Браслет прядей вокруг кости моя

      Будучи в машине скорой на дальней стороне происходящего, Ганнибал выбирает физиономию скрупулёзного, вежливого интереса и притворяется, что внимает экстравагантному блеянию Стюарта Андерсона: учителя на пенсии, кто увлечён выгулом псов, и кто в настоящий момент стал немного более интересным, чем был бы (немного), если бы не обнаружил тело.       Факт того, что м-р Андерсон, вероятно, также видел, как Скульптор покидал место происшествия, означает, что, по мнению Джека, помощь с его ментальным самочувствием до отметки «переживёт» для допроса — неотложное дело. Но, необходимость выполнять подобные запросы во время расследования не изменяет собственные критерии доктора, что значительно отличатся от критериев детектива: и именно поэтому он уделяет минимально возможное внимание шумному расстройству м-ра Андерсона, предпочитая наблюдать за Уиллом.       Для данной цели Ганнибал устраивается в углу, дабы следить так, чтобы оставаться незамеченным, удачно, что и делает, и ныне переводит взгляд, чтобы полюбоваться, как потрясающе выглядит его мальчик этим вечером, несмотря на очевидную усталость и раздражительность. Дождь не причинил ему вреда, придав малость румянца его бледным щекам, вынудив Уилла откинуть мокрые пряди с лица таким образом, дабы продемонстрировать изящную структуру его костей в полной мере. Теперь они с Джеком, видимо, готовятся исчезнуть за кордоном, и Ганнибал разочарованно вздыхает из-за упущенной возможности наблюдать, как Уилл разрывает свой прекрасны тёмный разум в клочья, пытаясь разобраться в том, что находится внутри и за ним.       Сейчас чрезвычайно неприятно видеть шатена запертым в столь убогой обстановке, окружённый унылыми и невдохновлёнными личностями — как экзотичная птица, что заперта в клетке с голубями, хотя, Ганнибал раздражён меньше обычного, ибо физические признаки вечера предполагают, что у Уилла почти наверняка начнётся течка через пару дней. Может быть, даже за сутки, и сама мысль делает старшего крайне заботливым, следовательно, беспокойным, когда он оставляет агента одного даже на секунду. Взглянув на часы, он решает, что Джеку дано не больше десяти минут, затем он оставит Стюарта Андерсона на произвол судьбы (или заставит замолчать, нет разницы), и пойдёт за кордон, присмотреть за Уиллом.              — Полагаю, вы считаете меня ужасным идиотом, доктор, — режет м-р Андерсон.              — Конечно, нет, — названный улыбается, излучая искренность.              Стюарт: подходяще скучное и тусклое имя, несомненно, часто сокращённое до ещё более мерзкого «Стью» или «Сьюи». Сьюка, скука… Bouillabaisse¹, буйабес, хотя, гораздо больше сюда подошло бы нечто менее изысканное. Garbure² — пример, что приходит на ум; раньше пища для крестьян, и что подавался на несколько дней позже срока годности с отбивными из капусты и чёрствым хлебом.              — Должно быть, вам пришлось нелегко, — добавляет Ганнибал с долей фальшивого сочувствия, что просто великолепно.              У м-ра Андерсона (Стью) приплюснутый, вздёрнутый нос, что загибается к концу, ноздри раздуваются чуть больше, чем нужно: похоже на рыло, что означает, что он может претендовать на более близкое родство со свиньёй, чем с овцой, несмотря на его неоспоримый талант к блеянию.              — Это было ужасно, — умоляюще глядя на Ганнибала большими водянистыми глазами, когда начинает нервно теребить своё шоковое одеяло, придавая тому форму маленькой гармошки. — Вы никогда в жизни не видели ничего подобного.              Ганнибал, кто наверняка видел, внутренне зевает, после одаривает м-ра Андерсона одной из своих самых загадочных улыбок Моны Лизы, прежде чем украсить её сочувственным кивком и дополнить всё это каплей солидарности для пущей убедительности. Андерсон, удовлетворённый таким щедрым проявлением заботы, одобрительно улыбается, после начинает в пятый раз пересказывать свой бессвязный отчёт об открытии (выгуливал собаку, она взбесилась; собака ненормально себя вела; Шок! Ужас! Тут же позвонил в полицию) и который, по возможности, умудряется быть ещё более утомительным и извилистым, чем в предыдущих четырёх случаях, когда Ганнибала заставляли это выслушать.       От голоса хозяина пёс теперь начинает совать пушистую голову в дверь машины, будто сочувствует, и Ганнибал, кто пытался преодолеть инстинктивную неприязнь ко всему собачьему роду ради Уилла, машинально смотрит на того с гневом, после пытается проявить милосердие и представляет радости питомца, которому подадут тушенное мясо её владельца в миске.              — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь отойти, — скорбно заключает Андерсон, доставая из кармана большой носовой платок, дабы вытереть подтекающий пятачок. — Это то, что остаётся навсегда. Я, похоже, уже никогда не буду прежним.              Внутренний зевок доктора быстро стал таким явным, что он чуть не вывихнул челюсть.              — Вполне возможно, — безмятежно. М-р Андерсон сразу же ужаснулся, и Ганнибал, который заметил очевидную склонность к мелодраме и сенсационности, добавляет, — вы должны использовать эту возможность. Данное открытие будет чрезвычайно полезно для прессы; я бы посоветовал вам продать свою историю.              — Что ж, хорошая идея, — начиная возбуждённо подёргивать свиным носиком при мысли. — Я могу попасть на первую полосу.              — Действительно.              — Как думаете, они станут фотографировать мою жену? Она всегда хотела попасть в газеты.               — Я уверен, они были бы в восторге. — Андерсон снова дёргает носом, и Ганнибал режет с самым впечатляющим бесстрастным выражением лица. — И, без сомнения, собака тоже.              — Ну, разве не прелесть! — в его глазах появляется смутное веселье.              — Не то слово.              — Да, а как тогда сказать?              — Даже представить себе не могу, — тем же невозмутимым голосом.              — Это было бы здорово, — восклицает м-р Андерсон. — Определенно было бы здорово. Может, СМИ захотят взять у меня интервью с этим боссом ФБР? И тем молодым чуваком.              — М-р Грэм, — говорит Ганнибал сверхобыденно.              — Сейчас они пошли взглянуть на тело, да? Думаю, они захотят допросить меня сами. Сначала зачитают мне мои права, да? Они всегда так делают. Видел по телевизору.              Терапевт вежливо улыбается, после обделяет вниманием собеседника, осознав, что прошло уже пять минут без Уилла. К сожалению, к данному моменту последнего вообще невидно, хотя Джек тут, и, похоже, пытается втиснуться в фургон СМИ под пристальный фокус девушки в алом костюме и с впечатляюще пышной причёской. Дать интервью (утомительно). Спустя несколько минут приходит Брайан и вдруг побежит через пустырь, периодически спотыкаясь, дыбы расспросить каждого встречного, затем направиться к фургону новостей, гипотетически найти Джека. Ганнибал наблюдает с интересом, после снова смотрит на часы: пару минут, и он пойдёт искать агента. Ещё раз удовлетворённо вздохнув при мысли, плавно возвращается в диалог.              — Шоу Эллен, — говорит м-р Андерсон, кто не замечает незаинтересованности Ганнибала и занят подсчётом возможных источников для сенсации на розовых пухлых пальчиках, чьё явное сходство с рысью очень удачно сочетается со свиноподобным лицом. Старший неприязненно прищуривается при виде них, после забавляется, мысленно подсчитывая, сколько предметов в машине скорой помощи можно было бы использовать для того, чтобы помочь Андерсону покинуть бренный мир (семь, только в поле его зрения). — Может, мне удастся заключить контракт на книгу? — радостно. — И тогда они захотят поговорить со мной снова, когда дело дойдёт до суда.              — Конечно, хорошего может быть слишком много, — (одиннадцать: ремни на каталке идеально подошли бы для удавки). — Я бы посоветовал вам проявлять некоторую осторожность и не выставлять себя напоказ слишком чрезмерно. В конце концов, Скульптор может недоброжелательно отнестись к такому… Знаменитому свидетелю, как вы.              Андерсон в ужасе хрюкает, и доктор размышляет, не жульничество ли включить в список ремни дважды — один раз в качестве гарроты и один раз в качестве петли, прежде чем решает, что это не так (двенадцать).              — Хотите сказать, что он может прийти за мной?              — Маловероятно, — притворяясь, что успокаивает, в то же время мысленно добавляя себя в список под номером тринадцать на том основании, что он знает множество интересных способов избавиться от него, используя только уровень напряжения и голые руки. — Хотя кто знает, что могут натворить такие люди? В любом случае, никогда нельзя быть слишком осторожным.              — Они могли бы включить меня в программу защиты свидетелей, — говорит Андерсон с новым приливом возбуждения; и терапевт как раз готовится расширить свой список, включив в него всевозможные предметы, которыми можно было забить его до смерти, когда за дверью машины скорой раздаётся громкий топот шагов и появляется один из офицеров и отчаянно жестикулирует в их направлении.              Ганнибал невольно приподнимает брови, заинтригованный, и даже Андерсон ненадолго прекращает свою бесконечную болтовню из-за появления какой-нибудь новой драмы.              — Сэр! Сэр!               — Да? — холодно спрашивает Ганнибал. — В чём дело?              — Агент Кроуфорд послал меня за вами, сэр, — пыхтит он, обладающий громоздким телом, совершенно не приспособленным для бега, пытается отдышаться. — Он хочет, чтобы вы немедленно пошли туда. С м-ром Грэмом что-то не так…              Лектер резко вскакивает на ноги, достаточно быстро, чтобы опрокинуть табурет, затем оставляет Андерсона разинуть рот от удивления, и исчезает из машины скорой в вихре длинного тёмного пальто.              — Где они? — с столь глубокой угрозой, что офицер слегка отшатывается.              — Там.              — Где?              — За кордоном.              — Что с ним?              — Не знаю, — выдыхает офицер, изо всех сил старающийся не отставать из-за своих гораздо более коротких ног. — М-р Кроуфорд только сказал, что вас привести нужно.              Ганнибал кратко кивает в подтверждении, после отказывается тратить больше времени на бессмысленный диалог и на внушительный скорости направляется к кордону, игнорируя крики полицейского, кто пытаются охранять его, но в конце концов останавливается, да и то не неохотно, когда Джек выныривает из темноты и машет ему. Ганнибал, способный страшно, бегло и экстравагантно ругаться на нескольких разных языках, ныне внутренне характеризует Джека подобным образом, за то, что тот проявил недальновидность, убедив его сидеть с Андерсом, нежели быть с Уиллом, о ком он должен был заботиться с самого начала.               — Вот ты где. Мы тебя повсюду искали.               — Я был именно там, где ты просил меня быть, — парирует тоном такого дурного предчувствия, что Джек на мгновение выглядит встревоженным и замолкает. — На самом деле я мог бы сказать то же самое о тебе — наверняка для общения со средствами массовой информации есть лучшее время и место?               — Ладно, слушай, — пытается говорить спокойно, но это ему не совсем удаётся. — Нелегко сказать: у нас небольшая ситуация с Уиллом.              — Где он? — рявкает Лектер. Он и не пытается убрать агрессивный оттенок из голоса, и детектив снова машет руками в успокаивающем жесте и оправдывается:              — С ним всё хорошо. — глаза Ганнибала начинают зловеще сужаться. — Совершенно честно, — добавляет поспешно. — Даю слово. Он в безопасности. Мы заперли его в одной из патрульных машин. Я проведу тебя через минуту — он спрашивал о тебе.              — Покажи мне сейчас, — режет старший, стараясь не шипеть.               — Собираюсь. Просто хочу объяснить, что происходит, прежде чем ты увидишься с ним.              Ганнибал издаёт такой тихий и тлеющий звук, что его практически достаточно, дабы воспламенить воздух.               — Думаю, я могу догадаться, — коротко. — У него вот-вот начнётся течка? — Рот Джека открывается от удивления, и Ганнибал делает угрожающий шаг вперёд. — Я не собираюсь спрашивать тебя снова, Джек.               — Хорошо, отведу, да. Сейчас. Я… Я не представлял, что ты знал, что он омега.               — Конечно, знал, — огрызается. — Я его врач.              Джек доверительно кивает, и вопреки себе, доктор испытывает чрезвычайно редкий укол самобичеванием за то, что не отреагировал более решительно на предыдущее подозрение, что стресс заставил агента забыть принять несколько доз. Скорость, с которой развиваются события, почти нереальна, очевидно, столь долгое подавление течки создало рядом медицинских осложнений, что потребует дальнейшего расследования.       Привычная бесстрастная мимика терапевта теперь искажается беспокойством из-за того, что Уилл оказался в столь рискованной ситуации, и тогда он ненадолго отстраняется, чтобы скрыть лицо в тени, ведь это редкий пример искренних переживаний. В отличие от искусного притворства с целью манипулирования кем-то, это разовый случай, когда он позволяет себе не лукавить, ведь никому не позволено видеть подобное. Затем он начинает осматривать участок пустоши, охваченный страстной потребностью определить, где может быть Уилл, и одновременно испытывая облегчение оттого, что тот в безопасности внутри машины, но и проклинает факт того, что невозможно учуять его запах.              — Хорошо, — теперь режет Кроуфорд. — Ну, я думаю, это немного упрощает задачу — если ты уже знаешь.              Вместо ответа Ганнибал ещё прищуривает глаза, пока они не превращаются в мрачно поблёскивающие щёлочки, и ступает вперёд.              — Я хочу видеть его, Джек — сейчас.              — Тогда пошли, — жестом приглашая следовать за ним, он начинает шагать к забору по периметру. — Он здесь; мне просто нужно было убедиться, что ты знаешь, с чем имеешь дело. Имею в виду, я не просто звал именно тебя. — Делает паузу, а когда заговаривает снова, его голос звучит неловко. — В отличие от меня. Должен признаться, я выставил себя дураком с ним.              — Как? — предупреждающим тоном.              — О, ну знаешь… Покровительствуешь ему, обращаешься с ним так, будто они на это не способны. Вся эта шовинистическая чушь иногда выливается наружу. На самом деле я чувствую себя ужасно. Я просто… Я как-то не подумал.              — Тогда попробуй, — испепеляюще заключает Ганнибал. — Всё, что требуется — немного самоконтроля.              — Я знаю: ты прав. Я собираюсь извиниться перед ним позже. Хотя, честно говоря, это исходило от него волнами. — печально качает головой. — Один мёртвый омега и один в течке; я удивлён, что из-за этого не начался бунт.               — Вряд ли это соответствует цели, — нетерпеливо.              — Ну, это могло сработать, — настаивает Кроуфорд. — Ты знаешь, что могло. Не понимаю, почему он ничего не сказал?              — Вероятно, чтобы избежать подобной глупой чрезмерной реакции, — огрызается Ганнибал. — В конце концов, то, что он испытывает — совершенно нормальный процесс; истерика совершенно не нужна.               — Может, и так, — раздражённо парирует агент. — Но дело не только в нём, верно? Послушай, Ганнибал, я доверяю своим ребятам держать себя в руках; точно также, как я знаю, что мы с тобой можем контролировать себя. Тех, кто там, — он делает паузу и тычет большим пальцем в сторону толпы за кордоном, — не так уж много. Я не могу допустить, чтобы вся эта машина была запружена альфами. Нужно, чтобы он убрался отсюда немедленно.              — Естественно, ему нужно уехать, — с раздражением. — И как можно скорее.              — Для него, должно быть, это невыносимо, — соглашается Джек с явным сочувствием. — Застрять в этом Богом забытом месте.              — Вполне.              — Им нравится быть где-нибудь в защищённом пространстве, да? — бессознательно перенимая нежный, покровительственный тон, что альфы неизбежно используют по отношению к омегам. — В безопасности и тепле: что-то в этом роде. Где-нибудь, где они могут начать гнездиться.              — Я понятия не имею, что «они вообще могут предпочесть». Меня больше волнует то, что нужно Уиллу, что может полностью отличаться от потребностей остальных — «их».              Джеку, к его чести, хватает такта выглядеть смущённым.               — Ты прав. Прости, хотя, честно говоря, я не об этом. Просто омеги так редки. Если быть неосторожным, то в конечном итоге будем думать о них скорее, как о концепции, чем как о реальных личностях. — Ганнибал издаёт иной нетерпеливый звук, и Джек добавляет. — Мне жаль. — Он снова колеблется, после, наконец, останавливается и кладёт руку на плечо Лектера, показывая, чтобы тот остановился. — Послушай, — игнорируя сверлящий взгляд, что направлен в его сторону. — Я собираюсь быть откровенным. Уилл сказал Прайсу, что у него дома есть кое-какие лекарства, что могут отсрочить события, но я ни за что не посажу его в такси без сопровождающего. Он продолжает спрашивать о тебе, и я знаю, что он был бы счастлив, если бы ты был тем, кто поедет с ним. Но…              — …Но ты хочешь установить, находится ли он в надёжных руках и не собираюсь ли я каким-либо образом его эксплуатировать?               — Да, — твёрдо. — Именно так.              — Тогда я могу заверить тебя, что у меня нет намерений эксплуатировать его, — убирая руку Джека. — И что, хотя я ценю твою заботу о его благополучии, ты также должен помнить, что Уилл взрослый и, следовательно, способен дать согласие и сделать осознанный выбор. Тебе не нужно защищать его от его собственных решений, Джек.              — Но ты понимаешь, почему я спросил?               — Да, — спокойно. — И я даже отдалённо не обижен за себя — только, возможно, немного возмущён за Уилла. — детектив издаёт фыркающий звук, и Ганнибал ловит его взгляд и, наконец, улыбается. — Неукротимый дядя Джек, такой заботливый и родительский, но я не могу заставить себя обижаться на тебя за это. Я знаю, что ты действуешь из добрых побуждений.              — Да.              — Конечно. И нет сомнений, что Уиллу не помешало бы время от времени иметь несколько союзников.               — Я забочусь об Уилле, — хрипло отвечает Кроуфорд. — Ему нужна небольшая помощь. Под всем этим умом и отношением к делу в нем есть что-то столь ранимое.              — Действительно, есть, — задумчиво говорит терапевт. — И всё же, как он процветает, несмотря ни на что. — Затем они сворачивают за угол, и он сразу замолкает, поскольку его превосходное зрение улавливает что-то мерцающее вдалеке, что заставляет его слегка напрячься, прежде чем резко бросить Джека и скрыться в тени с тишиной и скоростью, которые слегка нервируют.               — Эй, эй! Ты куда?              На этот раз Ганнибал не утруждает себя ответом, ибо он только что заметил машину, в которой, как он сразу чувствует, находится Уилл, и ему не нужно ничего говорить — вокруг которой несколько альф, кто изначально следовали за Уиллом и Джимми, вернулись, невзирая на то, что Джек прогонял их. Заметив старшего, или, более важно — его огнеопасный гнев, трое из них колеблются, после отступают, за исключением одного, кто храбрее остальных и не сдаться без боя.       Ганнибал, кто даже не запыхался после своего марафона, ныне резко замирает перед ним и осматривает его с ног до головы с таким презрением, что почти покрывается волдырями, предупреждающе ступив ближе. Младший альфа, теперь, когда соперник достаточно рядом, чтобы разглядеть его как следует, быстро теряет самообладание и поднимает кисти в умиротворяющем жесте, после отступает и скрывается в темноте.              — Ублюдки! — пыхтит Джек, кто наконец появился позади и выглядит немного потрёпанным после пробежки.              Терапевт прищуривает глаза и смотрит, как уходит младший альфа, испытывая кратковременное искушение последовать за ним просто ради возможности выплеснуть свои чувства, убив кого-нибудь, но в конечном итоге отказывается от этого в пользу гораздо более насущной проблемы. Развернувшись, он теперь энергично стучит в окно машины; осознаёт необходимость избегать действий, что могут показаться чрезмерно агрессивными или пугающими и рискуют выбить Уилла из колеи, но точно так же не может подавить настоятельную потребность самому убедиться, что его мальчик в безопасности и невредим. Окно быстро приоткрывается на дюйм, и пара глаз выглядывает из-за него.              — Какой пароль? — требует Прайс. — Если хочешь войти, ты должен ответить на три мои загадки. О, Ганнибал, я думал, Джек. Где, чёрт возьми, ты был? Что ж, полагаю, лучше поздно, чем никогда; я знаю кое-кого, кто будет очень рад тебя видеть.              Раздаётся звук отпираемой двери, и Ганнибал, отбросив все попытки сохранить самообладание, практически срывает её с петель в спешке, чтобы распахнуть и заключить Уилла в объятия. Сейчас он выглядит очень измождённым и хрупким, словно съёжился за последние несколько часов, но его вид и запах зажигательны, и он вдыхает, затем восторженно запускает пальцы в его волосы и целует лоб и веки, не обращая внимания на то, как на него начинают пялиться Джек и Прайс.               — Где ты был? — бормочет Уилл, цепляясь за край пальто. — Я хотел тебя.               — Я знаю, дорогой, — говорит очень тихо, дабы остальные не услышали. — Прости. Теперь я здесь.              Джек обменивается взглядом с Прайсом, затем откашливается, явно не зная, как лучше продолжить.              — Как у тебя дела? — Уилл слегка отстраняется от того места, где он зарылся в грудь Ганнибала, и с несчастным видом смотрит на Джека, который ободряюще улыбается и спрашивает. — Ты в порядке?              — В порядке, — говорит Уилл, несмотря на то что выглядит пугающе бледным и с остекленевшими глазами от шока и унижения. — Я в порядке.              — Отлично! — искренне говорит детектив. — Это здорово, не так ли?               — Послушай, мне действительно жаль, — добавляет Уилл, начиная заламывать руки. — Честно говоря, я не… Я не знаю, я не… Не могу понять…               — Не начинай, Уилл, — скорее доброжелательно, чем нетерпеливо. — Ты ни в чем не виноват. Я как раз объяснял Ганнибалу, что было бы лучше, если бы мы отвезли тебя в какое-нибудь тихое место.              Уилл кивает, затем переводит взгляд с Джека на Лектера и обратно, прежде чем, кажется, слегка поникнуть, когда он начинает бормотать что-то себе под нос об украденном рецепте, повторяя детали про себя пылко, настойчиво, будто это символ веры.              — Что ты хочешь сказать? — мягко спрашивает Ганнибал, беря Уилла за руки.              — Я могу это остановить, — отвечает более чётко сейчас. — У меня дома есть лекарства… Я могу остановить это до того, как это случится.              Джек сочувственно вздыхает, после поворачивается к терапевту.              — То, что мы обсуждали раньше: ты в состоянии справиться с ним?              Вместо того, чтобы ответить, Ганнибал кладёт руку шатену на плечо и разворачивает его так, чтобы они оказались лицом к лицу.               — Уилл, ты не против? — тот довольно бесцельно кивает, и старший кладёт руку ему на другое плечо. — Ты рад, что я отвезу тебя домой? — Уилл снова кивает, затем хватает Ганнибала за кисть как раз в тот момент, когда Прайс снова появляется с переднего сиденья машины.              — Слава Богу, что есть полицейские рации, — мурчит он, когда замечает, что все уставились на него. — Здесь вообще нет связи. Я только что вызвал такси; будет с минуты на минуту.              — А, спасибо, Джим. Вообще-то, отличная работа — очень быстро соображаешь.              — О, я не так уж много сделал, — со скромным видом. — Просто размозжил м-ру Скиннеру голову уткой, а потом положил Уилла в мешок для трупов. — Ганнибал поднимает брови. — Это вы двое проделали тяжёлую работу, отбиваясь от альф, — весело добавляет Прайс. — Какие вы оба ужасные мачо. Полагаю, мне действительно следовало помочь тебе, хотя, будь уверен, мы с Уиллом всё это время выглядывали в окно и подбадривали тебя. И вообще, кто они?               — Не из наших, — грозно говорит Кроуфорд. — В основном, это были местные полицейские. Плюс несколько представителей общественности, которым удалось миновать оцепление.              — Неужели? — удивлённо переспрашивает Прайс. — Они, должно быть, были очень увлечены. Довольно двусмысленный комплимент в твой адрес, Уилл — немного похоже на мальчишник. — Ганнибал бросает на Прайса быстрый взгляд, словно хочет убить его, но тот, не обращая внимания, зевает и закидывает руки за голову. — Ну, тогда пошли, Джек, здесь ещё многое предстоит сделать. Давай оставим их в покое.              Он кивает в знак согласия, но не предпринимает никаких немедленных действий, вместо этого жестикулирует по желанию и спрашивает тем же доброжелательным тоном, что и раньше:               — Ты уверен, что тебе больше ничего не нужно?              — Не дави, Джек, — приказывает Ганнибал, начиная гладить Уилла по волосам. Тон его голоса, хотя и контролируемый, всё же достаточно суровый, чтобы тот быстро остановился и не подходил ближе.              — Ну, если тебе что-нибудь понадобится… — начинает он, прежде чем замечает, как Ганнибал хмуро смотрит на него, и снова ненадолго замолкает. — Тогда ты… Ну, знаешь. Позвони мне. И не беспокойся о сегодняшнем вечере. Честно говоря, это совсем не проблема.              — Спасибо, — тихо говорит Уилл, выражение лица которого ясно показывает, что для него это огромная проблема.               — И не торопись возвращаться к работе. Подожди столько, сколько нужно, — снова колеблется, бросает неуверенный взгляд на доктора. — Вам обоим. Если вы… Эм… Останетесь вместе на ближайшие несколько дней.              — Тебе следует вернуться на место преступления, Джек, — твёрдо говорит Ганнибал, кто теперь достиг предела терпения и больше не готов к тому, что рядом с Уиллом в данный момент стоял другой альфа, какими бы добрыми ни были его намерения.               — Да, пошли, Джек, — зовёт Прайс, кто начинает пробираться обратно через поле, осторожно переставляя ноги, как пони, через самые тяжёлые завалы. — Последнее, в чем нуждается бедняга Уилл, так это в том, чтобы вокруг него суетились альфы. Дай ему пространства.              Агент тут же снова выглядит застенчивым, затем любезно кивает Уиллу, и сам поспешно ретируется. Ганнибал смотрит ему вслед, пока кладёт руку младшему на затылок.              — Иди сюда, — мягко мурчит.              Уилл, у которого обычно аллергия на приказы, медленно поворачивается, затем колеблется несколько секунд, поскольку потребность быть рядом с Ганнибалом, очевидно, борется с укоренившимся чувством упрямства при выполнении чужих указаний. Старший очень слабо улыбается, когда первое в конце концов побеждает; и когда Уилл движется вперёд, он расстёгивает своё пальто, распахивает его, дабы тот мог прижаться к его груди и закутаться в него.              — Боже, это ужасно, — печально произносит он, голос звучит довольно приглушённо из-за того, что лицо прижато к рубашке.              Он общается невероятно напряженно и несчастно, хотя нельзя отрицать, что всё гораздо менее ужасно, чем было несколько минут назад. В этом отношении присутствие Ганнибала оказывает неожиданно положительное влияние, ибо помогает прояснить голову и заставить его чувствовать себя более бдительным и осознанным, одновременно высвобождая томный, чувственный импульс, что заставляет Уилла с обожанием выгибаться к нему, как кот. В каком-то смысле это странно — как это делает его одновременно и более приземлённым, и более неуравновешенным. Уилл предполагает, что это, должно быть, альфа-феромоны, которые делают это… Что, по мере осознания, довольно унизительно.              — Теперь ты выглядишь намного спокойнее, — самодовольно, словно подтверждая.              Уилл что-то мурлычет в знак согласия, закрывает глаза, борясь с мощным приливом неловкости из-за того, что он глубже зарывается в пальто. На самом деле, если он честен с самим собой, это опасно близко к тому, чтобы прижаться друг к другу. Господи.       Ганнибал нежно поглаживает его шею одной рукой, а другой потирает спину, и теперь Уилл зарывается глубже, прежде чем пробормотать:              — Почему ты так долго? — осознав, что слегка краснеет, он опускает голову ещё ниже, чтобы доктор не мог этого видеть. — Я думал, что ты из всех людей смог бы учуять мой запах.              — Теперь я чувствую, — шепчет, поглаживая шею Уилла чуть сильнее.               — Да, но почему не раньше? — явно обиженный. — Когда это принесло бы хоть какую-то пользу?               — Я был на другой стороне поля, дорогой, в машине скорой помощи, в то время как ты, похоже, провёл большую часть времени в этой. Мы были как корабли, что проходят мимо в ночи.              — Плюс дерьмо, которое проходит ночью, — бормочет Уилл, думая о Скиннере.              — Прошу прощения?              — Ничего, — не утруждается объяснениями. — Кстати, ты был прав. То, что ты говорил раньше: я правда забыл принять несколько доз лекарств.              Затем он громко вздыхает от разочарования при мысли о том, что он сам навлёк на себя катастрофу, хотя не может заставить себя добавить, что именно шок от того, что увидел Ганнибала и Алану вместе, в первую очередь, стал причиной такой ужасной ошибки.              — Я знаю. Хотя я все ещё пытаюсь понять, как это могло произойти так быстро.              — Да, как?              — Должно быть, столько лет приёма супрессантов повлияли на твой метаболизм.              — Наверное.              — Я виню себя, — крепче обнимая Уилла за плечи. — Мне следовало запретить тебе приходить сегодня и отправить прямо домой.              — Порядок. Если бы ты и попытался, я бы не послушал.              — Осмелюсь ли спросить о утке, или о том, почему ты оказался в мешке для трупов?              — Нет, — агент не хочет думать об этом, даже если бы у него хватило сил объяснить (чего у него определенно нет). — Это было просто то, что произошло. Прайс помог мне.              — Можешь рассказать мне в другой раз, — говорит Ганнибал, решив простить Прайса за замечания о мальчишнике, прежде чем уткнуться лицом в шоколадные локоны. — Достаточно сказать, что ты снова превзошёл себя. Я мог бы сказать, что ты был близок, но никогда не думал, что это произойдёт так скоро — я ожидал, что по крайней мере, через несколько дней.              — Да, но я этого совсем не ожидал.              — Тебя можно поздравить: даже когда ты причиняешь себе неудобства, всё равно умудряешься быть потрясающим. — Ганнибал делает паузу, и слегка улыбается. — Какой же ты сверхуспевающий.              — О, Боже, заткнись. И выпусти меня отсюда. Я выгляжу нелепо.               — Боюсь, что да. Как будто ты в кустах.              — Нет, я похож на одну из тех обезьян, которых носят на груди их родители. Технически это делает тебя большой обезьяной. Ты выглядишь почти так же глупо, как и я.              — Довольно неудачно для меня. Но я всё равно не выпущу тебя, пока не приедет такси. И если кто-нибудь приблизится к тебе до этого, — Ганнибал делает паузу и снова улыбается, прежде чем добавить с явным удовольствием, — я убью их.              — Как ты собираешься это сделать, когда я обвиваюсь вокруг твоего торса?              — По общему признанию, это было бы довольно неудобно. Хотя говорят, что там, где есть желание, есть и способ.              — Фу, ты такой надоедливый. Я с тобой больше не разговариваю.              — Хорошо, — касаясь губами лба. — Это значит, что мне больше не нужно тебя слушать.              Уилл издаёт удивлённый звук, после, наконец, оставляет самоограничение и прижимается теснее, пока над пальто не остаётся видна только его макушка.              — Вот тебе и динамичное раскрытие преступлений, — криво усмехается он. — Посмотри на нас. Мы выглядим абсурдно. Держу пари, со Старски и Хатчем³ такого никогда не случалось.              — С кем?              — Неважно. — Уилл закрывает глаза, и издаёт негромкий урчащий звук, похожий на мурлыканье, когда Лектер начинает поглаживать его сзади шеи. Невыносимо очарованный, он усиливает давление, дабы заставить повторить «мур». — Я рад, что ты здесь, — сонно.              — Не меньше меня, дорогой. Когда я думаю о том, что могло бы случиться…              — Порядок. Этого не произошло.              — Да, но могло бы, — сурово. — Боюсь, я сильно недооценил ситуацию.              Уилл пихает Ганнибала ногой.               — Прости? Ты только что признал, что был в чем-то неправ?               — Да. Мне не следовало позволять Джеку уговорить меня побеседовать с тем свидетелем. Мне не следовало оставлять тебя одного.              — О, перестань строить из себя мученика. Хотя нет, продолжай. Не думаю, что когда-либо раньше слышал, чтобы ты признавал свою неправоту. — Ганнибал целует его в лоб, и Уилл добавляет, внезапно снова посерьёзнев, — Боже, публика. Унизительно. Теперь все в курсе.               — Да, боюсь, что да. Хотя, по крайней мере, это даёт некоторую свободу — считай, что с этого момента давления станет меньше.               — Да, но у меня начинается течка. Понимаешь, что это означает, что Эндрю узнает?              — Забудь о нём. Сосредоточься на себе. У нас хватает времени, чтобы разобраться с ситуацией, и он, конечно же, не сможет никуда тебя увезти, пока я рядом. Кстати, смотри. Вот и такси.              Уилл издаёт вздох облегчения, и Ганнибал освобождает его от пальто, после за руку ведёт к такси.              — Добрый вечер, ребята, — кричит водитель, чья голова высовывается из окна. — Значит, это правда?              — Что правда? — язвительно спрашивает старший.               — Что именно здесь нашли последнюю жертву Скульптора? Это во всех новостях.              — Тогда у вас уже есть ответ, не так ли? — огрызается.              Водитель что-то бурчит в ответ, и Ганнибал коротко даёт указания, прежде чем полностью игнорировать его, нежно помогая Уиллу устроиться на заднем сиденье. Он забирается следом и снова берет его за руку, с интересом отмечая, какая сухая и горячая на ощупь кожа и как трепещет пульс на запястье. В этом отношении шатен явно все ещё находится в продромальной фазе, но пройдёт не более часа или двух, прежде чем у него начнётся настоящая течка… Предположительно, если не глотнёт подавителей.               — Та карта, о которой ты упоминал, — небрежно добавляет Ганнибал. — Которую украл? Полагаю, ты знаешь, что это лишь очень временное решение?              — Конечно.              — Самое большее, отсрочка на несколько дней.              — Знаю, — с горечью мурчит Уилл.              — Ну и что… Что потом?              — Ну… Придумаю что-нибудь ещё.              Ганнибал, кто уже ожидал чего-то подобного и не особенно обескуражен, безмятежно кивает в ответ, затем, повинуясь импульсу, обнимает Уилла за талию и опускает его вниз, дабы он мог лечь головой на колено. Младший стонет, после выгибает спину.               — Мне очень жаль, — нежно проводя пальцами по волосам Уилла. — Теперь становится очень неудобно, верно?              Тот повторно стонет, после вздрагивает в бёдрах, пока прикусывает нижнюю. Движение выглядит напряженным и крайне отчаянным, Ганнибал наблюдает за его активностью с чем-то вроде восхищения, ибо губы Уилла неожиданно сочные, будучи прикушенными, и легко представить, как они будут выглядеть, красные и пухлые от чрезмерного использования зубов. Он довольно неохотно прижимает палец ко рту мальчика, дабы остановить, после поглаживает его челюсть, чтобы расслабить мышцы, пока Уилл не стонет тихо и не дрожит от удовольствия при прикосновении. Старший улыбается при виде, после незаметно отодвигается от окна, чтобы лунный свет проник внутрь и осветил лицо Уилла, не заслоняя его тенью, и он может наслаждаться тем, как мерцающее серебро подчёркивает скулы: изящные, как фарфоровое изделие, с лёгким налётом веснушек по краям, как крапчатая сердцевина тигровой лилии.       «Уилл такой артистичный», благоговейно думает Ганнибал. Очень утончённый тип красоты, как у любимой модели какого-нибудь мастера эпохи Возрождения с его призрачной элегантной бледностью и спутанными локонами — возможно, мученика Эль Греко или Святого Себастьяна де Риберы, хотя сияющие живые глаза и страстный рот не с какой-то конкретной картины, а полностью принадлежат Уиллу. Ганнибал молча обещает себе, что в какой-то момент ему придётся нарисовать собственный портрет Уилла, предпочтительно сразу после того, как они займутся любовью, и теперь требуется несколько секунд, дабы мысленно составить образ: как простыня должна облегать его бедра, плоскость ключиц, изгиб каждого ребра и чувственную манеру, с которой Уилл, как сильфида, изогнётся поперёк кровати. «Нимфа, в своих молитвах помни все мои грехи», восхищённо цитирует он про себя. Древесный уголь, вероятно, больше всего подошёл бы для передачи более мягких контуров; аккуратно растушёванный по краям большим пальцем, чтобы подчеркнуть скрытое движение, а резкий контраст черного и белого соответствующим образом сойдутся, чтобы подчеркнуть уязвимость в сочетании с оттенком мрачной свирепости.       Уилл, лежащий на коленях у Ганнибала, явно чувствует себя всё более неуютно, поскольку начинает мотать головой.              — Я не могу… — в отчаянии бормочет себе под нос. — Это так… Боже.              Ганнибал издаёт успокаивающий звук и убирает влажные волосы с его глаз, про себя восхищаясь тем, как он начал тереться бёдрами о сиденье такси. Это явно сделано непреднамеренно — источник дискомфорта и смущения, если уж на то пошло, судя по тому, как Уилл краснеет и пытается заставить себя оставаться неподвижным, и всё же для стороннего наблюдателя это почти невыносимо чувственно и красиво.               — Взгляни на себя, — говорит очень тихо и нежно; и Уилл снова стонет и прищуривается, пока Ганнибал размышляет о том, как легко было бы обхватить его за талию и заставить лечь лицом вниз, дабы старший мог перекинуть его через колено и скользнуть рукой сзади по джинсам. Не было бы необходимости расстёгивать ремень: за последние несколько недель он сбросил так много веса, что его одежда стала свободной, и доступ был бы чрезвычайно лёгким — практически открытое приглашение.              Нет сомнений, что Уилл позволил бы: даже поощрял бы, приподнимая бедра навстречу прикосновению и закусывая губы, чтобы попытаться не производить слишком много шума. Должно быть, он уже настолько восприимчив, что легко сможет взять два пальца, возможно, три, и было бы невероятно приятно исследовать это изысканное тело во всей его горячей, влажной упругости, заставляя агента сосать пальцы на другой руке Ганнибала. Ощущение чего-то внутри него возбудило бы его настолько, что он кончил бы почти сразу, а потом был бы так сладко и ошеломляюще унижен, что это стало бы новым источником удовольствия просто для того, чтобы утешить и успокоить его.       На самом деле, весь образ настолько опьяняющий, что Ганнибал испытывает сильное искушение сделать это; в конечном итоге только сопротивляется, неохотно, из-за более сильного чувства, что его прекрасный мальчик заслуживает того, чтобы его брали должным образом, а не трогали пальцами на заднем сиденье обычного грязного такси. Кроме того, есть факт, что это не принесло бы ему облегчения, в котором он нуждается, и есть что-то в том, чтобы видеть Уилла таким божественно отчаявшимся и расстроенным, что, несомненно, приносит своего рода удовлетворение. Он снова гладит парня по лбу, затем наклоняется другой рукой и мягко, но уверенно раздвигает ноги Уилла, чтобы побудить его возобновить покачивания.              — Не стыдись, — тихо говорит терапевт, понижая голос, чтобы водитель не услышал. — Прислушайся к своему телу. Делай то, что тебе нужно.              Уилл качает головой, явно смущённый, и старший улыбается про себя, медленно проводит ладонью вниз по груди, пока она не оказывается прижатой к его животу; в этот момент Уилл издаёт тихий стонущий звук и снова начинает двигаться.              — Сделай сильнее, — бормочет Ганнибал, и тот несколько секунд колеблется, а затем подчиняется. — Сильнее, — вкрадчиво. — Теперь раздвинь ноги. Вот так, хороший мальчик. Разве не лучше?              Уилл снова скулит, хотя все ещё недостаточно погружен в состояние течки, дабы потерять чувство неловкости, через несколько секунд он прикусывает губу и замирает.               — Всё хорошо, Уилл, — бормочет. — Просто дыши. Ещё немного, и мы будем дома.              — Приближается его время? — выпаливает водитель, кто с интересом наблюдает за происходящим в зеркале. — Симпатичная штучка. Он не должен быть на улице в таком состоянии.              — Отъебись, — шипит шатен сквозь стиснутые зубы.              — Тебе следовало бы приглядывать за ним внимательнее, — настаивает водитель. — Им не положено выходить из дома, когда они в таком состоянии. Разве не знаешь, что нужно запирать их? Он доставит одни неприятности, если ты не будешь присматривать за ним.               — Боже мой, — изо всех сил пытаясь сесть прямо, пока Ганнибал мягко не толкает его обратно. — Просто заткнись и веди чёртово такси.              — Сестра моей жены — одна из них, — доверительно добавляет водитель, который, похоже, по-прежнему полон решимости адресовать все свои замечания альфе. — Они продали её застройщику из Нью-Йорка и сколотили небольшое состояние. Сколько вы заплатили за своего? — Он неуверенно смотрит на Уилла, кто сейчас старается снова сесть и, похоже, вот-вот попытается перепрыгнуть через пластиковую сетку, отделяющую заднее сиденье от кабины водителя. — Немного несносный он, да?              — Как ты думаешь, Уилл? — спрашивает Ганнибал, начиная гладить его по плечам. — Ты что, несносный?              Тот издаёт что-то вроде рычащего звука, который кажется Лектеру довольно очаровательным из-за того, что усталость и дезориентация делают его совершенно бесполезным, и то, что неэффективность всё равно не мешает ему это делать. Улыбаясь про себя, он снова тянет Уилла вниз, лениво засовывает кончики двух пальцев под воротник рубашки; агент повторяет вариацию рычания и пытается отстраниться.              — Ты весь горишь, — безмятежно.              — Знаю, — огрызается младший.              Ганнибал снова улыбается, затем кладёт руку на лоб, чтобы тот не шевелил головой, и, наконец, поворачивается к водителю.               — У вас, возможно, найдётся визитная карта? — спрашивает с подчёркнутой вежливостью. — Мне понадобится такси на обратный путь.              — О, перестань просить у людей визитки, — раздражённо говорит Уилл. — Ты всегда это делаешь. У тебя что, какой-то фетиш? Говоришь, как Скульптор.              — Кто, я? — с иной едва заметной улыбкой.              — Да, ты. Ты уже взял одну от того частного детектива… — улыбка Ганнибала становится немного шире, а Уилл хмурится, после внезапно замирает, когда остальная часть его предложения замолкает.              — О да, — медленно проводит пальцем по скуле Уилла. — Всё верно.              Уилл на несколько секунд встречается взглядом с Ганнибалом, прежде чем снова опустит подбородок и примет беспокойный вид. «Ты подозреваешь, не так ли, любимый», томно думает Ганнибал. «Ты просто не хочешь этого признавать». Затем, поскольку напряженное молчание его не беспокоит, он продолжает игнорировать это и максимально использует возможность оценить, насколько тонко очерчены черты Уилла, когда они выгодно выделяются в бледном отблеске луны. На самом деле, кажется, что всё у него изгибается вверх: кончик носа и наклон скул, ресницы, полная верхняя губа, сам рот, когда он улыбается, что, по общему признанию, случается нечасто. Уилл хмурится; явно пытаясь пробиться сквозь трясину физического дискомфорта, чтобы осознать это новое опасение по поводу частного детектива, и Ганнибал лениво возобновляет поглаживающие движения вверх-вниз по его щеке.              — Смотри, вот мы и на месте, — добавляет, когда такси готовится остановиться. — Хочешь, чтобы я пошёл с тобой?              Уилл колеблется, затем снова ловит взгляд Ганнибала, на этот раз задерживая его чуть дольше, прежде чем, наконец, отвести его. Он соглашается низким голосом. Потому доктор улыбается про себя и гладит агента по лицу нежнее, чем когда-либо, в награду за его смелость, после расплатится с водителем, и возьмёт визитку, помогает Уиллу преодолеть небольшое расстояние до дома. Он скорее хотел бы взять его на руки, баюкая в объятиях, как сделал бы любовник, только знает, что Уилл никогда бы этого не допустил, потому вынужден довольствоваться тем, что является человеческим костылём. Грэм, в свою очередь, явно возмущён необходимостью помощи и отстраняется, как только оказывается внутри, дабы вцепиться в перила, теперь он с трудом переводит дыхание и поразительно бледен, если не считать румянца на скулах.              — Мне нужно… — начинает он, после делает иной прерывистый вдох и замолкает, по-видимому, не в состоянии описать, что именно ему нужно — если он вообще что-то знает; или когда-либо знал вообще.              Ганнибал пробегает по нему взглядом, затем поворачивается, чтобы закрыть дверь, прежде чем что-то в коридоре привлекает его внимание и заставляет остановиться. Уилл, прислонившийся к перилам, следит за взглядом, после слегка вздрагивает, как раз в тот момент, когда терапевт делает несколько шагов вперёд, чтобы осмотреть коридор и дверь в гостиную.               — Не надо, — рявкает парень, когда Ганнибал открывает рот, чтобы заговорить. — Хотя бы раз, можешь? Просто… Просто не надо.              Тот бросает на него быстрый взгляд, пробегает глазами по сцене, прежде чем снова повернуться, явно не испугавшись.               — Уилл, — мягко. — Зачем ты разбил все зеркала?              Названный снова вздрагивает, и качает головой, отказывается отвечать, в тот момент, совершенно неспособный описать, как однажды ночью из-за стресса и истощения он впал в бред и был поглощён сводящим с ума ощущением Тёмного Отражения, буквально живущего за стеклом. Теперь он ненадолго вспоминает: то, как он смотрел на своё печальное лицо Пикассо, искажённое осколками и такое затравленное, что он едва узнавал в осколках самого себя.       Как хотя бы начать объяснять что-то подобное? Он не может: нет слов для этого. Невозможно описать Ганнибалу, также, как невозможно рассказать ему о бесконечных кошмарах с кровью и костями или о неумолимой одержимости идеей убить Эндрю. Он не может рассказать ему о Тёмном; не может сказать вообще ничего. Потому как, хотя он уже некоторое время знает, что сам Ганнибал опасен, возможно, даже чрезвычайно опасен, — одно дело созерцать чужую тьму и совсем другое — начать признавать свою собственную. Снова качая головой, он указывает на лестницу и просто бормочет:              — Мне нужно купить таблетки.              — Помочь?              — Со мной всё будет в порядке, — огрызается Уилл.              С явно мучительным усилием он начинает карабкаться по перилам, как птица со сломанным крылом; появляется примерно через десять минут, выглядя немного спокойнее и, очевидно, приняв экстренные средства подавления. Он откинул волосы с лица и переоделся в бледно-серый свитер и новые джинсы, которые ему немного великоваты и делают его похожим на молодого беспризорника. Обычно невозмутимое выражение лица Ганнибала начинает смягчаться.               — Чувствуешь себя лучше? — мягко.               — Не совсем, — на несколько секунд Ганнибал замечает блеск влаги на его ресницах. — Неважно, что я делаю, я, кажется, течку не остановить.               — Знаю, мне жаль. Ты напуган, верно? — Уилл приглушённо шмыгает, и на секунду кажется, что он действительно на грани слез, он проводит руками по волосам и кивает. — Я думаю, это к лучшему, — добавляет старший тем же мягким голосом. — Эти таблетки причинили огромный вред.               — Ты о чём? — резко спрашивает Уилл, и доктор поднимает брови в вежливо-вопросительной манере. — Ты сказал «причинили», — настаивает, — не «причиняют». Прошедшее время. Зачем ты это сделал?              «Умный мальчик», одобрительно заключает Ганнибал.              — А ты как думаешь? — отвечает мягко, глядя Уиллу прямо в глаза.              Тот колеблется несколько секунд, после борьба заметно покидает его, и он внезапно снова выглядит потерянным: очевидно, осознает, что на что-то намекают, но чувствует себя слишком усталым и больным, дабы должным образом разобраться, что не так. Дело в том, что он все чаще задавался вопросом, могли ли новые таблетки быть дорогими экспериментальными таблетками, описанными д-ром Рейнольдсом, теми, которые предназначены только для кратковременного подавления и не имеют физических побочных эффектов, но имеют множество психологических: агрессия, потеря сдержанности и эмоциональной реактивности. Но как Ганнибал мог что-то знать об этом, если это не было просто ошибкой со стороны наркоторговца?       Теперь он вкратце припоминает рассказ доктора о трудностях с получением новых таблеток: «Вам понадобится чрезвычайно квалифицированный врач, кто сможет точно определить дозу. Мне самой трудно вычислить, я признаю — вам нужно было бы очень точное понимание химии, чтобы сделать всё правильно». Как можно было ожидать, что Ганнибал, кто даже не специализируется на физической медицине, не говоря уже об омега-здоровье, смог справиться? И зачем ему вообще беспокоиться; зачем идти на такие неприятности? Кроме того, защитные колпачки были надеты.               — Ты не понимаешь, — режет Уилл, и раздражительность в тоне заставляет его казаться намного моложе, чем обычно. — Я не хочу, чтобы у меня началась течка. — Снова качает головой, по-видимому, сбитый с толку несправедливостью всего этого, будто само его тело в заговоре против него. — Я этого не хочу.              — Я знаю, что не хочешь, вижу. Это всего лишь одна из многих вещей, которых ты не хочешь. — Он делает деликатную паузу, позволяя своим глазам пробежаться по лицу Уилла, пока тот не начинает ёрзать от пристального взгляда. — Ты так усердно работаешь, чтобы контролировать каждый аспект своей натуры, да? Чтобы подавлять все свои… Импульсы. Возможно, пришло время избавиться от страха потакать им. — Ганнибал лениво разглядывает свои руки, затем внезапно вскидывает голову и смотрит Уиллу прямо в глаза таким взглядом, который он не может не найти зловещим. — Культивировать их как источник вдохновения, коими они являются.              