Браслет прядей вокруг кости моя

      За окном небо колышется морем застывших облаков, которые бурлят и сталкиваются друг с другом, словно бурные океанские волны у дома на краю обрыва. Одинокие звёзды, проглядывающие сквозь туман, тоже напоминают корабли-призраки или утонувшие души, и Уилл смотрит на них, словно в трансе, пытаясь понять, как те же самые звёзды, на которые они с Ганнибалом смотрели в их последнюю ночь вместе, теперь стали теми же самыми, которые наблюдают за тем, как его увозят навстречу неизбежной смерти. Эта мысль настолько неземная, пугающая, что кажется, будто это не может быть возможным — таким, какое никогда не должно происходить в реальной жизни. Конечно же, это так, потому что это происходит. Это происходит прямо сейчас, и он совершенно бессилен что-либо с этим поделать. Потому что он и есть, не так ли? Он ничего не может сделать. Ничто, что могло бы изменить эту ночь, превратив её в альтернативную версию; ту, где он никогда не соглашался сесть в машину Скульптора, чтобы уехать под затопленным небом с мёртвыми звёздами…              — У меня звонит телефон, — спокойно говорит Сименс.              Плечи Уилла напрягаются, хотя он всё ещё не отворачивается от окна. Нервы так напряжены, что он замечает каждую мелочь, и, сам того не желая, он ловит себя на том, что сосредоточен на ритмичном шипении шин по залитой дождём дороге: каждое шипение словно жуткая колыбельная, которая убаюкивает его всё ближе к тому, что ждёт его в конце пути. Ощущение настолько тревожное, что хочется кричать, и тут ему приходит в голову мысль, что, возможно, именно так ощущается безумие.              — Это, наверное, моя сестра, — добавляет Сименс. Говоря это, он жмёт на педаль газа, и двигатель издаёт яростный рёв, словно от боли. — Она единственная, кто использует этот номер.              — Точно, — говорит Уилл. Он продолжает пристально смотреть на горизонт, и снова замирает, прислушиваясь к грохоту машины, грохочущей по асфальту. Или, может быть, дело совсем не в этом; может быть, это отчаянный стук сердца в ушах. — Хочешь, чтобы я тебе его передал?              Сименс издаёт странный смех: удушающий булькающий звук, который начинается со вдоха и заканчивается хрипом, а затем наконец переходит в тихий шёпот, сливающийся с адской симфонией шипения шин и учащённого пульса Уилла.              — Пока я за рулём? Ты же не хочешь, чтобы я сейчас нарушил закон, правда, Уилл?              Его смех такой жуткий и безумный, что он намного превосходит дурацкую шутку про телефон, и Уилл снова цепенеет от страха перед тем, что это может означать на самом деле. На самом деле он думал, что ему удалось тонко скрыть свои чувства, но, возможно, у него это всё-таки не получилось, и его шок исходил от него таким образом, что его невозможно не заметить. О, Боже, так вот оно; Сименс знает? Только, конечно же, это вовсе не Сименс, не так ли? Это Блэк: он всегда был Блэком… он был Блэком всё это время. Руки Уилла начали дрожать ещё сильнее, и теперь он снова сжимает их вместе, пытаясь скрыть это. Импульс просто схватить руль и съехать с дороги становится непреодолимым, но предупреждение о детских замках всё ещё свежо в его памяти, и он знает, что риск оказаться в ловушке в искорёженной металлической клетке означает, что эта схема бесполезно смертельна.       Сименс наконец перестаёт смеяться и наклоняется вперёд, так что ему приходится сгорбиться над рулём.              — Ты в порядке, Уилл? — тихо спрашивает он. — Ты что-то совсем затих.              — Головная боль, — резко.       Сименс тихонько воркует с сожалением.              — Как жаль. Ты, наверное, сильно ударился лицом, когда споткнулся.              — Вообще-то, меня немного тошнит… — начинает Уилл. Но потом колеблется, потому что знает, что ответ на его следующий вопрос раскроет все тайны Сименса, и ему нестерпимо хочется ещё на несколько секунд погрузиться в неведение. Сделав глубокий вдох, он заставляет себя добавить: — Не мог бы ты остановиться?              — Не волнуйся, Уилл, — всё ещё сгорбившись над рулём, и Уилл видит, как побелели его костяшки пальцев от силы хвата, как костяшки блестят в темноте, словно маленькие черепа. — Если думаешь, что тебя стошнит, на заднем сиденье есть пакет.              Уилл так сильно прикусывает губу, что чувствует вкус крови. Вот и всё — это случится. О Боже, о Боже… это правда. Конечно, Сименс (Блэк) никогда не собирался высаживать его на остановке, но надежда — такая хрупкая вещь, от которой невозможно полностью отказаться, пока тебя не вынудят. И всё же этот момент силы наконец настал, потому что Уилл знает, что надежды больше нет — больше нет — и часть его просто хочет сдаться и выпустить крик отчаянного, фрустрированного страха. Это тот же панический импульс, который жаждал схватиться за руль, но он снова отталкивает его, потому что паника — роскошь, которую он больше не может себе позволить. Выживание не придёт от паники и потери контроля. Оно придёт от хладнокровия с твёрдыми нервами — и решимости, которая сможет следовать предыдущему совету Ганнибала: «Если мы будем действовать как хищники, они будут действовать как добыча».       При мысли о Ганнибале Уилл чувствует, что немного успокаивается, и теперь он заставляет себя расслабить плечи от тревожного сутулости, а затем откинуться на спинку сиденья. Давай, — подгоняет он себя. У тебя все получится. Ты можешь переломить ситуацию. Конфронтация теперь неизбежна, но если она произойдёт, то, по крайней мере, она может произойти на условиях Уилла, а не Сименса — а это значит, что они должны убедиться, что пункт назначения будет выбран им самим. Но как убедить Сименса пойти? Несколько секунд Уилл грызёт ноготь большого пальца, работая как можно быстрее, чтобы собрать различные части, пока в его голове начинает формироваться план. Конечно, он не идеален… ни в коем случае. Он даже вряд ли сработает. Но раненый и безоружный — это всё, что у него есть, и в таком отчаянном положении отчаянное решение — лучшее, на что можно надеяться.              — Слушай, я хотел спросить, не мог бы ты оказать мне услугу? — осторожно говорит Уилл. — Я чувствую себя ужасно, не думаю, что смогу дождаться автобуса. — Сименс не подаёт и намёка на ответ: он вообще слушает? — Не мог бы ты подбросить меня до дома, — добавляет Уилл уже твёрже. — Я могу дать тебе денег на бензин.              Сименс сжимает плечи и наклоняется ещё ближе к рулю.              — Не уверен, что справлюсь, Уилл.              Уилл, ожидавший этого, подождал несколько секунд и добавил:              — Это не мой дом. Я присматриваю за ним, пока хозяин отсутствует.              Боже, Ганнибал был прав насчёт аналогии с рыбалкой, потому что это действительно так и ощущается. Что он там сказал? «Рыбалка — это своего рода охота, не так ли? Она требует планирования, настойчивости и терпения. Бесконечного терпения: кладёшь наживку, закидываешь приманку и ждёшь, когда добыча сама попадётся на крючок». Что бы он подумал, увидь он сейчас Уилла? Здесь, в лунном свете, он ловит серийного убийцу… крючок, леска и грузило.              — Так что да, — продолжает Уилл нарочито небрежно. — Это гораздо ближе, чем у меня.              Лицо Сименса, кажется, слегка дёргается.              — Ты жил в пустом доме?              «Осторожно», настороженно думает Уилл. «Не переусердствуй».              — Всё верно, я один-одинёшенек. — затем он делает ещё более глубокий вдох, изо всех сил стараясь говорить как можно более непринуждённо. — Там наверху, у обрыва.              Дыхание Сименса вырывается изо рта: вздох настолько тихий, что почти шипит.              — Я знаю то место. Там довольно безлюдно.              — Наверное, — соглашается Уилл. — Для кого-то это, наверное, слишком одиноко, но мне очень нравится.              Повисает небольшая пауза, и Уилл слышит, как его сердце бешено колотится в ушах, пока он в мучительном напряжении ждёт ответа.              — Почему ты сразу не сказал? — пробормотал Сименс. — Конечно. Я смогу тебя туда подвезти.              Уилла охватывает мощное облегчение, но он снова старается говорить как можно спокойнее.              — Спасибо, — легкомысленно. — Было бы здорово.              Затем он снова оборачивается и мрачно прижимается лбом к остывающему оконному стеклу, его мысли лихорадочно прокручивают то, что, скорее всего, произойдёт дальше. В итоге потребовалось так мало усилий, но как быстро добыча схватила наживку! Сименс явно считает, что получил преимущество, найдя тихое место, куда можно отвести Уилла, чтобы убить его, не опасаясь потревожить — это очевидно. Вот только он не понимает, что Уилл хочет отвести его туда по той же причине.              \\\              На долгое время Уилл замолчал, глядя на замёрзшее океанское небо с его разбросанными звёздами и светящейся луной, похожей на кусок выбеленной яркой кости. Рядом с ним Сименс напевает что-то под радио, настолько бесцельно и нелепо, что часть Уилла жаждет наклониться и огрызнуться на него, что ему больше не нужно беспокоиться — что наконец-то пришло время сбросить маску и перестать притворяться Сименсом и снова стать Адамом Блэком. «Будь моей крошкой, будь моей девочкой», — поёт Сименс так же фальшиво; и Уилла охватывает внезапное желание закричать, потому что все это настолько ужасно сюрреалистично, что даже сейчас он все ещё едва может осознать, что это произошло. Сименс, с его круглым лицом и нервным смехом… невменяемый убийца все это время.       Это кажется невозможным по нескольким причинам, не в последнюю очередь потому, что вокруг Скульптора был создан такой мифический ореол, что едва ли возможно, чтобы за всем этим скрывался настоящий человек: живое дышащее существо, скрывающееся за страхом, хаосом и вопиющими заголовками, которые так громко кричали по всему миру о жестоком убийце омег. Майкл Майерс или Фредди Крюгер могли бы с таким же успехом сойти с экрана и сесть в машину, и каким-то образом атмосфера нереальности не могла бы быть сильнее, чем сейчас. На несколько секунд в голове Джека проносятся слова: «Об этом ещё долгие годы будут писать книги. Об этом и о Чесапикском Потрошителе…»       Позади них внезапно вспыхивает свет, и Уилл резко выпрямляется, чтобы взглянуть в боковое зеркало, слегка морщась от режущего глаза света фар. К этому времени дождь льёт так яростно, что невозможно как следует разглядеть машину, если не считать её огромной и чёрной, но он почти уверен, что та же самая машина появлялась позади них несколько раз за последние полчаса. Он также почти уверен, что никогда не видел её до сегодняшнего вечера, но то, как она, кажется, преследует их сейчас, выглядит крайне зловеще и подогревает его давние страхи преследования.       Неужели это совпадение? Уилл беспокойно ёрзает на сиденье, безуспешно пытаясь разглядеть номерной знак. Осматривая парковку этим вечером, он задавался вопросом, не мог ли Ганнибал скрыться, арендовав машину, но сейчас, глядя в темноту, невозможно отделаться от страха, что это на самом деле Мэтью Браун: только что освободившийся из тюрьмы и жаждущий мести. Позади них машина снижается на несколько шагов, а затем резко возвращается в поле зрения, проносясь сквозь дождь и туман, словно катафалк или какая-то призрачная карета из фильма ужасов. Самого водителя невозможно разглядеть, он скрыт плотной пеленой тени.              — Почти приехали, — воркует Сименс. — Осталось совсем немного.              Уилл снова смотрит в окно, не отвечая. Мир кажется затопленным: тёмным и беспорядочным, без единого живого существа.              — Да, — тихо соглашается он. — Совсем чутка.              Впереди в свете фар всё ярче вырисовывается извилистая дорога к обрыву, и в ушах Уилла начинает отдаваться гул океана. Так темно, что теней почти не видно; лишь бездонная чёрная пустота, свет постепенно исчезает, а луна медленно тонет в удушающем тумане. Заросли у дороги выглядят дикими и призрачными, словно из искажённой сказки, и Уилл на мгновение зажмуривается, а затем делает несколько глубоких вдохов, готовясь к предстоящей битве. И это действительно будет битва… скорее всего, битва не на жизнь, а на смерть.       Мысленный обзор материалов дела теперь подтверждает, что, хотя все жертвы Скульптора были найдены на открытом пространстве, ни одна из них не была там убита, что убедительно свидетельствует о том, что Сименс будет придерживаться распорядка и найдёт способ проникнуть в дом. Возможно, он попросит кофе или туалет, после чего, вероятно, попытается ударить Уилла до потери сознания тем же тупым предметом, что и у других жертв. Чего он, как он надеется, не осознаёт, так это того, что Уилл уже напал на него и планирует нанести удар первым. Однако Уилл видел отчёты о вскрытии и составил портреты убийц, и это преимущество не даёт ему утешения, поскольку он лучше, чем кто-либо другой, понимает, с какой извращённостью ума он имеет дело.       Машина уже начала восхождение к обрыву, и Уилл кусает губу, пытаясь не обращать внимания на сжимающий его желудок ужас и отчаяние, которые сжимаются в комок и грозят одолеть его с тех пор, как он стоял на парковке и смотрел на изломанные останки Скиннера. Он знает, что должен радоваться успеху, раз Сименс попался на его план и в итоге привёл их именно туда, куда хотел Уилл; но сейчас успех кажется таким же далёким, как холодные мёртвые звёзды, и всё, что он действительно ощущает, — это тошнотворный страх от того, что он ранен, измотан, накачан жаропонижающими и заперт с отъявленным садистом, который уже убил восьмерых омег.       