Покоритесь же его воле
18 июля 2024 г., 08:50
Твоему сердцу не суждено достичь воссоединения с возлюбленным. Рука тиранства разбила твое сердце, и оно не восстановится. Соловей души и сердца не освободится из ловушки печали. Сколько еще будешь ты, рыдая, причитать? Сердце, горе тебе, сердце, о сердце!
«Сердце, ах, сердце!»
***
Я видела этот сон каждую ночь. Он опутывал, не давал вырваться из его настойчивых объятий, и как бы сильно я ни хотела проснуться, должна была смотреть. Конец его всегда был одним и тем же. Я видела, как земля содрогалась от каждого его твердого шага, а подошва оставляла кровавый след. Люди падали ниц перед ним, таким статным, могущественным, великим, кричали беспрестанно это роковое «Фатих, Фатих, это завоеватель мира!». Он шел все дальше и дальше, а его солдаты поднимали над Харисийскими воротами османский флаг. Он повернул ход истории, подчинив его могуществу своей империи. Он позволил поистине кровавому закату найти отражение в его черных глазах. Этот мир по праву принадлежал отныне его воле, а Константинополь тому свидетель. Я наблюдала за ним в самом эпицентре событий, приросла к земле, не смея сделать и вдоха. Он напирал, шел на меня, душил своим присутствием. Заставлял беспрекословно покориться этой силе, этой абсолютной власти. Мое сердце было готово сломать ребра от страха и благоговения перед ним. Судорожно делала жадные глотки, дрожала, не чувствуя силы в ногах. Однако я никогда не успевала что-либо сделать — он, сжимая жилистой рукой рукоять окровавленного кинжала, опускался на одно колено, давая мне присягу. — Да здравствует Завоеватель! Живи долго, Завоеватель! Слава тебе! И весь мир преклонялся следом. А потом я раскрывала глаза — это всегда были первые лучи солнца. Из этого сна меня будто насильно выталкивали, запрещая смотреть дальше. Будто бы я не имела права. И все, с чем я оставалась, — лишь гулкое биение собственного сердца. Так проходила каждая моя ночь. Как бы я ни засыпала и к каким бы методам ни прибегала… всегда видела одно и то же. То, отчего душа горела ярким пламенем, а я не могла спасти. Закончились все слезы, ослабил хватку страх. Мне было так пусто внутри, что становилось сложно выносить саму себя. Я не знала, что послужило тому началом, как и не могла увидеть этому конца. Первые месяцы я горько плакала. Я теряла грань между сном и явью, и душа разрывалась на части от желания найти. Не зная кого, не зная зачем. Мне было тревожно, очень страшно и одиноко в своей боли. Подобное давалось очень тяжело, ведь его лицо… оно было таким знакомым. Мне казалось, я видела в этом сне кого-то поистине важного, родного. Любимого. Только кто он? Отчего же эти сны мучают меня, превращаясь в кошмар наяву? Я не контролировала слез. Мне казалось, что из меня просто вырвали часть души. Ее так вероломно, жестоко и бескомпромиссно забрал тот мужчина. У него невозможно притягательные, безумно пугающие глаза. Спустя столько месяцев я научилась успокаиваться сразу, чтобы сердце не стремилось выпрыгнуть из груди. Запрещала себе как-либо вспоминать свои чувства из сна, от которых дрожала. Молча смотрела в потолок, лежала неподвижно, пока солнце медленно проникало в комнату. Каждое утро я надеялась, что нечто новое откроется мне в этом сне. Возможно, я смогу узнать причину его появления. Понять, зачем он это делает. Почему не только на какой-то земле, но и в моем сердце текли реки крови. Опасный, жестокий, сильный завоеватель, о котором так кричали беспрестанно вокруг. Кто же ты? Шли дни, а вопросы оставались без ответа. Я становилась более тревожной, закрытой, потеряла смысл, ради которого нужно было вставать. Это была не бессонница, не кошмары. То было выворачивающее душу отчаяние. В груди нещадно ныло, болело, это перекрывало мне кислород. Я горько плакала, все чаще без причины, ведь сердце тревожилось. Оно хотело кого-то найти, к кому-то тянуться, а один лишь образ мужчины заставлял сходить с ума. До агонии и истерики меня доводила мысль, что на утро я забывала его лицо. Душа помнила лишь силуэт, его очертания. Свои чувства от одного присутствия рядом. Мне казалось, я больна, а потому не видела более разумных