Воды Босфора

Если разрушишь свое сердце любовью, ты не захочешь восстановления,             Если твой ум печален, ты не захочешь и мгновения радости.                         Разбитое и лежащее в пыли, но любящее сердце,             В пыли дороги на пути

к возлюбленному не захочет и мига промедления.                                                

         «Если разрушишь свое сердце ты любовью»

***

      В последние дни пребывания в Стамбуле мне стало намного хуже.        Казалось, город более не хотел меня принимать. Гнал прочь, не желая видеть мой плач и горящее пламенем сердце. Я нигде не могла найти себе места. Не могла долго ходить по улицам, а потому совершенно разбитая возвращалась в отель, наблюдая за городом с окна отеля. Зияющая дыра в груди не давала сделать и вдоха — я задыхалась без права на это.       От одной мысли о Мехмеде Фатихе наступала неконтролируемая истерика. Это было так странно, дико и неправильно, что я все больше проваливалась в апатию и разрушение.       У меня не получилось поменять билеты в ночь, когда плохо было особенно сильно, и даже купить другой, лишь бы вернуться домой. Я была заперта в лишь одной мне видимой клетке, и Стамбул превратился в кошмар.       Становились все хуже мои сны. В них была кровавая земля, а на ней лежал Фатих. Он был весь в крови, а по щекам, черным от копоти, текли слезы. Он смотрел на такое же кровавое небо и шептал чье-то имя. Это был самый эпицентр военных действий, когда вокруг сражались солдаты, заставляли сотрясаться землю скакуны и летели стрелы, сопровождаемые лязгами мечей.       Султан был ранен в самое сердце и закрывал полные слез глаза, когда произносил на выдохе отчаянное «Лале». И никогда еще мне не было так больно и так тяжело на сердце. Я металась, словно раненый, запуганный зверек, и это делало мне лишь больнее. Я просыпалась в слезах, мне не хватало воздуха. Успокоиться я могла лишь тогда, когда звучал первый азан.       Мне не было покоя ни во сне, ни наяву. Казалось, я медленно сходила с ума.       Отчаянно хотелось увидеть этого мужчину вновь. Для чего, зачем, почему? Ответов на эти вопросы не было, а горечь и печаль не покидали. Я до сих пор не могла вспомнить после сна лица Фатиха. И глупо, отчаянно чувствовала, что он — это тот самый мужчина. Будто бы у него есть ответы на мои вопросы. Так самонадеянно, опрометчиво.       А боль не затихала. Я с трудом принимала пищу и крайне мало спала. Буквально выгоняла себя на улицу и лишь в районе Фатих, особенно крепости Румели и мечети в его честь, могла спокойно дышать. Разве это случайность? От подобных мыслей я мучалась, не имея возможности с кем-либо поделиться. Поэтому просто сидела возле зданий или же находилась внутри мечети.       А Стамбул был жесток и безразличен к чужой слабости. В момент, когда ты не борешься и опускаешь руки добровольно, это величие начнет лишь давить на тебя. Станет еще одним напоминанием, что ты — частичка жизни, что растворится в прошлом. Второй же Рим будет стоять вечно. Люди, в чьих жилах так вкрадчиво усыплена воинственность и необузданная жестокость, также окажутся удивительно равнодушными к твоему горю.       Играл уличный музыкант, исполняя на ба’аламе тюркю, шумел народ, жарил каштаны улыбчивый продавец. Торговцы переговаривались друг с другом, сверкал в лучах солнца их товар. Стучали о рельсы колеса трамвая, пролетали высоко над головой чайки. А я сидела на краю этой насыщенной жизни и не могла стать ее частью. Это делало очень больно.       Казалось, во мне живет два человека. Один отчаянно желал окропить османскую землю чужой-своей кровью. Сжечь в адском пламени всех, а потом сдаться и самой, лишь бы усыпить боль. Второй же самозабвенно мечтал как можно дальше убежать. Прямо сейчас подорваться с места и не оборачиваясь бежать. Улицы Стамбула были бесконечно пугающими, но до боли родными — я уверена, что не затерялась бы в них. Непременно нашла выход.       «Пожалуйста, приди, скажи, что все будет хорошо…» — я мысленно обращалась к нему. Оглядывалась в растерянности, пытаясь разглядеть среди тысячи лиц его. Такое чужое, но до боли родное сердцу.       — Al, kızım, güzel ruhun üzülmesin, — сказал мне пожилой мужчина.       На подвесном подносе он держал чашку чая и симит. Я смутилась, неловко вытерев слезы, отказывалась, но он был непреклонен. Я была полна благодарности и смятения, однако мужчина и знать не желал денег, что я хотела ему дать. Я приняла его столь неожиданный и такой трепетный жест. После стало немного легче.       Уже под самый вечер, когда даже просторная улица превратилась в тюремную камеру, я пошла на Босфор. У воды было много людей, но, как положено восточному гостеприимству, никто друг другу не мешал. Босфор был ярким, шумным. От него веяло прохладой. Я всматривалась вдаль, откуда возвышалась Галатская башня, и наблюдала за людьми. Впервые за долгое время на душе стало легче.       