Нет, не просто убили. Эти жертвы были осквернены: расчленены и разрезаны на части с такой жестокостью, что даже такие опытные агенты, как Джек, испытали отвращение и беспокойство. Он тревожно вытягивает шею, чтобы снова осмотреть дорогу, но за те несколько секунд, что он отвёл взгляд, таинственная машина исчезла в ночи так же быстро, как и появилась. Трудно понять, должно ли это быть облегчением или разочарованием, хотя на самом деле никогда не казалось вероятным, что Ганнибал мог быть за рулём. С чего бы ему, в конце концов, беспокоиться — зачем ему беспокоиться после того, как Уилл отверг его настолько решительно, насколько это было возможно? На несколько секунд Уилл снова застывает, вспоминая дрожь эмоций в голосе Ганнибала, когда тёмные глаза так пристально смотрели на его собственные: «Я дал тебе редкий дар, Уилл — ты и правда собираешься сказать, что он тебе не нужен?»              Когда машина наконец останавливается на подъездной дорожке, Сименс выключает двигатель и слегка ёрзает на сиденье.              — Вот мы и приехали, — тихо говорит он.              — Да. Вот мы и приехали.              Пауза: краем глаза он видит, как Сименс смотрит на него, бледное лицо мерцает в темноте, словно восковая маска. Зрелище настолько зловещее, что почти невыносимо, и, когда его охватывает желание сбежать, он на мгновение забывает о детских замках и тщетно царапает дверь, прежде чем вздрагивает, когда ручка отказывается открываться. Сименс молча смотрит на него, и Уилл заставляет себя рассмеяться, словно ему неловко за свою оплошность.              — Короткая память, можешь меня выпустить?              Лицо Сименса снова мелькает.              — Конечно, Уилл, — отвечает после очередной паузы. — Я смогу. — Он начинает расстёгивать ремень безопасности, но останавливается, чтобы бросить долгий взгляд из-под ресниц. — Не мог бы я воспользоваться твоей ванной, прежде чем уеду?              Боже, так он и правда до этого дошёл. Уилл, помимо своей воли, испытывает странное чувство разочарования от того, что легендарный Скульптор оказался таким жалким и предсказуемым. Он почему-то представлял себе более изобретательного противника, но всё, что он отвечает, это:              — Без проблем, — всё так же небрежно, как и прежде.              Сименс бормочет слова благодарности и вылезает из машины, а Уилл неподвижно смотрит перед собой; мысли его тревожны, сердце колотится, пока он планирует следующий шаг. Схватка со Скиннером истощила его и заставила шататься, но он всё ещё не хочет рисковать и впускать Сименса в дом, чтобы тот успел забрать пистолет. Чем быстрее он сможет его одолеть, тем лучше, и голыми руками ему будет достаточно. Уилл беспомощно смотрит на них, избитых и избитых, слишком хрупких для предстоящей задачи. Но, Боже мой, что же ещё? Этого должно быть достаточно.       В окне внезапно появляется неясный силуэт, и Уилл снова вздрагивает, увидев его, затем поспешно отстёгивает ремень безопасности, уже сжимая руку, чтобы отразить внезапную атаку. Сименс стоит на расстоянии вытянутой руки, и Уилл захлопывает за собой дверь, а затем жестом указывает в сторону дома.              — После вас, — говорит он.              — После того, как вы укажете, — отвечает Сименс. Его губы изогнулись в какой-то странной улыбке, губы растянуты, обнажая зубы.              «Ох черт», отчаянно думает Уилл. «Ох черт, ох черт» . Ему почему-то никогда не приходило в голову, что Сименс может отказаться идти вперёд, но дьявол, как говорится, кроется в деталях. Конечно, если бы Уилл был в полной силе, он мог бы справиться с ним к настоящему времени без особых проблем; но он не в полной силе, и в своём нынешнем состоянии он знает, что его единственный реальный шанс на успех — это внезапное нападение. А это значит, что у него серьёзные проблемы, потому что, хотя он понятия не имеет, как можно устроить засаду, если Сименс не пойдёт вперёд, он также знает, что ни за что на свете не рискнёт повернуться спиной даже на те несколько секунд, которые потребуются, чтобы добраться до дома. И теперь темно — так темно — он едва видит, что делает. Земля создаёт иллюзию слияния с почерневшим небом, и куда бы он ни посмотрел, все, что он видит, — это сгущающиеся тени с редким туманным проблеском луны.              — Что случилось, Уилл? — продолжает Сименс тем же мягким голосом. — Почему замер?              — Извини, — говорит Уилл, начиная импровизировать как можно быстрее. — Я всё ещё неважно себя чувствую. Голова, понимаешь? Мне нужна минутка — я дам тебе ключи.              — Конечно, Уилл, — мурлычет Сименс. Говоря это, он делает несколько шагов вперёд, то исчезая, то исчезая в капающих тенях, словно пролитые чернила. — Но я не могу просто оставить тебя здесь.              Уилл снова вздрагивает, но в середине речи ему удаётся лишь пожать плечами.              — Кажется, мне станет плохо, — должно звучать убедительно: из повреждённой челюсти сочится свежая струйка крови, и нет никаких сомнений, насколько бледным и восковым он выглядит в лунном свете. — Мне не нужны зрители, — добавляет он, пытаясь изобразить в голосе неловкую дрожь. — Я бы предпочёл, чтобы ты не видел моих рвотных позывов.              Сименс издаёт сожалеющий звук.              — А, ладно. Тогда я войду сам. — замолкает на несколько секунд, а затем снова окидывает меня тем же медленным взглядом, что и в машине. — Не возражаешь, если я выпью перед уходом?              — Конечно, нет, — отвечает Уилл, охваченный мощным чувством облегчения. — Я буду через минуту.              Говоря это, он лезет в карман за ключами, лихорадочно прикидывая, сколько шагов Сименсу нужно сделать, прежде чем броситься вперёд. Пары метров должно хватить: Уиллу хватит силы, дабы повалить его на землю, затем швырнуть об асфальт до полного забвения. Бледный круглый череп разлетится, как яйцо, а кровь и мозговая ткань брызнут в воздух; горячий на руках Уилла и мерцающий чёрный в лунном свете… о, Боже!       Ситуация шокирует своей нереальностью, и на несколько секунд он ловит себя на мысли о Скульпторе в списке самых разыскиваемых ФБР преступников: суровый шрифт, шокирующие подробности «разыскивается живым или мёртвым». Если бы Джеку пришлось это делать, он бы выбрал живого, чтобы Сименс понес всю тяжесть наказания за содеянное. Но Уилл уже зашёл далеко вперёд, и, по его мнению, другой вариант тоже более чем хорош.       Перед ним «Сименс» освещён узким лучом лунного света, и, наклоняясь вперёд, чтобы взять ключ, он на мгновение встречается взглядом с Уиллом.              — Мне жаль, что у тебя болит голова, — тихо говорит он. — Какая жалка.              Уилл прочищает горло и делает ещё один шаг назад. Боже, напряжение почти физически болезненное, словно сухожилия вот-вот лопнут от напряжения. Почему Сименс просто не может пошевелиться? «Повернись-повернись-повернись-повернись», — мысленно повторяет Уилл с тем же настойчивым пылом молитвы. «Развернись, чёрт возьми, ублюдок, чего ты ждёшь? Я не смогу тебя достать, пока ты не повернёшься».              — Какая жалость, — повторяет Сименс, растягивая каждый слог, словно он говорит это всерьёз. Его голос уже начинает меняться, искажаясь, превращаясь в рычание, а рот открывается так, что он скалит зубы, как собака. — Только дело в том…— Он наклоняется вперёд, словно чтобы взять ключи, но в последний момент хватает Уилла за запястье. — Что сейчас станет гораздо хуже.              