доводов. Мое сердце так и болело, а душа страдала, пока не случился тот ужин. На нем бабушка совершенно неожиданно начала говорить о наших предках, корнях. С каким воодушевлением и блеском в глазах она говорила о турецкой крови. Ее мама, прекрасная черноволосая женщина с большими антрацитовыми глазами, подарила нам восточные корни. Для нас всех это стало большой новостью. Бабушка задумчиво гладила подушечками пальцев фотографию своей матери. Приговаривала, будто самой себе, о зове крови. Тогда она сказала, что его нельзя обмануть. Рано или поздно тяга к родному проявится, будет играть, тянуть за собой, вплетаясь, словно узоры на персидском ковре, в твое сердце. Почему-то я нашла в этом свое спасение. Я не смогла сдержаться, сразу рассказала, пусть и умолчав о важном, что со мной происходит. Бабушка поддержала, защитила меня от недоуменных лиц семьи. Для всех них удивительно, что я, которую никогда не интересовал Восток, слушаю о нем с замиранием сердца. — Ruhunun çağrısına git. Asla aldatmayacak. Она оставила свои слова без перевода. Лишь улыбнулась печально, а после вышла изо стола, забрав фотографию матери. В семье начали настороженно обсуждать столь интересную новость, а я погрузилась в себя. В тот же вечер, словно это было жизненно важным, начала изучать турецкий язык. Мелодичная турецкая речь отпечаталась в памяти, прокручивалась в голове, и впервые за столько месяцев сердце встрепенулось. Я увидела в этом свой смысл. Отныне все, что касалось столь темпераментного, пылкого народа, касалось и меня. Я была счастлива ощущать себя его частью. Так я нашла свое успокоение в совершенно новом для меня мире. Стала чаще задумываться о Турции и всем, что с ней связано. Будто бы даже ощущать, как горячая кровь меняла мой нрав, мое видение, делала меня совсем другой… Я будто бы узнавала себя заново. Мое сердце более живо, искренне реагировало на музыку, танцы, их речь, культуру… Восток… он всегда кажется таким чарующим, далеким. А теперь стал неотъемлемой частью меня. Вместе с этим стали ярче и живее мои сны. Я не просто стояла где-то там, в самом центре войны. Я была в самом ее эпицентре, я чувствовала порывы ветра, запах крови и пороха. Слышала лязг оружия и крики солдат. И так отчетливо ощущала на себе его взгляд… Он, даже не стесняясь, стал все настырнее наступать на меня, смотреть мне в глаза… Все более сильным становилось мое желание посетить Стамбул — сердце Востока и Запада, единственного в своем роде. Я засыпала с этой мыслью, с ней же и просыпалась, пока мой единственный сон словно притуплялся, затихал. Я отменяла все планы, взваливала на себя больше работы и усердно погружалась в турецкую жизнь. Уже были куплены билеты, а в своем желании поехать туда одной я была непреклонна. Мне казалось, я становилась одержимой идеей посетить Стамбул. Город Мехмеда Фатиха.***
Первые дни я, словно завороженная, подолгу находилась в исторической части города и рассматривала каждый его уголок. Мелодичная турецкая речь ослабляла душевные тиски, позволяла спокойно дышать. Я затерялась среди тысячи туристов, не думая ни о чем, и просто была. Все, что когда-то казалось таким далеким, незначимым, сейчас разбухало в сердце от щемящих чувств. Я прошла шла вперед, не заглядывая в карты и не думая о дороге. Казалось, такой напористый и пугающий поначалу Стамбул принял меня, позволил в нем затеряться. Я отходила все дальше и дальше от центра, не спешила посещать достопримечательности. Просто гуляла, рассматривая с искренним восторгом каждую улочку, и позволяла городу растворить меня в своем величии. Одна мечеть сменяла другую, и вот уже вновь звучал азан, неповторимо и благоговейно исходящий из уст муэдзина. Каждый раз призыв на молитву заставлял замедлить шаг, вслушаться, осмотреть город. Пение совершающего азан завораживало, окутывало город, будто бы напоминая, чья сила и власть сосредоточена в этой части света. Я часто останавливалась, словно проложенный маршрут уже не имел значения. Поднимала голову к небу, глубоко вдыхала запах морского напористого ветра. Чувствовала, как остужает он мое разгоряченное сердце. В один из вечеров я дошла до Галатапорта. Свернула от мечети