Как будто Тёмное Отражение отвечает на его реплику, Уилл сразу же осознает этот вечный леденящий душу рефрен «ты-мог-бы-убить-его», внезапно ужас этого, ужас от всего — поражает его в этот момент как невыносимый. Он слышит лишь своё шипение:               — Отойди от меня, — хотя больше не уверен, действительно ли он разговаривает с Ганнибалом или с той темной частью самого себя… Больше не уверен, где начинается одно и заканчивается другое; настолько тесно они слиты, как кажется в этот момент. Входная дверь слегка приоткрыта, и, даже не думая об этом, Уилл проскакивает внутрь и начинает бежать, несмотря на то что понятия не имеет, почему или куда, или даже зачем — ничего, кроме острого чувства необходимости попытаться сбежать от самого себя.              Снаружи дома пронизывающе холодно, устрашающе тихо, и всё стало призрачно бледным и бесцветным, когда над головой шатена почти виден туманный осколок луны за рваным кружевом черных облаков. Она поблёскивает в небе, как кусок яркой кости, оборчатое, грубое на вид и слегка дымчатое из-за тумана, и, кажется, наблюдает за ним, пока тот бежит, бежит и бежит: теперь его охватывает странное чувство свободы, что временно затмевает страх, когда мимо мелькают очертания ветвей-скелетов, и где-то за полями то же самое ночное существо, что и раньше, возобновляет свой леденящий душу крик.       Сердце стучит, как поршень, в ушах, и ему кажется почти странным, что он все ещё может так уверенно дышать посреди такого кризиса, что его сердце бьётся — что все эти сосуды, клетки и тонкие голубые вены не стремятся уйти, как делали всегда, словно они думают, что это можно пережить и что жизнь просто будет продолжаться тем же механическим способом, что и раньше. Его грудь сейчас действительно болит, сердце колотится, а лёгкие, кажется, готовы разорваться. «Разрыв лёгких», в отчаянии думает Уилл, возможно ли это вообще? Что, если да; как бы это выглядело и ощущалось? Будут ли они медленно вздыхать и погружаться в себя, сдаваясь, как уставшие воздушные шарики, или разорвутся со всплеском и эффектно, как алое стекло?       Теперь он очень близко к дереву, где впервые увидел ворон, и когда крики возобновляются за полем, Уиллу даже не нужно оглядываться через плечо, чтобы знать, что Ганнибал бежит за ним. Но, Боже, он, должно быть, сейчас действительно близко, ибо тот слышит его дыхание, и внезапно возникает ощущение, что на него охотятся. Будто преследует что-то неизбежное: что-то важное и неотвратимое, на создание чего уходит целая жизнь. Что-то вроде судьбы… Что-то в этом роде.       Срочность наполняет Уилла острой волной страха, который заставляет его собрать свои разрывающиеся лёгкие и закричать:               — Оставь меня в покое, — хотя он и не знает, что бы он на самом деле делал, если бы это случилось; и когда рука со смертельной точностью вылетает из темноты и обвивается вокруг его талии, он не делает ничего, чтобы сопротивляться, кроме беспомощного, испуганного вопля от ощущения, что, что бы это ни было, полностью опередить невозможно. Затем в течение нескольких секунд он борется с каким-то роковым неистовством, прежде чем в конце концов рухнуть в объятия Ганнибала со сдавленным рыданием. Тот поначалу молчит, проводит рукой вверх-вниз по его спине, другой обхватывая голову, и впервые за целую вечность Уилл наконец осознает, что чувствует себя в безопасности.               — Ты не можешь убежать от самого себя, Уилл. Ты пытался всю свою жизнь.               — Знаю, — бормочет Уилл, хотя на самом деле это не так. — Я знаю, я знаю.              Ганнибал крепче сжимает руку, и младший прижимается к нему в ответ, когда слова из одной из его дневниковых записей мимолётно проносятся у него в голове: «Тебе не кажется, что в этом есть какая-то ирония — в том, что в слове «знать» спрятано «нет»? Словно знание построено на полном незнании, стоит только заглянуть в центр… И смотри, вот мы и здесь. Я снова прошёл полный круг: от того, что, как мне кажется, я знаю, вернулся к тому, что не знаю. Полный круг, в центре которого ты — как «нет» в слове «знаю».              — Не покидай меня, — слышит свой выдох, и его голос в ушах звучит очень далеко. — Пожалуйста. Не отпускай меня.              Ганнибал прижимается губами ко лбу Уилла.               — Никогда.              Уилл молча кивает, хотя последствия этого события толпятся в его голове пугающим и ошеломляющим образом, ибо такое сложно представить. Нуждаясь в зависимости, как аспект его самого, что отвергает близость и боится всего, что доктор на самом деле представляет: и всё же тот же аспект, что склоняет его к названному, с дикими глазами и приоткрытыми губами, когда он соглашается на другую половину своего уравнения. Эта другая половина, кто сейчас стоит здесь в лунном свете, с его точным лицом и прокуренным голосом, а также тщательно контролируемым намёком на угрозу, которая и необоснованна, но, несомненно, имеется, как нечто тёмное и неизвестное, что плавает на поверхности воды, но в остальном кажется гладким.       И всё же первой части безразличны, потому что всё, что она хочет, это найти и восстановиться со второй половиной. «Я хочу тебя и не боюсь. Я знаю всю твою красоту, всё твоё искусство и уже, лучшее в тебе, худшее в тебе, чудесный и ужасный, всего тебя, и всегда».       Старший снова сжимает руку, словно чувствует то же самое, закрывает глаза и цепляется, как утопающий, пока Ганнибал наконец не отстраняется и не снимет пальто, дабы накинуть его на дрожащее плечи рядом. Тот позволяет это и смотрит в пол, чувство странное, оцепенелости и восторга: хотя, когда Ганнибал заговаривает снова, тот тут же поднимает взгляд, и на этот раз смотрит прямо в глаза. У него такие тёмные оболочки, что почти состоят из зрачков, и младший удерживает это, осознавая, что всё тоже самое, и он видит всё тоже. Фактически, в этот момент он даже не может поверить, что нет лучшего способа продемонстрировать уважение, чем три маленьких слова, превосходящее даже саму любовь. Я вижу тебя. Как будто любовь — это всего лишь бледно неубедительная подделка восприятия: принятие и осознанности, что приходит от того, что тебя действительно видят эти тёмные бездомные глаза на угловатом лице, которое так красиво очерчено и свирепо. «Всевидящие Я», туманно думает Уилл что-то чистое и стихийные.              — Идём со мной, Уилл, — тем же тихим голосом. — Возвращайся в дом. Мы можем поговорить. Я хочу, чтобы ты рассказал мне всё, и тогда мы сможем решить, что нам делать.              Его глаза очень слабо поблёскивают в лунном свете, и Уиллу кажется, что он видит в них намёк на темноту, достаточную темноту, чтобы утонуть, но все ещё не может заставить себя отстраниться. Поэтому Лектер смотрит в ответ, обмениваясь молчаливыми обещаниями и безмолвным признанием; и на этот раз, когда он протягивает руку, Уилл почти без колебаний её берет.