Уилл тут же откидывается назад, каждый мускул горит желанием сбежать от сверкающих зубов и шипящего голоса. Даже с травмой головы его рефлексы достаточно хороши, чтобы избежать руки Сименса, хватающей его за горло; но этого всё ещё недостаточно, чтобы спасти его, и когда появляется тусклый серый проблеск электрошокера, Уилл инстинктивно понимает, что игра окончена. Агония не похожа ни на что, что он мог себе представить — настолько мучительна, что забвение становится облегчением — и когда он чувствует, как обжигающее напряжение разрывает его тело, и слышит пронзительный смех Скульптора, его последней осознанной мыслью становится то, что он умрёт здесь. Затем всё заканчивается шоком, болью и ужасом… а затем нет вообще ничего, кроме тьмы.              \\\              Голова Уилла — взрыв искр и рваных ран, которые сдавливают его череп так жестоко, что осознать, что с ним сделали, — задача не из лёгких. На самом деле, лишь постепенно ему удаётся собрать всё воедино — кропотливо и точно, кусочек за кусочком — и начать медленно восстанавливать картину одинокой поездки в лунном свете, за которой последовала засада на подъездной дорожке, и прийти к выводу, что в какой-то момент его бесчувственное тело втащили в дом. Точно так же он понимает, что находится в гостиной, по потрескиванию камина и потоку Баха из стереосистемы. И пока глаза закрыты, атмосфера настолько привычна, что на несколько головокружительных секунд кажется, будто всё это — просто дурной сон, от которого он вот-вот проснётся, и что Ганнибал вернулся и вот-вот встретит Уилла дома. Следующее, что он осознает, — как его плечи сжались в тот же узел боли, что и голова, но только когда он пытается вытереть кровь с лица, он понимает, что это потому, что его запястья грубо скованы наручниками и вывернуты за спину.       Конечно, наручники — дело рук Сименса, как и Бах, и свет от камина, но даже сквозь удушающий туман боли и страха Уилл понимает, что печально известный Скульптор уже совершил две огромные ошибки. Первая — он усадил Уилла в то же кресло, которое всегда использует Ганнибал, потому что на подголовнике остался аромат его одеколона, и это придало Уиллу столь необходимое чувство силы и решимости. Вторая — он явно не читал отчёт об убийстве Эндрю, ведь если бы читал, то знал бы, что Уилл способен надеть наручники.       Сам Сименс сидит в нескольких футах от него, потягивая что-то похожее на Каберне Фран Ганнибала. Его восхищение очевидно, и Уилл невольно истерически думает, как бы Ганнибал возненавидел эту идею, если бы узнал. Видя, как он смотрит на Сименса, он насмешливо улыбается и поднимает в его сторону бокал; алая жидкость кружится в свете камина той же яркой влажностью, что и кровь. Во многом он выглядит так же, как всегда — то же круглое потное лицо, галстук всё ещё небрежно съёжен, — но Уиллу даже не нужно слышать его, чтобы понять, что маска снята, и он больше не смотрит на Сименса. Потому что прямо сейчас он лицом к лицу с сыном Ричарда Блэка: лицом к лицу со Скульптором.              — С возвращением, Уилл, — наконец говорит Сименс.              Господи, даже голос у него звучит иначе: глубже обычного, с хриплым, гортанным оттенком гласных, словно скрежет ржавого металла. Этот голос источает жестокость и безумие, и, несмотря на весь ужас ситуации, Уилл не может не поразиться тому, как невероятным образом он всё это время притворялся кем-то другим. Но… разве это действительно так впечатляет? В конце концов, он самый настоящий психопат: ни вины, ни страха, ни стыда, ни сочувствия, вообще ничего. Насколько сложно на самом деле скрыть фальшивую личность за полной пустотой?       В наступившей тишине Сименс наклоняется вперёд на стуле, и у Уилла тут же сжимается желудок, когда он замечает мерцание в свете камина и понимает, что это: жуткий набор ножей и тесаков из кухни, аккуратно разложенных у его ног. Сименс тоже пробегает по ним взглядом, затем проводит языком по губам, словно рептилия, и его рот снова расплывается в улыбке.              — Я хочу, чтобы ты мне кое-что сказал, Уилл. Ты когда-нибудь слышал выражение: «Людей нужно либо ласкать, либо подавлять»?              — Да, — отвечает Уилл без всякого выражения. Его голос кажется хриплым от долгого молчания, словно он так долго не был в привычном мире, что разучился им пользоваться. Или, может быть, это просто зловонный запах дыма и страха, который застревает в горле и придаёт воздуху горьковатый, ржавый привкус. — Это из Макиавелли¹, — добавляет он, хотя и не уверен в этом.              На самом деле, он даже не помнит, где впервые услышал эту цитату, хотя, признаюсь, звучит именно так, как сказал бы Ганнибал. Ужас, жгучий и едкий, как рвота, обдаёт его, когда он вспоминает продолжение: «Если причинить им лёгкий вред, они отомстят; но если покалечить, они ничего не смогут сделать. Если нужно кого-то ранить, сделай это так, чтобы не бояться мести». На несколько секунд глаза Сименса сужаются от удовольствия, словно он заглянул в разум Уилла и может прочитать весь ужас и панику, что там таятся.              — Я мог бы оставить тебя в живых, — тихо говорит он. — Но ты должен быть в таком состоянии, чтобы никому не рассказать о случившемся. — Он лениво потягивается и пихает один из ножей ногой. — Понимаешь, о чём я?              Страх Уилла теперь настолько силён, что его словно душат; словно бьют по голове ржавым, окровавленным металлом. «Он наслаждается этим», думает он оцепенело. «Убийство заставляет его чувствовать себя божеством — конечно же, он не хочет от этого отказываться». В свою очередь, он достаточно хорошо разбирается в подобных преступниках, чтобы понимать, что Сименс хочет увидеть его страх — ему необходимо увидеть его — поэтому, чтобы лишить его удовлетворения, он намеренно старается говорить как можно ровнее и просто отвечает:              — Да.              — Ну, давай, — говорит Сименс, и дрожь волнения в его голосе несомненна. — Скажи мне. Скажи, что мне с тобой сделать.              «Ах, отвали», думает Уилл с внезапной вспышкой презрения. «Ты жалкий, садистский кусок дерьма».              — Ты мог бы отрезать мне язык, — отвечает он тем же ровным тоном.              Дыхание Сименса вырывается из ноздрей, словно он тихо говорит:              — Хорошо, мне нравится. Что ещё?              Уилл смотрит в ответ в дерзком молчании, и Сименс задерживает взгляд на несколько секунд, прежде чем его губы снова отрываются ото рта, обнажая зубы. Это настолько дико и тревожно, что каждый волосок на затылке Уилла встаёт дыбом при виде этого. Но даже это не готовит его к тому, что происходит дальше, поскольку глаза Сименса совершенно мертвы, и внезапно начинается рычащий звук: гортанный и густой, достаточно громкий, чтобы заглушить даже колотящееся сердце Уилла, и такой извращённый и бездушный, что звучит так, будто его издаёт не человек, а существо. Уилл вздрагивает, затем откидывается на спинку стула, и Сименс поднимает руку, чтобы разбить бокал об пол, где тот взрывается дождём кроваво-красных осколков.              — Я задал тебе чёртов вопрос, — кричит он. — Что ещё?       К этому моменту страх Уилла словно нож, проворачивающийся в его лёгких, медленный, мучительный и настолько сильный, что он ощущается живым; как третий человек в комнате. «Господи, соберись», думает он с нарастающим отчаянием. «Соберись; иначе ты никогда отсюда не выйдешь». Затем он громко сглатывает, стараясь не дать ужасу отразиться на лице, вспоминая, как единственные, кто видел эту сторону Siemens, оказались на столе в морге ФБР.              — Можно отрезать руки, — отвечает он и яростно гордится тем, как спокойно ему удаётся звучать. — Так я бы не смог писать.              Этот ответ, похоже, удовлетворяет Сименса, потому что он несколько раз кивает, прежде чем откинуться на спинку стула и закрыть лицо руками. Серия странных вздохов вырывается из его пальцев, и на мгновение Уиллу кажется, что он вот-вот заплачет, но потом он понимает, что это на самом деле смех. Этот звук также ужасно неестественный — почти нечеловеческий; как будто издаёт животное — и сразу же напоминает ему о неземном крике Скульптора в ночь убийства стажёра. Стараясь не обращать внимания на боль, он ещё сильнее отводит плечи назад и резко застёгивает наручники.       Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Сименс наконец перестал смеяться и взглянул на Уилла из-под пальцев.              — Нет, я тебя в живых не оставлю, — говорит он. — Неважно, что я с тобой сделаю; я знаю, ты всё равно найдёшь способ рассказать людям. — В темноте его глаза блестят от предвкушения, он выпрямляется и складывает руки на коленях. — Боже, как долго я этого ждал. Ты даже не представляешь, как долго я ждал.              За спиной Уилла запястья начинают кровоточить от жестокого скрежета металла по коже, но он стискивает зубы и затягивает наручники ещё сильнее.              — Ага, — сухо говорит он. — Я так и думал.              Сименс медленно поднимает руку, чтобы вытереть дорожку слюны с подбородка тыльной стороной ладони, а затем несколько секунд молча смотрит на Уилла, прежде чем разразиться, тем же диким смехом. Он настолько безумен, что кажется, будто пьян, хотя Уилл уже достаточно насмотрелся и понял: эйфория связана не столько с вином, сколько с невероятным чувством собственной силы и превосходства.              — Я позволю тебе спросить меня, — добавляет он, успокоившись. — Я знаю, ты умираешь от желания. Так что давай — спроси меня, зачем?              Уилл намеренно запрокидывает голову назад, чтобы посмотреть Сименсу прямо в глаза.              — Потому что ты винишь меня в том, что случилось с твоим отцом, — говорит он с нарочитым спокойствием. — Ты думаешь, иначе его бы не поймали.              Лицо Сименса исказилось от гнева, и на несколько мгновений воцарилась полная тишина, за исключением жуткого скрежещущего звука, который длился и длился. Господи, это он что, скрежещет зубами? Не то чтобы это было удивительно — конечно, он обижен на Уилла, который лишил его возможности объявить, кто он такой. Без сомнения, он репетировал это в голове всю поездку: тот грандиозный момент, когда он раскрыл себя как Скульптор, только чтобы Уилл всё испортил, показав, что он уже всё знает. Сименс беспокойно ёрзает на стуле, его лицо то погружается в тень, то исчезает из неё, отчего его кожа опухает и вздымается, словно под гниющей маской.              — Ты сделал свою карьеру благодаря ему, — наконец прошипел он. — Ты разрушил мою семью, а потом воспользовался этим, чтобы получить работу в ФБР.              — Твой отец разрушил твою семью, — резко говорит Уилл. — Если бы я не составил профиль, это был бы кто-то другой.              Несколько секунд Сименс молча смотрит в ответ, а затем резко наклоняется, чтобы поднять осколок разбитого бокала.              — Посмотри на эту точку, — тихо говорит он, поворачивая его взад-вперёд, чтобы он отражал свет. — Этим можно кому-нибудь глаз выбить. — Уилл морщится, но не отвечает. — Папа пытался добиться чего-то особенного, — добавляет Сименс, и его голос начинает дрожать от странного сочетания гордости и гнева. — Он показал всем, что альфы не неприкасаемые.              Уилл жаждет ответить, что это чушь, но боится спровоцировать Сименса больше, чем необходимо, пока держит в руках этот кусок стекла. Но, ради бога, неужели он действительно верит, что это правда? Нелепая фантазия о преступлениях Ричарда Блэка как о праведном крестовом походе против угнетения альфа-самцов, а не как о грязных, ситуативных убийствах, которыми они, несомненно, и являлись? Конечно, ужасно иронично, что сам Сименс был обречён на то же самое, учитывая, как серия «Скульптор» началась как месть за приговор его отцу, а затем опустилась до случайных жертв просто потому, что он понял, как сильно ему это нравится, и не хотел останавливаться.       «Грехи отцов падут на сыновей», мрачно думает Уилл: как говорил Ганнибал. Конечно, Ганнибал, по крайней мере, был бы рад такой формулировке, даже если бы никто другой не был. Синхронность связи между Уиллом, Эндрю, Ричардом Блэком и Скульптором всегда радовала его.       Сименс наконец роняет стакан обратно на пол, и Уилл тихонько вздыхает с облегчением.              — Мне понравилось с тобой возиться, — добавляет он, снова устраиваясь в кресле с лёгкой улыбкой, явно смакуя воспоминание об этом. — Спрятался он на виду: я пытался тебя предупредить, Уилл, не притворяйся, что не замечал. Я даже показал, что знаю, где ты живёшь. Но ты такой тупой, правда? Ты так и не догадался.              — Нет, — признаётся Уилл. — Ты невероятно хорошо замаскировался.              За спиной его руки всё сильнее и сильнее сжимаются, но наручники остаются неподвижными, а упорное сопротивление запястной кости означает, что даже вывих большого пальца не поможет освободиться от них. Паника грозит задушить его, и он делает ещё один глубокий вдох, затем погружает пальцы в карман, достаёт авторучку и незаметно отщёлкивает застёжку.       Звук настолько слабый, что его едва слышно, но голова Сименса тут же резко вздёргивается, словно у дикой собаки. Уилл замирает на месте, а Сименс слегка прищуривается, прежде чем снова откинуться на спинку стула. К этому времени огонь уже догорел настолько, что его поглотила тень, и единственное, что ещё можно различить, — это блеск его глаз и зубов каждый раз, когда на них падает жжёный оранжевый свет.              — Что ты подумал, когда нашёл мою записку о Немезиде? — спрашивает он, и Уилл с облегчением вздыхает и продолжает вертеть ручку с почти неистовым видом. — Я хочу, чтобы ты описал свои ощущения.              