в ту сторону, где исходил запах вкуснейшей выпечки, а после увидела Босфор. Соприкасаясь с закатом, могучие волны отражали яркие, но последние лучи солнца, окрашенные в нежные, пылающие цвета. Долгое время я стояла у воды, казалось, напрочь прикованная к берегу. Наблюдала за умиротворением Босфора, чьи волны напоминали о своей силе и покоренном могуществе. У воды я слегка замерзла. Обернулась в поиске заведений и с улыбкой прошла к тому, где практически не было людей. Ресторан располагался чуть поодаль от меня, терраса стояла на самом берегу, а официанты уже включали уличные обогреватели. Я обошла заведение со стороны города и прошла внутрь. Почему-то мысль, что сейчас в заведении был лишь один человек, меня порадовала. Молодой человек провел меня к террасе и подал меню, предложил плед. Ощущение полного уединения с городом чувствовалось как никогда. Ни сильный ветер, ревностно путающий волосы, закрадывающийся под тонкую ткань блузки, не пугал. Напротив, ему хотелось подставить лицо, вдохнуть морской воздух полной грудью. Однако странное, тревожное ощущение не давало покоя. Я не могла расслабиться, все будто искала кого-то взглядом. Когда не могла найти — внутри разрасталась тревога. Слишком поглощенная мыслями о снах, таких далеких, но острых переживаниях о призрачном, я злилась. Не могла даже сейчас, в момент, когда передо мной, казалось, весь мир, просто быть. Чье-то присутствие сковывало, заставляло сердце пропускать удар. Казалось, душа тянется к кому-то. Однако здесь никого не было. От этого было очень тяжело. Вдруг давящую на плечи тишину нарушила мелодичная турецкая речь, прозвучавшая грудным, хриплым голосом: — İstanbul’a hoş geldiniz. Я вздрогнула и повернулась к мужчине, что сидел ко мне полубоком, невольно задержала на нем взгляд, растерявшись. Он восседал, будто на троне, положил свободно руки вдоль по краям стула. Смотрел куда-то вдаль, даже не обернувшись в мою сторону, был словно совсем не здесь. И несмотря на это казалось, что он замечает и видит все. Я могла видеть его точеный волевой профиль, красивый в своей мужественности. Его присутствие опутывало невидимой силой, сердце волновалось, сдавливало грудную клетку. Я ощущала исходящую от него силу, такую величественную, необычайную, поражалась собственному благоговению перед ним. Сморгнув, будто все это было наваждением, я наконец отвернулась. Так же, как и он, устремила взор на Босфор, чьи волны медленно покачивались на поверхности, и поправила на плечах плед. — Teşekkür ederim. Я тут же снова посмотрела на него, словно было важно увидеть реакцию. Смогла заметить ухмылку, полную довольства, ликования, хотя он по-прежнему сидел ко мне спиной. Я вдруг смутилась, опустила глаза, посчитав, что неграмотно, с плохим акцентом произнесла слова. Все ярче я ощущала такую дикую тягу к незнакомому мужчине, будто есть нечто, что связывало меня с ним. Это было до того абсурдно, что я сильнее злилась, пыталась разглядеть непонятно что на тому берегу, покрытым тьмой. От странных мыслей меня отвлек официант — он любезно принял заказ, позволил мне вернуться в реальность. Я все так же смотрела на воду, и нечто удивительное охватывало мое сердце при каждом вдохе. Все было до боли знакомым, близким, родным душе, а я видела это впервые. Летний ветер, теплый, но напористый, путал волосы, вызывал лишь теплую улыбку. Я прикрыла глаза, чувствуя, как щиплет в глазах. Совсем странные эмоции овладевали, играли со мной, потешались. Я порывисто смахнула слезы со щек, расплылась в улыбке, а в груди свербело. Я вновь и вновь, украдкой, поглядывала на широкую мужскую спину, и нечто сворачивалось в тугой узел в груди, не давая выдохнуть. Все же заставив себя успокоиться, будто то было наваждением, я наконец смогла оторвать от него взгляд. В мыслях возник вопрос о необычности его одежд. Заведение не казалось дорогим, статусным — больше обычный ресторан на берегу Босфора. Мужчина же был одет в кафтан, словно сам султан, а его черная дорогая ткань расшита золотом на правом плече. При этом одежда современна, собрана в классическом стиле. Отмахнулась от странных сравнений, будто действительно он похож на султана, я