Браслет прядей вокруг кости моя

      Уиллу кажется, что эта секунда — один из тех редких моментов кристаллизованной тишины, когда весь мир словно закрывает глаза и затаивает дыхание. Это тот самый момент, когда время тоже становится текучим и пористым, как тающие часы Дали, и умудряется потерять весь свой смысл: лишь бесконечно тянущиеся секунды, где никто не двигается и не говорит, а Сименс смотрит так же ошеломлённо, как Ганнибал стоит, невообразимо высокий и угрожающий, а Уилл просто сидит посреди всего этого и гадает, как, чёрт возьми, всё это могло произойти.       К этому моменту тьма, окружающая Ганнибала, настолько густа, что он, казалось, растворился в тенях и стал одним из них; но Уилл всё равно смотрит на него, оцепеневший и ошеломлённый, глазами, которые всё ещё видят ясно, но в то же время заперты в мире тающих часов, где всё слишком близко и ограничено, но в то же время слишком далеко. Затем на несколько секунд — всего несколько; всего лишь на мгновение — он вспоминает их последнее столкновение и понимает, что, возможно, это всегда было их судьбой: что это действительно игра с нулевой суммой, как всегда говорил Ганнибал, в которой они двое настолько неразделимы, что каждая выгода и каждая потеря уравновешиваются другой стороной. Потому что, как бы далеко они с Ганнибалом ни зашли в своих попытках навредить друг другу, Уилл понимает в этот момент, что ни один из них никогда не сможет видеть, как кто-то другой причиняет другому боль.       В конце концов, именно Сименс первым нарушает тишину. Он нащупывает нож и размахивает им в сторону Ганнибала, и, несмотря на бешеную опасность сверкающего лезвия или разъярённого лица, Уилл всё равно находит в этом жесте что-то глубоко жалкое. Сименс всё ещё думает, что контролирует ситуацию; он ещё не осознал, что это не так. Словно в доказательство этого Ганнибал презрительно скользит взглядом по ножу, затем снова, не дрогнув, смотрит на Сименса, но Сименс вздрагивает за них обоих, запрокидывает голову и кричит:              — Убирайся!              Его тон настойчив, но его взгляд по-прежнему маниакально мечется по комнате, а пальцы скручиваются и сжимаются, как большие белые крабы. Под гневом он явно боится, и, конечно же, этот страх имеет смысл, потому что — почему бы и нет? Он думал, что ему нужно иметь дело только с одним человеком, а оказалось, что их было двое все это время: и всегда было. «Один плюс один, и Скульптор даст три», думает Уилл довольно дико, на мгновение подавленный чудовищностью того, с кем он сейчас сидит в одной комнате. Это почти может быть завязкой для плохой шутки, как попытка Целлера изобразить весельный юмор в ночь, когда было найдено тело Эндрю. «Скульптор и Чесапикский потрошитель заходят в бар …» Но тогда что это делает Уилла? Панчлайн? Теперь он очень осторожно поднимается на ноги, небрежно вытягивая обе руки, чтобы показать наручники, бесполезно свисающие с его запястья, и глаза Сименса выпячиваются шире, когда по его лицу пробегает ещё одна тень страха.       Конечно, это неудивительно, ведь он никогда не был настоящим хищником. Скульптор всегда стремился к лёгкой добыче и получал от неё удовольствие — столкновение с более сильным противником для него источник страха, а не острых ощущений или вызова. Контраст между ними очевиден до невероятия, и это снова напоминает Уиллу слова Ганнибала, сказанные им в ту ночь, когда он пытался убить Мэтью Брауна: «Именно альфы и должны быть высшими хищниками. Уверен, ты это знал, м? Это значит, что мы на вершине пищевой цепочки. Итак, на вершине пищевой цепочки — альфы, но на вершине альф — я. Я, любимый… а теперь и ты».       В этот момент Уилл понимает, что откинулся назад настолько, что его позвоночник начинает упираться в грудь Ганнибала. Дыхание Ганнибала ерошит его волосы; их руки соприкасаются. Как это вообще произошло? Он не совсем уверен, хотя, похоже, это уже не имеет значения, и он не пытается отстраниться.              — Мои соболезнования, м-р Блэк, — добавляет Ганнибал поистине леденящим душу голосом. — Вы действительно в таком затруднительном положении.              Гнев всегда описывается как горячая эмоция, но Уилл знает, что гнев Ганнибала ледяной и холодный: тот тип холода, который обжигает кожу и разбивает вдребезги всё, к чему прикасается. Точно так же он знает, что этот гнев мало связан с мёртвыми омегами, оставленными Скульптором, и основан лишь на судьбе одной конкретной омеги — омеги самого Ганнибала, — которую Сименс так грубо забрал себе без разрешения. Последнее, что Уилл знает, это то, что этот неуместный гнев, вероятно, должен был бы его беспокоить, но сейчас это не так. Так же, как его не беспокоит то, что за тлеющей яростью Ганнибала скрывается явная гордость за то, как Уилл, его самопровозглашённый величайший шедевр, готов воплотить в жизнь идеальную, как смоль, фантазию Ганнибала.       На самом деле, в этот момент Ганнибал словно и есть истинный Скульптор: тот, кто буквально высек из Уилла живое воплощение своих разрушительных желаний. Но ничто из этого его не беспокоит, потому что впервые он больше не замечает Тёмного Отражения, рыщущего вокруг в поисках крови. На самом деле, никакого разрыва и расщепления нет. Есть только он, готовый сделать то, что нужно. Только один человек — только Уилл Грэм.              — Как вы… — начинает Сименс.              Уилл поднимает бровь, и фраза запинается, а затем замолкает, поскольку Сименс, похоже, понимает, что способ снятия наручников гораздо менее важен, чем сам факт, что Уилл это сделал. Поэтому Уилл смотрит на него, не моргая, наблюдая и ожидая, совершенно не испытывая страха, когда Ганнибал позади него вкладывает что-то ему в руку. Что-то плоское и прохладное — странно успокаивающее — и ему даже не нужно опускать взгляд, чтобы понять, что это рукоять ножа.       Затем следует ещё одна мучительная пауза, прежде чем Сименс снова прерывает ее рычащим звуком, который ещё более ужасает, чем первый. Это рычащий и звериный звук, который мог бы исходить прямо от чего-то мёртвого или умирающего, и его выражение искажается в уродливую маску ярости, когда он заносит руку и швыряет нож, который он держал, прямо в лицо Ганнибалу. Ганнибал ловко уклоняется, чтобы избежать его с минимальными усилиями, и Сименс рычит ещё громче, затем подхватывает второй. Это тот же нож, который он сунул в огонь несколько минут назад, и когда он размахивает им, лезвие снова мерцает, вызывая жуткое чувство дежавю; как будто им троим суждено застрять здесь в бесконечной петле бросаний и размахиваний, которая будет продолжаться бесконечно, пока не останутся все ножи.              — Вы оба мертвы! — кричит Сименс. — Вы мертвы!              Тут же губы Ганнибала слегка дёргаются, и это трудно истолковать: возможно, это улыбка, а возможно, и нет.              — Думаете? — спрашивает он, и каким-то образом его спокойствие куда сильнее нервирует, чем истеричная ярость Сименса. — Конечно, да. На вашем счету уже несколько убитых. — Его губы снова кривятся в той же сфинксовой манере, и теперь он выжидает несколько секунд, затем медленно скользит взглядом по лицу Сименса, а затем снова поднимает его. — Должен сказать, что я безмерно восхищаюсь вашей задумкой. За вдохновение можно поздравить. А вот с реализацией — несильно. Но вас захватил мир фантазий, не так ли? Способ вернуть себе власть, одновременно избавляясь от горя; это помогло вам выйти за рамки одиночества.              Он использует ритмичный тон, который так хорошо знаком Уиллу — приглашение слушателя медленно погрузиться в роковую близость, которую он им предлагает, — и это производит поразительный эффект на Сименса: на глазах Уилла он словно съёживается, становясь маленьким, уязвимым и почти ребячливым в своей хрупкости. На эти несколько секунд ему кажется, что он почти видит младшего сына Ричарда Блэка, когда Сименс перестаёт быть Скульптором и на мгновение превращается в мальчика, которым он, должно быть, был до того, как извращённое мировоззрение отца разрушило его и заставило в отчаянном страхе наброситься на мир, созданный для того, чтобы причинять боль и разрушать. Но, конечно же, Уилл также знает, что всё это ничего не меняет и всё равно не имеет значения. Всё это не имеет значения… больше не имеет. Потому что Адам Блэк — не тот, к кому стоит испытывать сочувствие: он — предостережение. Он — предостерегающая история о том, что происходит, когда не веришь ни во что, кроме себя.       «Я хочу убить тебя», думает Уилл, спокойно глядя в лицо Сименса. Потому что, о боже, он действительно хочет; и трудно не насладиться этой великолепной правдой, хотя само это утверждение недостаточно, потому что кажется, что убийства Скульптора уже недостаточно. Он хочет уничтожить его. Он хочет разорвать его в клочья и развеять сочащиеся останки по ветру, разрушив до такой степени, что даже нечего положить в гроб, чтобы его сестры могли оплакивать.       «Теперь я тебя знаю», думает он про себя, снова пробегая взглядом по лицу Сименса, пока тот скрупулёзно препарирует добычу, за которой так долго охотился. «Я знаю, что часть тебя — что бы там ни было, что ещё остаётся человеком — понимает, что то, что ты делаешь, неправильно, но ты никогда не остановишься, потому что это даёт тебе чувство силы и удовлетворения, недоступные тебе больше нигде в жизни. Я знаю, что убийство заставляет тебя чувствовать себя богом, и что ты хочешь полностью обладать своими жертвами, даже после смерти. Я знаю, что, убивая их, ты пытаешься убить собственное чувство несчастья и неадекватности. Я всё это знаю, но дело в том, что мне всё равно. Мне больше нет дела до того, чтобы понять тебя. Я хочу только остановить тебя. А потом я уничтожу тебя окончательно».              — Обычно я не убиваю альф, — бормочет Сименс себе под нос. — Вместо этого я убиваю их омегу. Я всегда убиваю омегу. — Он нервно переминается с ноги на ногу, почти раздражённый тем, что его прекрасные планы нарушают, не давая ему времени подготовиться. — Интересно, что подумал бы папочка, — добавляет он громче. — Что бы он сказал об убийстве альфы?              На несколько секунд он закатывает глаза поистине леденящим душу образом — словно совещается с призраком Ричарда Блэка о наилучшем плане действий — а затем выплёвывает: «Какого именно?» тоном чувственного возбуждения, от которого у Уилла по коже бегут мурашки. На самом деле, его голос уже огрубел, сгустился и запёкся, словно кровь на телах его жертв, и, говоря это, он медленно переносит нож от Уилла к Ганнибалу и обратно, словно в жуткой игре — «ини мини мини мо». Наконец, он останавливается в направлении Уилла, и Сименс едва заметно улыбается, а затем делает несколько жестоких колющих движений в воздухе.              — Омега, шлюха, — говорит он. — Я убью тебя первым. Так ты сможешь увидеть. — Он поворачивает голову к Ганнибалу, его губы влажно блестят в мерцающем свете огня, когда он скалит зубы. — Когда я закончу, ты будешь умолять меня прикончить его. Ты захочешь, чтобы я избавил его от страданий.              Ганнибал делает резкое движение вперёд. Всего один-два шага — очень уравновешенный и сдержанный — но Уилла поражает, как Сименс автоматически отступает при виде этого. Возможно, он даже не осознаёт, что намекнул? На самом деле, он почти наверняка нет, поскольку это больше похоже на инстинкт, чем на осознанный выбор. Это что-то первобытное: невозможно выразить словами, и оно просто показывает, что жертва знает, что столкнулась с угрозой, слишком опасной, чтобы успешно с ней справиться. Если бы рядом была разъярённая, рычащая собака, Уилл чувствует, что она тоже почувствовала бы угрозу в воздухе и притихла бы — и точно так же не поняла бы до конца, почему.              — Ты считаешь, что имеешь право даровать милосердную смерть? — спрашивает Ганнибал очень тихо и напряжённо. — Что именно ты вправе решать?              Сименс скалит зубы, но не отвечает. Он начинает гладить нож рукой, словно гладит любимого питомца, но, хотя он и нажимает так сильно, что между пальцами сочится кровь, он не подаёт виду, что ему больно.              — Ты высокомерный альфа-ублюдок, — говорит очень тихо. — Ты понятия не имеешь, с чем имеешь дело, да? Ты даже не знаешь, кто я.              — Я знаю, кто ты, — отвечает Ганнибал. Остальная часть фразы не произносится, но явно подразумевается: и мне действительно всё равно.              — Но ты не в курсе, кто он, — добавляет Уилл.              На лице Сименса мелькает замешательство, и Уилл несколько секунд ждёт, борясь с внезапным чувством неуверенности в том, что же на самом деле заставило его это сказать. Запугать и дезориентировать — вот главные причины, вероятно; на это даже Джек способен. Тактические причины. Веские. Но в глубине души он знает, что существует и третья причина, ещё более сильная, чем остальные, — а именно, чувство гордости, которое хочет заявить о праве собственности на главного хищника в комнате. Конечно, это чувство гордости так же неуместно, как и гнев Ганнибала, но, осознав это, Уилл тут же решает смириться и, не теряя времени, указывает на Ганнибала.              — Знаете, вы были правы с самого начала, — говорит он Сименс. — Вы действительно взяли на себя больше, чем планировали.              Сименс проводит языком по губам тем же ящероподобным жестом, что и раньше. Очевидно, он вспоминает их недавний разговор, пытаясь понять, что имел в виду Уилл; и Уилл видит, как именно он это понял, потому что его восковое лицо побледнело от потрясения, которое не скрывает даже дымный свет камина.              — Нет, — говорит он, как будто разговаривая сам с собой. — Ты — Потрошитель? Ты?              — Да, — отвечает Ганнибал с леденящей душу простотой. — Я.              При звуке его голоса лицо Сименса заметно исказилось: слой подёргивающихся мышц, которые подпрыгивают и содрогаются, словно под кожей ползают насекомые. Это та же рычащая свирепость бешеного животного, но хотя теоретически это делает его ещё более безрассудным и смертоносным, чем он был до этого, это не мешает Уиллу крепче сжать нож и сделать зловещий шаг впереди. Позади него Ганнибал слегка пошевелился, и Уиллу не нужно было видеть его лицо, чтобы понять написанное на нем удовлетворение, так же как ему не нужен был перевод того, что означает, когда пальцы Ганнибала легко касаются его запястья. «Давай», говорит прикосновение. «Сделай это: это то, чего ты ждал».       Когда Уилл подходит к нему, Сименс широко раскрывает рот и начинает кричать. Это не крик отчаяния. Это крик ярости и вопиющей необузданной агрессии — и хотя раньше подобный крик, вероятно, парализовал бы Уилла страхом, сейчас он лишь укрепляет его решимость. Поэтому он продолжает рыскать вперёд, готовясь к убийству, и Сименс снова кричит, а затем в последний момент сам прыгает вперёд, его движения настолько скользящие и бессвязные в мерцающем свете огня, что он похож на гигантское насекомое. Лезвие его ножа тоже отражает свет огня, и на несколько безумных мгновений всё превращается в ползучие тени и серебристые вспышки, когда Уилл уворачивается от безумно размахивающего ножа с поразительной скоростью и потрясающим отсутствием страха.       Сименс кричит ещё громче, затем наклоняется и рычит, прежде чем, увидев Ганнибала, кажется, теряет самообладание, резко выворачиваясь из-за пределов досягаемости и делая безумный бросок к двери. Уилл резко разворачивается вслед за ним, затем шипит от гнева, когда ещё один нож проносится в воздухе мимо его лица, заставляя его терять драгоценные секунды, чтобы пригнуться, прежде чем броситься в погоню. Всё это имеет спутанный кошмарный оттенок из-за темноты и беспомощности; дикие рычащие звуки, которые издаёт Сименс, или то, как лунный свет и туман поглощают их в омерзительном, призрачно-сером покрове, который жалит кожу и душит горло. И всё же как же всё это волнующе! Мощная вспышка триумфа от того, что на этот раз — наконец-то — Скульптор не уйдёт.       