Уилл стискивает зубы, затем сдвигает защёлку вниз в кропотливой попытке поднять храповик и заставить замок освободиться. Даже если бы он видел, что делает, это было бы трудно; за его спиной это почти невозможно, но наверняка должен быть способ? К счастью, Сименс либо слишком глуп, либо слишком высокомерен, чтобы закрепить его ноги, так что даже если замок не сдвинется, будет шанс пнуть его, когда он приблизится. Но без использования рук… о, Боже, сколько у него на самом деле шансов? Уилл делает ещё один затруднённый вдох, чувствуя, как по его лбу начинает стекать капля пота. Должен быть способ; он должен его найти.              — Расскажи мне, — воркует Сименс. — Расскажи мне. Я хочу знать.              О чём он, чёрт возьми, вообще говорит? Ах да — эти чёртовы визитки. Уилл чуть сильнее ослабляет зажим, но сдерживает стон разочарования, поскольку защёлка упорно не двигается.              — О чём ты лепечешь, моя голубка. Мне ничего не приходило.              Дыхание Сименса вырывается из носа в гневном выдохе.              — Ты мне лжёшь, Уилл? — низким, убийственным голосом. — Я видел, ты помнишь? И ты испугался.              — Я ничего не понял, — резко говорит Уилл, изо всех сил стараясь не выдать своего нетерпения.       На самом деле, замешательство было искренним, и только мысленно возвращаясь к событиям последних месяцев, он наконец вспомнил, как Сименс так безумно тарахтел в дверь его кабинета в тот самый вечер, когда Эндрю впервые появился. Тогда это казалось случайным вторжением, но как попытка насладиться результатом своей работы, это действие имело гораздо больше смысла.              — Ладно, я понял, — добавляет Уилл, почти про себя. — И поэтому тебя так заинтересовал тот частный детектив? — Он ловит взгляд Сименса и, не дожидаясь ответа, горько и безрадостно смеётся. — Не то чтобы я тебя виню. Твой план был бы разрушен, если бы кто-то другой добрался до меня первым.              — Конечно, Уилл, — отвечает Сименс с лёгкой улыбкой. — Мне пришлось приберечь тебя для себя.              Конечно, во многих отношениях это был первый раз, когда маска полностью сползла — явный признак того, что Сименс был гораздо умнее, чем казался.              — Наверное, я должен быть благодарен, не так ли? — добавляет Уилл с лёгкой усмешкой. — По крайней мере, это означало, что ты помог мне выбраться из тюрьмы.              — Знаешь, это меня немного беспокоило, — размышляет Сименс. — Когда я думал, что ты действительно Чесапикский Потрошитель. Мне эта мысль не нравилась: это означало бы, что я взял на себя больше, чем планировал.              Когда обойма бесполезно щёлкает за спиной, Уилл зажмуривает глаза, чтобы переждать новую волну паники.              — Да, — мрачно говорит он. — Не думаю, что ты захочешь разбираться с Чесапикским Потрошителем.              — Но ведь всё это время ты был просто старым добряком, — с явным удовольствием восклицает Сименс. — Теперь понимаешь, Уилл? Понимаешь, почему я оставил тебя напоследок?              Уилл пытается пожать плечами, но наручники мешают.              — Конечно.              — В том-то и дело, — продолжает Сименс; и на этот раз в его словах столько яда, что у Уилла мурашки по коже. — Не думаю, что ты понимаешь. Не думаю, что ты когда-нибудь поймёшь, насколько сильно ты заслуживаешь страданий за то, что сделал.              Уилл пытается вызвать ответ, но безуспешно, но в конечном итоге обнаруживает, что это невозможно, потому что он знает, что не сможет сказать ничего, что изменило бы решение Сименса. С его точки зрения, Уилл уже признан виновным, и теперь ему остаётся лишь определить приговор: судья, присяжные и палач в одном лице.       В камине поленья внезапно рушатся, с шумом вспыхивая дымом и искрами, и когда лицо Сименса вспыхивает, словно средневековое изображение ада, Уилл ловит себя на мысли о Джеймсе Лейланде: пятой подтверждённой жертве Скульптора, которого пытали и разорвали на части, а затем бросили мёртвым в поле с перерезанным горлом, настолько глубоко, что обнажился спинной мозг. Уилл всегда считал важным, что тело было сброшено так далеко от города, когда никто другой не был там, и очевидно, что, арестовав Ричарда Блэка, Сименс испытывал к нему особое презрение и хотел быть там, где он мог бы не торопиться с убийством. Так если это был Джеймс Лейланд, то что, черт возьми, он собирается делать с Уиллом?       Улыбка Сименса становится шире, он наклоняется, чтобы поднять один из ножей, и несколько секунд разглядывает его, словно оценивая остроту лезвия.              — Это тоже была идея папы, — тихо говорит он. — Он думал, что просто убить тебя недостаточно. Он хотел сначала свести тебя с ума.              — Да, — соглашается Уилл тем же ровным голосом. — Понимаю.              Конечно же, он это делает, это было очевидно — одна из главных причин, по которой он вообще начал искать сына Ричарда Блэка. Понимает ли Сименс, что его план мести стал тревожным звоночком, который направил Уилла прямо к нему? Наручники всё ещё бесполезно щёлкают за его спиной, и скорее для того, чтобы заставить Сименса говорить, чем из искреннего интереса, он добавляет:              — Я не знал, что ты навещал отца в тюрьме. Твоя сестра сказала мне, что ты ушёл из дома до суда.              — Я был рядом, — отрывисто говорит. — Но я говорил ей только то, что ей нужно было знать. — Пауза, и его глаза снова блестят в свете камина. — Тогда продолжай — что ещё она обо мне говорила?              — Не так уж много, — признаётся Уилл. — Она тебя защищала: было очевидно, что она не хотела, чтобы я узнал, кто ты.              — Но я знал, кто ты, — Сименс слегка наклоняется вперёд и снова криво улыбается. — Вот почему я сказал ей, что буду использовать имя Эндрю.              — Ага, — усмехается Уилл. — Я так и думал.              — Мне всегда нравился этот жест, — добавляет Сименс. Он замолкает на несколько секунд, словно наслаждаясь воспоминанием, и Уилл, пользуясь его рассеянностью, снова лихорадочно крутит наручники. — И что же она ещё сказала?              — Она сказала, что арест отца сильно повлиял, и что после этого ты много путешествовал. — Уилл слегка морщится, снова проклиная себя за то, что не заметил австралийскую связь, которая могла бы помочь ему понять это раньше. — Она также сказала мне, что ты много где работал… включая кино. — Он делает паузу, а затем снова ловит взгляд Сименса. — Я не был уверен; мне показалось, что либо ты солгал ей, либо она мне. Но актёрский опыт я вижу. Скажу вот что: ты был очень убедительны.              Сименс моргает несколько раз, очень медленно и гипнотически.              — Я знал, что должен быть осторожен с тобой, Уилл. У тебя была репутация человека, который умеет выводить людей из себя.              — Но ведь не только я? — с горечью. — Ты манипулировал всеми, включая альф.              Где-то в глубине души ему хочется добавить что-нибудь саркастическое о том, как Ричард Блэк не одобрял бы братания с врагом, но кратковременное удовлетворение едва ли стоит риска спровоцировать гнев Сименса, прежде чем тот успеет выскользнуть из рук. Потому что, Боже мой, он всё равно выскользнет… каким-то образом ему придётся это сделать.              — Наверное, ты имеешь в виду Скиннера? — отвечает Сименс, снова скаля зубы. — Ты никогда не задумывался, Уилл… никогда не задумывался, почему он так себя ведёт? Я же знал, что у него были свои причины тебя ненавидеть, но он был так полезен, что усложнял тебе жизнь, что я решил ему помочь. — Его улыбка медленно расплывается, губы влажно блестят в свете камина. — Как будто повторял все те ужасные вещи, которые ты мне о нём наговорил.              «Спрятавшись на виду», Уилл оцепенело думает, вспоминая все те разы, когда он размышлял о маловероятном союзе Скиннера и Сименса. Боже, как он мог не понять, что происходит? Стараясь сдержать дрожь гнева в голосе, он отвечает:              — Я никогда ничего тебе о нём не говорил.              — Ну, конечно, я это знал, — говорит Сименс с преувеличенным терпением. — Но он нет. Ты никогда не замечал этой закономерности, Уилл? Ты никогда не понимал, что он был особенно жесток с тобой, когда был рядом со мной? — Уилл заметно вздрагивает, и улыбка Сименса становится ещё шире, зубы медленно обнажаются, когда его губы раздвигаются. — Знаешь, как ни странно, мне кажется, он даже получал от этого удовольствие, мне кажется, ему нравилась мысль, что он так сильно тебя задел, что ты весь день на него жалуешься. Он был польщён, Уилл; он был бы так разочарован, если бы знал, что тебе всё равно. — Сименс делает паузу, а затем пренебрежительно пожимает плечами, его интерес к Скиннеру явно угас. — Не то чтобы он действительно имел значение — по большому счёту, нет. Он просто очередной тупой альфа.              Уилл ещё раз отчаянно крутит запястьем, а затем отвечает:              — Молодец! — тем же ровным голосом, что и прежде. Конечно, использование Сименсом настоящего времени подразумевает, что он не знает о сцене на парковке, хотя, по сути, это тоже не имеет значения — по большому счёту. На самом деле, будь это кто-то другой, а не Скиннер, Уилл, возможно, даже почувствовал бы к нему жалость за то, что он жил и умер таким совершенно нелепым образом. — Он заходил ко мне в кабинет сегодня вечером, — добавляет он, с неприятным чувством осознавая, что именно их ссора стала настоящим катализатором всего, что произошло потом. — Он был очень зол. Наверное, за это я должен поблагодарить тебя?              Сименс проводит языком по губам, а затем одаривает Уилла поистине тревожной улыбкой; какой-то более жуткой и безумной, чем предыдущие.               — Возможно, — говорит он.              Уилл с шумом выдыхает сквозь зубы, охваченный внезапной уверенностью, что именно Сименс, а не Скиннер, ответственен за порчу его машины. На самом деле, сама мысль о такой замысловатой ловушке вызывает у него отвращение: он подобен огромному раздувшемуся пауку, который с бесконечной хитростью и терпением ждёт, когда жертва попадётся прямо в его паутину.              — И ещё кое-что, — добавляет он, чувствуя, как пальцы снова соскальзывают; отчаянно пытаясь найти способ — любой способ — выиграть ещё несколько драгоценных секунд, чтобы распутать наручники. — Я всегда задавался этим вопросом. Псевдоним: Скульптор. Что ты о нём думаешь?              Сименс пожимает плечами.              — Не лучше, чем у папы. Но он всегда говорил, что нужно иметь имя. Иначе люди тебя не запомнят.              Уилл задумчиво кивает, делая вид, что обдумывает эту мысль.              — Ты не похож на отца. Твои сёстры похожи, а ты — нет. И всё же ты ему гораздо ближе, чем они. — За его спиной раздаётся слабый щелчок: первый зубец застёжки встаёт на место, и сердце его щемит от надежды. — Мне рассказывали, что отец брал тебя с собой на охоту. Тогда всё и началось?              — Ты задаёшь слишком много вопросов, Уилл, — мягко говорит Сименс. — Ты же сейчас не на работе, помнишь? Это не совещание оперативной группы. Ты не собираешь на меня досье.              — Нет, — соглашается Уилл. — Я никогда не мог этого сделать. Не совсем.              На самом деле, ближе всего к разгадке он заметил необычное сочетание организованного и неорганизованного стилей убийства — хотя, по крайней мере, в этом он был абсолютно прав, ведь Сименс позаимствовал подпись отца, прежде чем наконец-то обнаружил свою. Конечно, Ганнибала тоже было невозможно увидеть, но в его случае это было связано с отсутствием чёткого мотива, тогда как у Сименса он имел несколько противоречивых мотивов. По иронии судьбы, Уилл несколько раз говорил Джеку, что Скульптор притворяется, но только сейчас он понимает, насколько близко он подобрался к истине, даже не осознавая этого.       «Ещё несколько дней — и всё бы ничего», — с горечью думает Уилл, вспоминая показания Джека на сегодняшнем заседании. Если бы не Ганнибал и его горячность, он бы, наверное, уже раскрыл дело, и Сименса могли бы арестовать по всем правилам. Вместо этого всё дошло до того, что роковое озарение Уилла опоздало на несколько секунд, и его ждёт, что он будет схвачен в наручниках, которые не сможет снять, пока Скульптор готовится его расчленить.       Сименс теперь по-настоящему улыбается, его бледные глаза выпячены от волнения и предвкушения, когда он скользит взглядом по лицу и телу Уилла. Наслаждение от всего того, что он планирует нанести, очевидно, и Уилл снова стискивает зубы, чтобы переждать тошнотворный приступ страха при реальной возможности не выбраться отсюда живым. Боже, Боже… на стольких местах преступлений он побывал за эти годы, откуда ему было знать, что сегодня вечером он будет на грани создания своего собственного?       Кошмар теперь настолько реален, что он почти видит своё тело, когда его везут в морг, изломанное и расчленённое под ужаснувшимися взглядами Прайса и Целлера. Будет ли кто-нибудь из них плакать? Беверли могла бы. Возможно, Джек тоже бы плакал, тайком в своём кабинете, где никто не мог бы увидеть. А как насчёт Ганнибала; будет ли он тоже плакать? За все время, что они знают друг друга, Уилл никогда не видел его близким к слезам — нигде и близко. К тому же, ему нет смысла плакать. С его точки зрения, Уилл уже потерян, так какая разница, потерять его во второй раз? Их жизни разбились в ту ночь, когда Уилл ушёл и сказал Ганнибалу никогда больше с ним не связываться. «Чашка разбита», думает Уилл с новым приливом горя. «Она никогда не соберётся снова».       За окном внезапно раздаётся тихий грохот со стороны двора, и Уилл тут же резко вскидывает голову, на мгновение отпуская Ганнибала, пытаясь сосредоточиться на источнике звука. Сименс, очевидно, тоже его услышал, потому что сразу же подбежал к окну, чтобы вглядеться в клубы тумана и тьмы.              — Посмотри на своё выражение лица, — насмешливо говорит он, снова оборачиваясь. — Ты думал, кто-то здесь поможет, да? Там никого нет, Уилл. Никто за тобой не придёт; никто не знает, что ты здесь. Всем всё равно.              