сделала глоток крепкого чая из армуда, откусила кусочек лукума. Напиток приятно согревал, пусть и не унимал тревожащееся сердце. Из-за повышенной тревожности и подавленности последние месяцы я разучилась спокойно жить. Сейчас просто была не в силах даже спокойно сидеть — все казалось таким странным, гнетущим. Я в поиске утешения оглянулась через плечо, окинула взглядом пустую террасу, где были только мы вдвоем, и пыталась удобнее присесть. Я ощущала себя неловко, думая, что кажусь здесь мешающим гостем, что влез в возвышенный покой этого мужчины. Однако спустя время, выпив очередной армуд, я расслабилась, слегка съехала вниз со стула, убаюкиваемая теплом. Наступил поздний вечер, скрыв отголоски лиловых сумерек. Я с полным трепетом и восхищением смотрела на Босфор, наблюдала за игрой света блик на водной глади от зажженных фонарей. Хотелось неотрывно всматриваться вдаль, где противоположная сторона уже скрыта от людских глаз поволокой мрака. Казалось, там есть ответы на терзающие душу вопросы. Мужчина, на которого я периодически поглядывала, мысленно ругая себя за подобную бестактность, допивал чай. Я неосознанно повторяла за ним, кушая поданный сютлач. Пыталась вслушаться в то, как спокойствие окутало сердце, позволило ему дышать. — Karşı tarafta bir şey mi arıyorsunuz? Низкий, с обманчивой вкрадчивостью властный голос заставил покрыться мурашками. Я не успела заметить и услышать, как мужчина повернулся ко мне. А потому, подняв на него взгляд, сердце пропустило удар. Сейчас прямо на меня смотрели безумно выразительные глаза, полные властной силы и глубоко выраженной печали. Они изучали меня внимательно, цепко, пуская табун мурашек. Я не смогла вынести его взгляд, отвернулась, ощутив себя словно в ловушке. — Я ничего не ищу на той стороне. На мои слова он сдержанно улыбнулся, все же нахмурившись, когда я ответила ему по-английски. — Türkçenizin ruhu var. В ответ на его слова я неосознанно дернула плечами, отвергавшись. — Однако он не совершенен. Не хочу оказаться в неловкой ситуации. Улыбка, полная печали и вместе с тем какого-то ликования, не покидала его лица. Я же, словно мотылек, летела на этот странный огонь. Эту гнетущую, не приносящую и капли спокойствия тишину нарушил телефонный звонок. Будто бы в спасении, я кинулась отвечать. Это был Лео. Заволновавшись, что в поздний вечер меня нет в отеле, он уже выслал за мной трансфер. Я и сама была в недоумении, отчего забыла об элементарных правилах безопасности. Все это время мужчина не сводил с меня глаз. Следил за каждым движением, считывал его, в свете настольных ламп его глаза будто горели. «Как горели когда-то стены крепости», — вдруг подумала я, вспомнив о своих снах. Однако тут же от этой мысли отмахнулась. Спустя несколько минут я получила очередной телефонный звонок, на этот раз от водителя. Я тут же поднялась с места, схватила сумку и направилась к выходу. Уже за спиной услышала проникающее в сознание: — İyi geceler, güzel hanım. Остановилась на мгновение, бросив порывистый взгляд на пугающего мужчину, покинула террасу. Администратор отказался принимать мою оплату, со всем благоговением указав на господина. Он оплатил мой ужин. А я всеми силами сдерживалась, лишь бы не оглянуться. Чувствуя на себе жгучий, так сильно влияющий на меня взгляд, я вышла из заведения. Уже оказавшись в номере, я долго стояла под напором горячей воды. Пар окутал всю ванную, словно отрезав меня от остального мира. Чувство усталости навалилось, оставив меня полностью разбитой, и слабость была далеко не физической. Прожитые мною чувства сегодня вымотали, заставили переживать то, к чему я была совершенно не готова, причинили непомерную боль. Один образ, так отчетливо сохранившийся в сознании, вызывал противоречивые чувства. Желание бежать без оглядки и подойти как можно ближе. Стереть из памяти и запомнить каждую черту. Страх от незнакомца и щемящая сердцу близость. Я не знала, за какую мысль цепляться, и в погоне за ними потеряла все силы. Я устала от самой себя, а потому, едва голова коснулась подушки, я провалилась в сон.***