Снаружи ветер резал кожу, словно нож, а над головой бледный лик луны следил за его продвижением в безмолвном, стерильном забытьи. Уилл мельком взглянул на неё, отметив, как она дико катится среди рваных облаков и россыпи утонувших звёзд, на которые он так беспомощно смотрел всего несколько часов назад. Они выглядят точно так же, как через окно машины, но, глядя на них сейчас, он внезапно ощутил тупую уверенность, что после этой ночи он уже никогда не увидит их прежними. Только изменятся не звёзды, а сам Уилл, потому что теперь он понимает с тихим, роковым принятием, что даже если он переживёт то, что ждёт впереди, тот, кто вернётся после, уже никогда не будет прежним.              — Ты умрёшь, Уилл! — кричит Сименс. Его голос безумен и пронзителен в безмолвном воздухе, словно призрак, эхом разносясь по скалам, деревьям и шуму океана. — Я порежу тебя, как и остальных. Ты у меня в долгу. Ты у меня в долгу.              Уилл резко останавливается, медленно поворачивая голову, словно принюхиваясь, пытаясь определить, откуда именно доносится голос. «Теперь здесь только мы», — думает он с пустой разрушительной энергией. «Только мы, играем в игры под луной». В конце концов, именно для этого он привёз Сименса в это уединённое место; ради чего он охотился в каждой щели Балтимора… ради чего он ждал всю свою жизнь.       За его спиной шаги Ганнибала скользят во тьме, хотя Уилл почти не обращает на них внимания, зная, что Ганнибал не вмешается, если его об этом не попросят. Сейчас он здесь просто как зритель: очевидец Становления Уилла. Кровь, дыхание, кости, кожа… котёл разрушительного экстаза, который отмечает смерть старого, а затем завершает начало нового. Ганнибал всегда так говорил: так Уиллу нужно было выйти из куколки, преобразиться и вознестись, окончательно слившись со своей тьмой. Только в этой версии Ганнибал сам был скульптором, и трудно не думать об этом сейчас: как он смотрел на Уилла с чем-то близким к поклонению, цитируя слова Микеланджело, самого известного скульптора из всех: «Я увидел ангела в мраморе и вырезал, пока не освободил его».       Насколько же всё вокруг стало тихим и безжизненным. Уилл слышит, как бьётся его сердце; как кровь пульсирует в лунном свете, пока он медленно оценивает обстановку. Голова у него яростно пульсирует из-за повреждённой челюсти, а конечности тяжелеют от жаропонижающих препаратов, но в азарте охоты он забывает и то, и другое, концентрируясь на гневе, настолько жгучем и мощном, что он затмевает всё остальное. К тому же, у него больше нет времени на слабость или травмы, ведь он находится в самом центре своего собственного поля боя: личного амфитеатра для смертельной схватки.       Как и положено арене, эта арена довольно зловещая. Воздух леденящий и жутко безмолвный, в каждом углу скрючились чахлые силуэты, а морской туман окутывает их, словно костлявые пальцы, которые дёргаются и дрожат.              — Выходи, выходи, где бы ты ни был, — бормочет Уилл себе под нос. Нож в его руке словно стал частью его самого: длинное и зловеще острое лезвие сверкает в лунном свете, словно оскаленные зубы.              Откуда-то впереди тишина наконец нарушается резким шипением дыхания, и Уилл застывает, услышав его, и сразу понимает, что это Скульптор. То, как это повторяется, странно настойчиво, и хотя Уилл также знает, что это всего лишь акустический трюк — иллюзия, созданная завывающим ветром и бьющимся морем, — на мгновение кажется, что шипение исходит со всех четырёх сторон одновременно; как будто оно повсюду и нигде, одновременно.              — Я убью тебя, — клянётся Уилл с ледяной уверенностью. — Прежде чем закончится сегодняшний вечер, клянусь Богу, я убью тебя. — В ушах его сердце запульсировало ещё громче от предвкушения: странный, неестественный ритм, который разительно отличается от того, как оно так страшно стучало ранее вечером.              — Ты мёртв! — кричит Сименс откуда-то из темноты. Его голос полон ненависти и угрозы, но снова невозможно точно определить, где он находится. — Я сдеру с тебя кожу с костей. Ты будешь страдать за то, что сделал…              Он всё ещё хрипит и рычит, как в доме, но всё равно так трудно слушать этот бессвязный поток слов. Такие слова, как «предательство» и «неуважение»… возможно, где-то там даже есть «несправедливость». Благородные, весомые слова, которым место в зале суда или на страницах какого-нибудь морализаторского романа, но они теряют весь свой смысл в такой сцене, где справедливость и благородство больше не имеют никакой ценности. Здесь нет ни благородства, ни общепринятых представлений о чести. Ни Уилл, ни Сименс… и уж точно не Ганнибал. Затем всё снова стихает, прежде чем рычание возобновляется ещё громче, и Уилл оборачивается и видит прямо перед собой вот он. Скульптор.       Его лицо поразительно бледно в лунном свете, и Уилл знает, что его собственное, должно быть, выглядит так же, словно два одиноких призрака, противостоящие друг другу среди теней. Как две потерянные души. А затем, пока он стоит и наблюдает, Сименс внезапно начинает двигаться: освещённый, как призрак под мёртвой луной и утонувшими звёздами, он несётся серией прыжков, словно зверь, его взгляд пронзает тени, его нож сверкает, а зубы сверкают сквозь зияющую дыру рта. Глаза-зубы-нож … всё приближается, всё время.       