Уилл мимолётно вспоминает машину-призрак, как она пронеслась и петляла по дороге, прежде чем исчезнуть так же быстро, как и появилась. Тогда он боялся, что за рулём был Мэтью Браун, но теперь его положение стало настолько отчаянным, что даже появление врага кажется ему чем-то благодарным. Потому что нет никаких сомнений, что время на исходе — возможно, ему осталось жить всего несколько минут — и всё же, несмотря на страх, неудачу и кровоточащие запястья, Уилл всё ещё отказывается поддаваться отчаянию. У него всё ещё есть ноги, которыми он может дрыгать. У него всё ещё есть зубы, чтобы вонзиться в кожу Сименса. У него всё ещё есть кровь, дыхание и мужество умереть в бою…              — Я не хочу, чтобы они сразу тебя опознали, — добавляет Сименс, начиная крадучись отступать к ножам. — Значит, мне придётся выбить твои зубы. Стоматологические записи без них никуда не годятся, верно? А потом я изрежу тебе лицо. Но кончики твоих пальцев меня не интересуют, Уилл, потому что к тому времени, как они тебя найдут, ты уже сгниёшь. — Зубы Сименса снова сверкают в отвратительном подобии улыбки: в мерцающем свете огня его рот кажется дырой в центре лица. — Даже д-р Прайс не смог бы снять отпечатки с кучи костей.              «Когда мою могилу вскрыть», оцепенело думает Уилл. «Придут, чтоб гостя подселить, то, раскопав, найдут, браслет волос вокруг моей кости». Воспоминание о той ночи настолько яркое, что на несколько секунд ему кажется, будто он слышит голос Ганнибала, бормочущего эти слова; он представляет, как длинные пальцы скользят по его волосам, а тёмные глаза так пристально смотрят в глаза Уилла. Если бы они сейчас поменялись ролями — будь Ганнибал в такой же безнадёжной ситуации, как он сам, — насколько иной была бы их реакция! Ганнибал не боялся бы; не то что Уилл. Будь он здесь, он смотрел бы на Сименса с такой же тревожной улыбкой и с налётом безжалостного хладнокровия, которое невозможно было бы сломать. Он был бы воплощением ледяного спокойствия и безмятежно улыбающегося терпения: бросая вызов Сименсу, чтобы тот рискнул приблизиться к нему, полностью контролируя ситуацию, несмотря на черепно-мозговую травму или наручники.       «Ты всегда был настоящим хищником», — думает Уилл с внезапным чувством спокойствия. «И я так сильно тебя любил, хоть ты и никогда не был тем, кем казался». Конечно, маска Ганнибала была несравненно более изощренной, чем у Сименса, но слепота Уилла к обоим была одинаковой. В этом даже есть некая трезвая симметрия, потому что дело Скульптора всегда строилось на скрытых именах и замаскированных личностях — Сименс и Немезида; Блэк и Браун, — и у него, и у Ганнибала тоже были свои тайные лица, за которыми они скрывались от мира. Ганнибал так и сказал, и его губы изогнулись в слабой улыбке, когда он размышлял о противоречии между титулом и личностью, которую он на самом деле описывает: «Мы довольно странное сочетание, не правда ли, Уилл? Я — доктор, чье призвание — смерть; ты — следователь с тайным талантом к убийствам».       На несколько секунд Уилл закрывает глаза, осознавая всю тяжесть этого открытия. «Я знаю», — мысленно говорит он Ганнибалу. «Теперь я понимаю… Я понимаю, почему это так много для тебя значило».       Сименс оставил шторы приоткрытыми, и когда Уилл открывает глаза, он впервые ясно видит своё отражение, мерцающее в окне. Это суровое, убийственное выражение лица пугало его раньше, но теперь, глядя на него, он понимает, что Ганнибал сказал правду — и всегда был правдой, как бы Уилл ни пытался это отрицать. Попытка пронзить тьму и заставить её просочиться наружу привела Уилла к отказу от их отношений, но никакое отрицание или отвержение не может изменить тот факт, что тьма всегда была рядом. Теперь Уилл ловит взгляд отражения, обмениваясь с ним солидарностью и молчаливым узнаванием, и именно в этот момент он наконец понимает, что, хотя Сименс и считал, что сегодня вечером в его машину заманили одного человека, на самом деле всё это время был кто-то другой. Этот человек теперь смотрит на него из Тёмного Отражения Уилла — холодный, спокойный и бесстрашный; и именно тогда он слышит тихий соблазнительный щелчок, когда замок наручников открывается.              — Не буду тебе врать, Уилл, — добавляет Сименс. Взяв один из ножей, он подносит его к свету, любуясь им с разных сторон, пока лезвие щёлкает и блестит. — Мне это понравится.              Уилл смотрит в ответ, неподвижный и немигающий. «Хорошо», — думает он с той же зловещей уверенностью. «Мне тоже понравится».              — Ах, Уилл, как жаль, — говорит Сименс. Он явно принял пустое выражение лица Уилла за страх, улыбнулся про себя и убрал первый нож, чтобы взять другой побольше, ловко перекидывая его из руки в руку, словно пробуя на вкус. — Если бы всё сложилось иначе, мы могли бы быть друзьями. Я бы тебя уважал, понимаешь?              В его голосе слышится задумчивость, которая кажется искренней, и Уиллу приходит в голову мысль, что, возможно, это была ещё одна подсказка: его несомненная тяга к монстрам. «Все эти дегенераты», сказал Ганнибал, проводя глазами по лицу Уилла. «Ты для них как кошачья мята, не так ли? Как тебе удаётся привлекать таких зловещих поклонников»?       Выбрав свой любимый нож, Сименс разворачивается и вонзает его в камин, пока лезвие не раскалится докрасна. Уилл наблюдает за ним и затаивает дыхание, все нервы натянуты, каждый мускул напрягается, выбирая наилучший момент для удара. Выбор момента — вопрос жизни и смерти, но он уже не понимает, за что сражается. Спасти жизнь? Потерять её? Он даже не знает, сможет ли спасти себя. Может быть, нет — уже нет — и, может быть, это и к лучшему.       Затем он невольно колеблется, потому что даже среди бешено колотящегося сердца и суетливых мыслей невозможно не заметить выражение лица Сименса. Перемена, происходящая на нём, стремительна и разительна, происходит прямо на глазах Уилла: одна маска сменяется другой, насмешливое торжество исчезает, и он с ужасом смотрит на что-то прямо за плечом Уилла. И вдруг, ошеломляюще — так внезапно, что Уилл едва может поверить в происходящее, — раздаётся тихий шорох шагов: из тени выступает фигура, и тёплая ладонь, словно защищая, обнимает его за шею.              — Добрый вечер, м-р Блэк, — говорит Ганнибал очень мягко и грозно. — Вы, наверное, меня не ждали, правда?              Несколько секунд повисает мучительная тишина. Напряжение настолько наэлектризовано, что кажется, оно вот-вот взорвётся, но пока сам Уилл застывает, Сименс продолжает смотреть: широко раскрыв глаза и открыв рот в немом недоумении.              — Нет, конечно, не ждали, — продолжает Ганнибал голосом, полным неприкрытой угрозы. — Так что извините, что не пригласили на вашу встречу. Но даже если так…— Выпрямившись во весь рост, он делает несколько шагов вперёд, затем пробегает взглядом по испуганному лицу Сименса. — Боюсь, вам придётся потесниться, ибо я уже здесь.