Медленно раскрыв глаза после беспробудного, пусть и тяжелого сна, я поняла, что сегодня он ко мне не приходил. За окном уже яркое солнечное утро. Противоречивый Стамбул готов осветить путь для своей особенной гостьи. Я старалась не думать ни о чем. Ни о том, что происходило, ни о том, что творится сейчас. Сбитая с толку, однако в глубине души довольная таким раскладом, я привела себя в порядок и пошла в город на завтрак. Сегодня улицы Стамбула были по-особенному приветливы. Каждому хотелось улыбаться, отвечать. Утром жизнь даже в её историческом центре была по-своему безмятежна. Я прошла в свое любимое кафе на улице, откуда открывался вид на Айя-Софью, и заказала турецкий завтрак. Меня никто не беспокоил, не тревожил. Летнее утро было прекрасным, посылая в город ветерок, которому можно было отдать свои тревоги и печали. Ожидая заказа, я наблюдала за людьми. Разные, такие не похожие друг на друга, они каждый шли по своим делам, совсем не обращая внимания на все вокруг. Когда-то давно Мехмед Фатих подарил своему народу этот город, положил его к ногам своей империи. Он не просто покорил вражеский город… Повернул ход истории османов. Навсегда переписал историю. От этой мысли я покрылась мурашками. Смотрела вдруг на город совсем иначе. Будто бы пыталась почувствовать себя в то время. Ощутить то же, что чувствовал великий султан. Его имя стало чаще мелькать в мыслях. В источниках указывалось, что первым делом после покорения Константинополя Фатих пришел в Айя-Софью и совершил свой первый намаз. Невероятно дикое желание оказаться сейчас там же я испытывала, не в силах его объяснить. С трудом закончила завтрак, пыталась обуздать невероятное волнение. Минареты мечети возвышались над городом, касались неба. Я рассматривала собор первозданной красоты и масштабности. Казалось, ноги сами тянут меня туда. А потому, даже не дождавшись сдачи, я сделала быстрый глоток чая и пошла к Айя-Софье. Это было безумно странным. Заставляло меня злиться, раздражаться. Ведомая абсолютно странным чувством, я пришла сюда. А теперь не могла зайти — переминалась с ноги на ногу, поглядывая на мечеть. Боролась с волнением, от которого дрожали пальцы. Почему это все происходило со мной? Отсутствие малейшей здравой причины меня искренне пугало. Я была в подчинении тех чувств, которым не могла дать объяснения. Сначала я долго гуляла возле Айя-Софьи, с трепетом и смирением рассматривая величие собора. Он хранил в себе победы и поражения, молитвы и клятвы двух религий, их самые главные тайны и мечты… От этой мысли я покрывалась мурашками. Безоблачное синее небо незыблемо хранило его могущество, защищало. На долю секунды я задалась вопросом, а не пришло ли время намаза. Возможен ли будет вход в мечеть или придется ждать. Много людей покидало Айя-Софью — я же, напротив, будто бы упрямо шла вперед. Обернув вокруг головы платок, я зашла внутрь. Волнение окутывало, стоило зайти на территорию самого собора, воочию наблюдать огромные масштабы сосредоточения мировой истории. А после у меня замерло сердце. Нечто особенное, недоступное для всех людей снаружи, скрывал в себе молельный зал. Я с трудом сдерживала эмоции, поднимая голову все выше и выше, туда, где главные имена в исламе на круглых щитах сменялись мозаиками и фресками, а купола будто «подвешены на цепи к небесам». Мехмед Фатих запретил трогать фрески несмотря на запрет, а потому до сих пор некоторые из них прикрыты тканью. Не тронуты. Святыня двух религий. Здесь останавливалось течение времени. Уходили лишние мысли, глупые слова. Я ощущала себя такой… песчинкой в этом течении жизни, истории, что более не хотелось никуда спешить. Да и зачем? Неописуемая энергетика сосредоточена в этом месте. Ей хотелось беспрекословно покориться. Я совсем не смотрела на время, а потому даже не сразу услышана слова работника мечети: — Время намаза, пожалуйста, покиньте мечеть. Служащие, мужчины и женщины, которые посещали дом Всевышнего, растерянные туристы, идущие обратно, — все они превратились в одно смазанное пятно. Я видела, как кто-то ставит свою обувь в кабинку у входа, как кто-то раскрывает молельный коврик, а женщины уходит за ширму в глубине зала… Сотни туристов ходили вокруг, но, кажется, меня совсем никто не замечал. Я стояла, глубоко