Глаза холодны и мертвы, как у акулы, с безумным желтоватым оттенком, но Уилл смотрит в них, не дрогнув, пока Скульптор надвигается на него, словно некая безжалостная фигура из кошмара, и нож рассекает воздух, свистя мимо уха с пронзительным, высоким воем, похожим на плач. Затем он выдыхает, даже не осознавая, что затаил дыхание, и смотрит на свою жертву с холодным, застывшим лицом и непроницаемым выражением. Он почти в трансе в своём спокойствии, и это глубоко странное ощущение: как будто он сделал шаг в сторону от времени и теперь парит над головой, наблюдая за собой и выжидая. Ганнибал все ещё невидим среди теней, но Уилл все равно чувствует его присутствие и также знает, что тот наблюдает за всем происходящим.       Теперь всё совсем не так, как прежде. Никакого отвращения. Никакого страха. Только зловещая инерция с обеих сторон: Сименс стоит перед Уиллом, словно расколотая каменная глыба, а оба ножа мерцают и сверкают в лунном свете. Глаза его теперь не видны, потому что их слишком скрывает тень, но Уилл видит блеск его зубов и то, как его дыхание вздымается в морозном воздухе ледяными волнами. Ярость и отвращение с обеих сторон настолько сильны, что воздух задыхается от них, и Уиллу кажется, будто они начинают окрашивать его зрение, словно вуаль красной кисеи, окутавшая лицо, — и всё же ни он, ни Сименс не говорят и не двигаются. Затем Сименс делает шаг вперёд, поднимая нож, и именно этот жест наконец что-то встряхивает в Уилле и заставляет его резко прийти в себя. Его не было всего несколько секунд, но кажется, что прошла целая вечность, прежде чем что-то изменилось, и мир перестал быть монохромным и медленным, а стал стремительным, пульсирующим и насыщенным цветом: оттенками алого с прожилками серебра и малинового.       Итак, когда Скульптор крадётся к нему, Уилл выгибает спину и затем прыгает: гибкий и бесстрашный с дикой грацией хищника, в то время как Сименс издаёт яростный вопль и отступает назад, его нож задевает Уилла скользящим ударом, который пролетает совсем рядом. Вместе они падают на мёрзлую землю, и Уиллу в этом есть определённая брутальная элегантность — он всегда так думал — когда он восхищается тем, как быстро, просто и красиво человеческое тело может быть разорвано и разорвано на части. Сименс тоже бросается вперёд, приземляясь, его движения неестественно быстры, а хватка невыносимо сильна, затем отчаянно хватает Уилла за горло и пытается откинуть его голову назад. Уилл, совершенно не устрашившись, вырывается, затем выхватывает свой собственный нож и отправляет его в цель в грудь Сименса, прежде чем внезапный выброс жаропонижающего средства на мгновение ослепляет его, за которым следует взрыв боли, от которого мир становится белым, а затем красным. Его лицо словно объято огнём, и кричать невозможно, поэтому он и не кричит; но он слышит сдавленный хриплый звук, который, как он знает, исходит от него — звук человека, начинающего задыхаться от собственной крови.       Сименс кряхтит от удовольствия, вертя в пальцах собственный нож, и, несмотря на боль и замешательство, Уилл всё же понимает, что воспользовался последствиями предыдущего нападения Скиннера, чтобы врезать кулаком прямо в повреждённую челюсть Уилла. Конечно, это явно подлый приём — из тех, что неуместны в честном бою — но Уилл не тратит время на негодование, зная, что обычная честь больше не имеет значения. К этому моменту в его голове уже звучала гневная мантра: «Нет-нет-нет-нет-нет», но он понимает, что это исходит не от нежелания умирать и даже не от страха, а от простого нежелания позволить этому существу завладеть им без боя.       И вот он собирает почти сверхъестественные силы и продолжает сопротивляться: яростно, свирепо и смертельно эффективно, сражаясь с натиском, игнорируя свои травмы и убывающие силы, и отказываясь даже кричать от боли, когда рукоять ножа бьёт его по израненному лицу. Сименс скрежещет зубами от ярости, явно расстроенный тем, что омега, физически слабый и маленький по сравнению с ним, оказался не таким уж лёгким противником, как он ожидал; и Уилл уже готов вонзить ему второй нож, как вдруг Сименса оттаскивают, давая Уиллу возможность откатиться в сторону и вскочить на ноги.       Ветер за их спинами рыдает и воет, пока Ганнибал прижимает Сименса к земле, обхватив его одной рукой за шею, а другой обхватив грудь, чтобы тот не двигался. Он делает это непринуждённо — почти по-кошачьи, с гибкостью и безмолвной ловкостью, — и Уилл отступает назад, а затем смотрит на них обоих, ощущая жуткий разрыв внутри себя: одна половина тела сдирается от шока, а другая горит от ярости. Потому что, хотя его лицо кажется живой скульптурой из изрезанной кожи и выжженной боли, единственное, на чем он может по-настоящему сосредоточиться, — это все эти другие скульптуры: все эти мёртвые и осквернённые омеги, чьи жизни были разрушены лишь ради мести за бессмысленную смерть монстра.       