… Станет хуже, не совсем подходящее слово; но если ты потеряешь контроль над собой на обратном пути, то что помешает водителю встретиться с каким-нибудь местным альфой и отдать тебя в обмен на большую пачку наличных?              Уилл тут же морщится, а Прайс сочувственно хмыкает.              — Прости, я знаю, это ужасно. — усадив Уилла на заднее сиденье, он запрыгивает следом за ним и быстро захлопывает замки на всех четырёх дверях. — Но этого не произойдёт, потому что мы не отправим тебя одного.              — Спасибо, — тихо говорит Уилл. — Очень любезно с твоей стороны помочь мне.              С трудом высвобождаясь из пластика, он сворачивается калачиком на сиденье, осознавая, что пытается стать как можно меньше, и чувствуя себя слегка униженным из-за этого, но в то же время не в силах даже подумать о том, чтобы сделать что-нибудь более достойное.              — Не стоит благодарности. И будь уверен, ты отплатишь мне тем же. Прошло много лет с тех пор, как я видел живого омегу; я полностью намерен использовать тебя в качестве изучения. — Уилл слегка печально улыбается в ответ, и медик тоже, снова похлопывает его по руке. — Хотя, честно говоря, — раздражённо, — куда подевались Джек и Ганнибал? Звучит как название песни, да: «Куда подевались все хорошие альфы?» У меня есть разумное предположение: Джек, вероятно, заставляет стажёров маршировать по полю, скандируя «мы идиоты», и, без сомнения, Ганнибал отправился на съёмочную площадку «Доктора по вызову», чтобы научить д-ра Пауэрса одной-двум вещам о том, как быть учтивым.              — Ты же не думаешь, что они ушли? — спрашивает Уилл, смущённый тем, как по-детски, как он подозревает, это звучит. — Ганнибал помогал свидетелю… Мог отвезти его в больницу. Он мог уйти.              — Верно, хотя Джек определенно все ещё тут. — шатен в отчаянии прикусывает губу, пытаясь подавить желание завопить: «Но я не хочу Джека»; и Прайс смотрит на него сверху-вниз, вздыхает и в третий раз похлопывает по руке. — Бедняга. Ты выглядишь ужасно смущённым. Кстати, прости, я всегда несу полную чушь, когда нервничаю.              — Порядок, — бормочет Уилл.              Честно говоря, он почти не слушает, ибо сейчас мальчик становится настолько поглощён отчаянной, страстный потребностью, чтобы его касались. Сама интенсивность почти болезненна, но Уилл не может заставить себя просить медика дотронуться до него, поэтому закрывает глаза и представляет, что вместо этого в машине находится Ганнибал: каково бы было чувствовать, как эти ловкие сильные руки пробегают по его телу, исследуя и лелея его, сопровождаемые уникальными успокаивающими словами похвалы и поощрения доктора каждый раз, когда агент отвечает на ласку. Возможно, он использовал бы рот? Он мог бы коснуться губами лба, одновременно поглаживая лицо, точно так, как он делал на парковке. И Ганнибал не испугался бы мысли об Эндрю, не то, что Уилл. Он прогнал бы страх; снова сделал бы всё хорошо, просто мягким дымными словами и ощущением рук на теле мальчика. Его кожа тоже была бы неожиданно тёплой, поскольку Уилл всегда ожидал, что та будет холодной на ощупь, но это вовсе не так. Теперь последний издаёт тихий, беспомощный скулёж, затем быстро прячет лицо в ладонях, пытаясь заглушить звук.              — Хотя всё не так замечательно? — теперь Прайс говорит, как ни в чем не бывало. — Честно, я даже начинаю раздражаться. — Затем он слегка напрягается, прежде чем наклониться над Уиллом, чтобы вытереть запотевшее стекло, чтобы тот мог вглядеться во мрак, где медленно становятся видны несколько мерцающих силуэтов: они ныряют в тени и выходят из неё, собираясь в стаю вокруг машины. — Альфы, — явно пытаясь скрыть беспокойство в голосе. — Откуда они всегда знают?              — Чуют, — с несчастным видом дополняет Уилл.              — Да, но… — Прайс умолкает, после начинает похлопывать Уилла по плечу в каком-то исступлении. — Всё хорошо, — к этому моменту, похоже, разговаривая больше сам с собой, чем с Уиллом. — Я знаю, что зависеть от инициативы Брайана — не самое комфортное положение в мире, но он вернётся с минуты на минуту с Джеком, и Ганнибал тоже, если он ещё здесь. Они уведут их вместо нас — не беспокойся.              — Они не причинят вреда, — бормочет Уилл, прежде чем вспомнить, как Скиннер был готов напасть на Зеллера, и снова ненадолго замолкает. Хотя, конечно, Скиннера нельзя считать типичным — трудно представить, что большинство альф заботятся о бетах в подобной ситуации. — Скорее всего, они будут жестоки друг с другом, — добавляет он, надеясь, что это звучит убедительно. — В любом случае, двери заперты.              — Мне следовало взять с собой утку, ах — слушай: я снова несу чушь. Мне очень жаль, Уилл, я даже представить себе не могу, что ты, должно быть, чувствуешь. — тот пожимает плечами, испытывая чувство вины и гнева по отношению к Прайсу за то, что он был самим собой, а не Ганнибалом, и Прайс добавляет довольно встревоженно, — как ты?              — Плохо, — режет Уилл, хотя и не пытается вдаваться в дальнейшие подробности.              А что, собственно говоря, ещё можно сказать? У него просто нет слов. Если бы это было письмо, оно переполнялось бы троеточиями, блядский большим количеством точек, потому как масштабность происходящего не поддаётся ни сознанию, ни артикуляции: «то, что чувствует Уилл Грэм…» Как вообще начать размышлять о такой вещи: проблеме, настолько огромной и ужасной, что она похожа на живое существо, на третьего человека в машине? И, хотя, скорость, с которой мальчик становится физически подавленным, внушительна, она — ничто по сравнению с последствиями самой ситуации, настолько невыносимой, что она действительно соответствует определению «невыразимо». Прижимаясь боком к прохладной коже обивки, агент представляет бесплодную полосу черноты, что лежит за автомобилем, пытаясь смириться с волной безмолвного страха, тот факт, что его худший из возможных кошмарах вот-вот сбудется, поскольку он застрял у чёрта на куличиках в окружении альф без каких-либо признаков жизни, мечтая о Ганнибале, как об единственном человеке, кто хочет или нуждается в том, чтобы о нём заботились, и, если только он найдёт способ добраться до таблеток, то всё равно обречён на течку в любое время.       После Эндрю узнает. Потому что после такого публичного зрелища, как это, как он может не знать?       А потом, после этого… Игра окончена.