чем-то пораженная, что разбухало в сердце, и не могла сделать и шага. Казалось, меня никто даже и не замечал. Мне неведомо, сколько времени прошло, но в мечети уже не было людей. Я так и стояла возле массивных дверей, ведущих в огромный зал Айя-Софьи. Муэдзин запел азан, и это заставило меня содрогнуться. Умом понимая, что я не имею права ступать на чужую сейчас территорию, все равно осталась в зале, ведомая тревогой сердца. Мужчины и женщины встали на намаз, со смирением и покаянием они повторяли за имамом. Я наблюдала за каждым их движением, не смея уволить взгляда. — Слава Аллаху! Всевышнему слава! Они совершили земной поклон, делали это в унисон, со всем благоговением. Я замерла, пораженная, когда увидела того мужчину, с кем разделила тот странный вечер у Босфора. Он, как и все остальные, совершал молитву, и каждое его отточенное, идущее из глубины души действие заставляло покрываться мурашками. После то, что я увидела, будто вспышкой, заставило пошатнуться, сделать шаг назад. Лики святых, заполненный тьмой собор, за которым давно уже не ухаживали. Зажженные свечи уродливыми тенями освещали былое могущество. Византийские одежды, христианское богослужение, в котором лишь агония и отчаяние. За стеклом мелькали огненные вспышки, что заставляли императора молиться все одержимее. Он, услышав очередной взрыв, крики и проклятия, порывисто упал на колени, ударился лбом о мрамор, протянул: — Господи, прошу, пощади детей своих! А после, полный благоговения и покаяния, тот, чей лоб касался молельного ковра, а ладони были прижаты к нему внутренней стороной по бокам от головы, медленно поднял голову, ладони, затем плечи. Присел на левую ногу, продолжая совершать молитву. Это был уже совсем другой человек, его рубашка-талисман расшита арабской вязью. За ним были его полководцы и янычары, а в зале было много света. Здесь был каждый, кто пожелал воздать Всевышнему за оказанную милость. Константинополь отныне принадлежал народу Фатиха. Видение закончилось, и тот, на ком была рубашка-талисман, с покаянием прочел последние слова молитвы, «умыв» лицо, и медленно поднялся с молельного ковра. Вокруг было много света, тихо и спокойно. Меня будто выбило из колеи — я покрылась мурашками, судорожно глотая ртом воздух, и выбежала из мечети. Не помнила, как я добралась до номера, какой был проделан путь. Я проснулась глубокой ночью, опустошенная и разбитая. Пыталась отвлечься просмотром сериала после душа, боялась думать о чем-либо. Сны не приходили, но вместо них появилась сильная тревожность. Я не могла найти себе места, не могла сосредоточиться. Рой мыслей в голове никак не затихал — напротив, становился все сильнее. А его образ был четким, острым, словно шипы. Я сходила с ума, и от этого могла лишь плакать, не вынося боли. Все это казалось до того знакомым, родным, что выжигало сердце. Я не понимала, не могла даже связать происходящее. Мне было очень горько, словно в груди лишь зияющая дыра. И себе же я никак не могла помочь. Мехмед Фатих. Мехмед Фатих… его имя не умолкая крутилось в голове. Я думала, что эти странные отголоски — не более чем острые впечатления от нахождения в мечети. Да и то странное видение… словно это был он сам. Нечто разжигало во мне интерес, желание, какое-то детское любопытство узнать о нем больше. Повинуясь ему, зная, что больше уже не будет сна, я включила компьютер. Меня встретила противоречивая, колоритная и, безусловно, великая история молодого султана, покорившего Константинополь. Я хотела узнавать больше и больше, но кто-то будто не давал мне этого сделать — под конец его истории я внезапно уснула. На его руках уже было больше крови. Своей, чужой… Не могла различить. А в глазах завоевателя стояли слезы. Слезы, злость и жгучая боль. Он сжал в голых ладонях лезвие меча, орошая кровью воинственную землю. Смотрел на меня неотрывно, а по щекам текли слезы. Он словно пытался мне что-то рассказать, да только упрямо молчал. Я проснулась, чувствуя, как неприятно засохшие слезы стянули кожу. Нечем было дышать. И не хотелось вовсе. Вокруг была лишь боль. Я тянулась к нему и никак не могла коснуться. От этого я вновь провалилась в бездну.