Под луной, ветром и бьющимися волнами Уилл выпрямляется во весь рост, сильный и решительный, несмотря на боль, и на мгновение ловит взгляд Ганнибала, наслаждаясь тем, насколько невероятно они слились воедино. Словно они чувствуют и предугадывают друг друга с изяществом и почти балетным чувством — настоящий танец смерти — и даже посреди удушающей, мучительной боли он чувствует неистовое возбуждение, которое обжигает даже ярче боли. Потому что в тот краткий миг, когда их взгляды встречаются, он понимает, что вся ответственность за расчленение Скульптора лежит на нём; и что так и должно быть. Он знает, что не может отдать нож Ганнибалу, чтобы тот нанёс смертельный удар. Он не может вызвать полицию. На самом деле, он может сделать только одно, и именно это он и делает: отдёрнуть нож совершенно неподвижной рукой и вонзить лезвие прямо в живот Сименса.       «Дьяволу его заслуга», думает Уилл с пустой решимостью. Затем он вырывает нож с влажным хрустом, игнорируя свежий фонтан крови, брызнувший на траву, и снова вонзает его так глубоко в рёбра Сименса, как только может. Это делается в мгновение ока, приправленное всем экзальтацией охотника, чьё терпение и планирование наконец-то были вознаграждены, и он пылает всеми возможными ощущениями: как лезвие разрезает плоть и отламывает кости, когда кожа разрывается, а мышцы разрезаются. Сименс кричит от ужаса, затем слепо шарит по своему животу, беспомощно нажимая на блестящие кольца внутренностей, которые торчат из него, словно он думает, что может засунуть их обратно в тело. Затем он снова кричит и отталкивает Уилла, вырывая нож из его груди с тошнотворным звуком, словно на скотобойне, в то время как его жизнь хлещет по дрожащим рукам и алым каскадом орошает траву.       Пока Сименс шатается и шатается, Ганнибал отпускает его, затем аккуратно отступает назад, расправляя плечи, и в жутком молчании смотрит, как общая добыча падает на землю. Он не произносит ни слова, и сам Уилл тоже молчит, лёжа всего в нескольких футах от того места, куда его бросили в борьбе, глядя на небо с утонувшими звёздами и серебристым кусочком луны среди рёва океана. На самом деле, нет никакого желания двигаться, потому что он чувствует себя таким глубоко умиротворённым: почти безмятежным, хотя и знает, что это неправильно — чувствовать себя таким спокойным после того, что он сделал.       Он видит кровь на своей одежде и руках (тёмную и густую, странно блестящую), и чувствует её; какая она тёплая и влажная, как она льётся и переливается. Но сейчас ничто не кажется столь захватывающим, как звезды: светящиеся небесные сферы, которые постоянны и неизменны, но в этот момент, точно, как и предсказывалось, кажется, что он видит их впервые. Как будто завеса приподнялась, и очертания и цвета мира могут выскользнуть из теней и преобразиться во что-то свежее и новое, начиная прежде всего с них. Он не знает названий их созвездий, хотя подозревает, что Ганнибал, вероятно, знает. И, конечно же, он тоже может их видеть, как и Уилл, потому что сейчас некоторые из их звёзд те же самые. Как и всегда.       На несколько секунд Уилл позволяет своим глазам мягко закрыться, купаясь в новообретённом чувстве покоя. Теперь так тихо, что звуки битвы стихли. Тихо и благоговейно: ничего не слышно, кроме шума океана и того, как его дыхание просачивается в грудь и выходит изо рта, прежде чем снова уйти. Только Уилл, лежащий там, в лунном свете, посреди бойни и искажённых наслаждений — прекрасно сломанная трагедия — и все же осознающий, несмотря на это, навязчивое чувство удовлетворения, которое обжигает, как очищение. Это в точности как сказал Ганнибал много месяцев назад: страсть означает боль; достижение собственного экстаза и откровения через собственные страдания.       Именно в этот момент, даже не глядя, Уилл чувствует, что Ганнибал рядом, и, открыв глаза, видит, как тот наклоняется и протягивает руку, чтобы помочь Уиллу подняться на ноги. Он тоже весь в крови, как и Уилл: они оба промокли насквозь.              — В лунном свете она действительно выглядит чёрной, — говорит Уилл, и его голос звучит очень далеко.              Затем он слепо протягивает обе руки, продвигаясь впереди, пока кто-то не обнимает его и не прижимает к себе, а одна острая скула касается его волос, словно утешение от укачивающих рук.              — Видишь, — тихо отвечает Ганнибал. — Это всё, чего я когда-либо хотел для тебя, Уилл. Для нас обоих.              — Это прекрасно, — говорит Уилл; и он знает, что говорит это искренне.              Но самое прекрасное — не то, что Скульптор мёртв, а то, что его убили, и что именно Уилл его убил. Он смутно осознаёт, как по его лицу скатывается слеза: последний проблеск чистоты среди всей этой крови. Ганнибал не отвечает, но его руки всё ещё крепко обнимают Уилла, и они остаются в таком положении некоторое время, пока внизу бушуют волны, а наверху мерцает луна: Уилл слегка дрожит, а Ганнибал гладит его по плечам и ритмично водит лицом по волосам.       И именно там, застряв посреди лунного света и струящейся черной крови, Уилл ясно осознает, как Ганнибал наконец получил то, чего всегда хотел: совместную охоту, общее убийство, а потом Уилл в его объятиях в конце всего этого. Но даже несмотря на то, что они стоят так близко к краю обрыва, он не пытается увести их прочь. Он знает, что Уилл может броситься на него в любой момент; знает, что у него есть все основания столкнуть их в этот бьющийся, каскадный простор черной воды внизу. И все же он не пытается укрыться, потому что как будто он был бы мирно согласен умереть вот так. Просто стоял здесь, вот так. Стоял здесь с Уиллом на руках… наконец-то получив то, чего всегда хотел. И даже Уилл, с его безграничным сочувствием и бесконечным воображением, не может представить себе большего проявления преданности, чем то, как стоит Ганнибал, спокойно готовый встретить саму смерть, если это только означает возможность держать Уилла в своих объятиях ещё немного — тихо свернувшись калачиком у него на груди в кровавых объятиях, словно часть его самого, которая была отколота и после бесконечного терпеливого ожидания наконец-то восстановлена.              — Я ведь не могу от тебя избавиться, правда? — наконец произносит Уилл очень низким и напряжённым голосом. — Я ничего не могу сделать. Я мог бы сбросить тебя с этой скалы, и мне всё равно пришлось бы лететь с тобой.              Это утверждение, а не вопрос, и его правда звучит с суровой, тупой ясностью, когда он осознаёт, что обращается не только к Ганнибалу, но и к своей тёмной части. Оба они сплелись в его душе, и изгнать их невозможно. Ганнибал не отвечает, и Уилл указывает на окно, где сквозь мрак, словно жуткий блуждающий огонёк, виднеется отблеск камина.                            — Я мог бы сжечь тебя заживо, — добавляет он ошеломлённо. — Но мне всё равно придётся дышать парами.              Потому что, конечно же, он бы это сделал; это одновременно любовь и ненависть в их несовместимых моральных принципах. Это одновременно красота и ужас — и в этот момент Уилла охватывает глубокое потрясение от того, что он, возможно, единственный человек, способный избавить мир от Чесапикского потрошителя, и в то же время он подавлен осознанием того, что никогда не сможет заставить себя сделать это.              — Я скучал по тебе, Уилл, — все, что отвечает Ганнибал.              Объявлено это очень тихо и искренне, и это совсем не то, чего ожидал Уилл. Не то чтобы он знал, чего ему следовало ожидать. Возможно, это будут завуалированные речи или сложные метафоры — но ничего столь пронзительно простого, как тоска по нему.              — Ты преследуешь меня, — продолжает Ганнибал, начиная нежно проводить пальцами по волосам Уилла. — Этот прекрасно измученный разум и опустошённая душа. Как открытый лабиринт, Уилл: если тебя в тебя втянули, уже не уйти. Тебя невозможно отпустить.              Уилл не отвечает, а лишь крепче сжимает руку, борясь с невыполнимой задачей — подобрать нужные слова в нужном порядке. Это так ошеломляет: английский предлагает ему практически бесконечный выбор, и всё же он не может найти ни одного. Затем, когда он касается груди Ганнибала, его рука натыкается на что-то зловеще тёплое и влажное, и когда он понимает, что это, слова вдруг перестают иметь значение… все они вообще не имеют значения, кроме двух: «пожалуйста» и «нет».              — О, Боже, — говорит он с явной паникой в голосе. — Что это, чёрт возьми?              Снова пауза. Так много пауз, что кажется, будто в промежутках между словами можно было бы уместить целый разговор.              — Несложно сказать, — наконец отвечает Ганнибал.              — Ты ранен!              Старший едва заметно пожимает плечами.              — Ты тоже.              — Но не так же, — резко отвечает Уилл. Отстраняясь, он распахивает пальто Ганнибала и заметно бледнеет. — Не ножом. Боже мой, насколько всё плохо?              — Все не так уж плохо, — отвечает Ганнибал с тем же жутким спокойствием.              Уилл автоматически надавливает на рану, пытаясь оказать хоть какое-то давление, потому что это единственное, что он может сделать.              — Нам нужна скорая, — говорит он, морщась от того, насколько тонким и напряжённым стал его голос от страха. — Прямо сейчас.              — Это, пожалуй, было бы разумно, — соглашается Ганнибал, когда его пальцы касаются пальцев Уилла. — Но ты — нет, убери телефон. Дай мне самому позвонить.              — Ради Бога! — взрывается Уилл. — Какая разница?              Вместо того чтобы ответить Ганнибалу, он просто вынимает из кармана собственный телефон, а затем продолжает звонить с той же спокойной эффективностью, с какой человек заказывает такси.              — Потому что лучше, чтобы тебя не было на месте преступления, — отвечает он, наконец повесив трубку. — Я хочу, чтобы ты ушёл до приезда полиции.              Уилл открывает рот, чтобы возразить, но Ганнибал тут же поднимает руку, призывая к тишине.              — Сколько раз ты мне это говорил? — добавляет он. — Сколько раз ты мечтал просто исчезнуть? Что ж, сегодня твой шанс — и я хочу, чтобы ты им воспользовался. — Уилл упрямо качает головой, а Ганнибал слабо улыбается. — Это событие заслуживает того, чтобы его увековечили, Уилл. Ты был великолепен. Я знал, что так и будет.              — Тебе следовало держаться подальше, — говорит Уилл, морщась ещё сильнее от того, как кровь начинает растекаться по рубашке Ганнибала. — Почему ты этого не сделал? Я бы и сам справился.              — Знаю, — отвечает Ганнибал, снова улыбаясь. — И обычно я бы предпочёл тебя отпустить. Но ты ранен и находишься под действием седативных препаратов; существовал реальный риск, что тебя могли ударить ножом.              — Значит, он вместо этого зарезал тебя, — говорит Уилл, начиная лихорадочно осматривать дорогу. — Ради Бога, где эта чёртова скорая? Почему так долго?              Ганнибал лишь пожимает плечами: он спокоен и уравновешен, как греческая статуя, человек, которого ничто в мире не заботит.              — Побалуй меня, Уилл, — говорит он. — Посиди со мной немного, как в прошлый вечер, когда мы были здесь вместе. Помнишь? — Уилл молча кивает, показывая, что помнит, и Ганнибал снова улыбается, а затем аккуратно поджимает под себя длинные ноги и усаживается на траву. — Всё ещё дикий и неукротимый, — тихо говорит он, глядя на океан. — Всё ещё такой же, как ты.              Уилл нервно переминается с ноги на ногу, затем наконец садится и кладёт руку Ганнибалу на руку. Под кожей Уилла ощущается удивительно тёплое тепло. Почти влажное, хотя сам Уилл мёрзнет изнутри: его тело сжимается, разум сжимается, а конечности становятся медленными и нескоординированными, словно марионетка, которую дёргает и дёргает неуклюжий оператор, который не знает, как… который не понимает.              — Я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что, — добавляет Ганнибал, не отрывая взгляда от моря. — Что бы ни случилось, обещай, что не забудешь то, что узнал о себе сегодня вечером. Не предавай больше свою истинную природу, Уилл. Не забывай, как это было прекрасно.              Уилл на мгновение закрывает глаза, вспоминая тихий экстаз охоты и опьяняющий восторг убийства, когда пальцы Ганнибала скользят по его собственным, интимным и запутанным в крови.              — Я не буду, — вот и все, что он говорит.              — Это не падение в безнравственность. Наоборот — это восхождение на более высокий уровень бытия. Это твоё Становление.              — Ты имеешь в виду, как ты? — спрашивает Уилл с лёгкой усмешкой. — Полагаю, ты поднялся так высоко, что начал вращаться вокруг Земли.              — Да, конечно, — отвечает Ганнибал, снова улыбаясь. — Хотя, по крайней мере, на такой высоте законы гравитации уже не действуют.              — Да, конечно, — говорит Уилл. — Принципы, честность, моральные принципы… они нужны только нам, скучным смертным, здесь, на земле. — Он снова пытается рассмеяться, но на этот раз смех не получается, и он резко сжимает руку Ганнибала. — Не смей меня бросать, — вдруг говорит он очень тихим и напряжённым голосом. — Не смей …              Небольшая пауза.              — Со мной всё будет хорошо, Уилл, — отвечает Ганнибал, не отрывая взгляда от моря. — Бояться нечего. Скоро приедет скорая.              — Ты обещал, — говорит Уилл. — Разве ты не помнишь? — Он делает судорожный вдох, а когда снова заговаривает, его голос вот-вот сломается. — Ты обещал, что никогда не пойдёшь туда, куда я не смогу за тобой последовать.              Ганнибал наконец оборачивается и несколько секунд смотрит на Уилла, а затем протягивает ладонь и нежно касается его щеки.              — Да, любимый, — говорит он. — Я помню — я очень хорошо это помню. Но мне придётся нарушить обещание, потому что ты больше не можешь следовать за мной. Тебе нужно идти, Уилл, понимаешь? Скульптор мёртв. Это шанс на свободу, которого ты так долго ждал.              — Я не могу, — говорит Уилл, сжимая его ещё сильнее. — Я не могу просто оставить тебя здесь.              — Можешь, — спокойно отвечает. — И ты должен. Тогда верь, что я снова тебя найду mano meilė — потому что ты знаешь, что я всегда тебя найду. Может, не сразу, конечно; но ты также знаешь, что я умею ждать. Я могу ждать столько, сколько потребуется, Уилл. Я уже очень долго жду. Я ждал тебя ещё до того, как встретил; ещё до того, как узнал о существовании такого человека, как Уилл Грэм. Я бы ждал всю жизнь — и если бы ожидание оказалось фатальным, я бы обязательно нашёл тебя в следующей жизни и ждал бы тебя там. — Наклонившись вперёд, он нежно целует Уилла в место слияния их тел на шее и добавляет с тихой силой: — Эхо отзывается во времени, любимый. Некоторые вещи стоят того, чтобы ждать.              На горизонте всё ярче виднеются первые слабые отблески патрульных машин: симфония алого и синего, петляющая по прибрежной дороге к дому. При виде их Уилл слегка застывает, хотя и не делает попыток пошевелиться.              — Время уходит, Уилл, — говорит Ганнибал, тоже наблюдающий за ними. — И если ты останешься — если Джек Кроуфорд найдёт тебя здесь и узнает, что ты сделал, — то ты знаешь так же хорошо, как и я, что твои мечты о свободе умрут навсегда. Как прекрасное дикое существо, застывшее в янтаре, застывшее во времени, пока мир проходит мимо. Я не для того встал между тобой и клинком Скульптора, чтобы смотреть, как ты задыхаешься в ФБР, Уилл. Я хочу, чтобы ты ушёл.              Он в последний раз сжимает руку Уилла, а затем намеренно отдёргивает свою, и Уилл громко сглатывает, а затем в последний раз колеблется, прежде чем заставить себя подняться на ноги.              — Хороший мальчик, — говорит Ганнибал тем же тихим голосом. — А теперь беги как можно быстрее. Не оглядывайся. Доверься мне, я обо всём здесь позабочусь. А потом… доверься мне, я снова тебя найду.              Руки Уилла дрожат, гораздо сильнее, чем когда-либо прежде, а ресницы влажные, отчего-то покалывает и жалит от горя, которое, кажется, невозможно выразить словами. Наклонившись вперёд, он прижимается губами ко лбу Ганнибала, задерживаясь на несколько секунд, словно пытаясь вдохнуть его. Затем, когда вой первых патрульных машин начинает эхом разноситься по прибрежной дороге, он наконец выпрямляется, делает глубокий вдох — и бежит.