Долго стоять, смотря на воду, у меня не получилось — я услышала объявление об уходящем пароме. Случайно возникшее желание побудило меня тут же купить туда билет. Он отправлялся в азиатскую часть города через пять минут, и вот я уже зашла внутрь.        Казалось, здесь совсем замедлилось время. То было мне на пользу. Двадцать минут полного спокойствия и безмятежности, пока воды Босфора ведут с тобой особенный диалог.       На судне было немного людей — казалось, на борту ты совершенно один. Я медленно прошла к месту у окна, мысленно обрадовавшись свободным сидениям. Паром слегка укачивало от волн синего пролива, над которым кружили чайки.       Спустя мгновения каюта начала заполняться, однако никто не нарушал тишины. Я почувствовала, как кто-то занял место напротив меня, но значения тому не придала. Жадно разглядывала открывшийся вид, как десятки машин пересекали Европу и Азию по мосту султана Фатиха, как работали уютные кафе, причаливали к берегу корабли… Вдруг стало так спокойно, легко. Я ощутила воодушевление, с которым приехала сюда. Ведь я в Стамбуле… по-настоящему великом городе, сердце Востока и Запада, городе грандиозной истории и мировой культуры. Я неосознанно улыбнулась.       Столь резкая смена настроения пугала, но в то же время заставляла ликовать. В груди больше не свербит, не зияет безжалостная пустота. Наконец, у меня получится обойти хотя бы несколько достопримечательностей, погулять по городу дольше… Я даже не испробовала их знаменитый чизкейк у самого подножья Галаты…       Паром сдвинулся с места, и я, глубоко вздохнув, отвернулась от стекла. Замерла.       Мужчина, с которым я разделила вечер в тот день, кого видела в мечети, сейчас сидел прямо напротив меня. Он смотрел мне в глаза, и от напора столь противоречивых эмоций во взгляде с его стороны у меня перехватило дыхание. Странная, неподъемная печаль, так ощутимо осязаемые восхищение и нежность, отчаянно не высказанные слова… Я почувствовала укол в самое сердце, резко не хватило воздуха. Растерялась, не зная, как мне быть и что делать.       Он же, глубоко вздохнув, отвернулся от меня и сказал:       — Sonunda siz de oraya gidiyorsunuz. Tüm cevaplar orada çünkü.       Мужчина вновь посмотрел на меня, словно не мог устоять, так испытующе, внимательно, словно хотел вырвать мое сердце, и я не сразу смогла взять себя в руки. Опустила глаза, дернулась, будто обожглась, и напряглась всем телом.       — Нет там никаких ответов, — ответила на английском колко и раздраженно, смутившись собственных чувств.       Он усмехнулся, пусть и беззлобно, и увел взгляд, смотря куда-то вдаль.       — Dikensiz gül olmaz ki…       Повисла неловкая тишина. Стиснув челюсти, я чувствовала, как нарастает странное давление в груди. Я бросила на мужчину мимолетный взгляд, и перед глазами возникли помехи, голос которых со скрежетом пронесся в голове:       «Вы совсем не изменились, кузина. Такая же красивая… И такая же неосмотрительная. За вами нужно присматривать, оберегать вас».       Я не успела даже подумать об этом, как острая игла пронзила сердце, и я порывисто прижала ладонь к груди. Зажмурилась. Я не могла сделать вдоха.       — İyi misiniz? — обеспокоено спросил, тут же наклонившись вперед.       «Позвольте попрощаться с вами, Лале-хатун…».       Весь мир вокруг разбился на тысячи уродливых осколков, что искажали каждую его черту. Мне было так больно, так невыносимо, что истерика подкатывала к горлу. Что это за голос? Чьи это слова? Я сходила с ума…       Вложив непозволительно грубый жест по отношению к чужому человеку, я выставила ладонь вперед, запрещая ко мне приближаться. Мне казалось, его запах душил, схватив за горло. Я не могла отныне чего-либо видеть. Тревога в сердце была готова лопнуть, не в силах найти выход.       Я чувствовала себя запертой в клетке птицей, которой никак не давали взлететь. Благо, помимо нас в этой части никто не сидел, и я позволила себе дернуться в попытке буквально сорвать душащий меня сейчас шарф. Он никак не хотел поддаваться, я не видела, как один его край зацепился за пуговицы на рубашке, как спутались мои волосы… Моя злоба росла, а я была готова разорвать тонкую ткань, вырвать прядь волос, лишь бы освободиться. Лишь бы стало легче дышать. Наступала неконтролируемая истерика.       Крупные слезы брызнули из глаз, и я судорожно выдохнула, ощутив соленую влагу на щеках, едва мужчина приблизился ко мне. Я тут же отвернулась, не в силах сносить этот откровенный, выворачивающий душу взгляд. Плакала молча, стыдилась себя еще сильнее, ненавидела себя за слабость. Она достигла предела, когда уже нельзя было ее как-либо выносить, а на ее незнание я злилась.       Мужчина так осторожно, едва ощутимо убрал мои спутавшиеся пряди, вытащил край шарфа, бережно его снял, расстегнув пуговицу. Еще раз мазнув взглядом по моему заплаканному лицу, он коснулся изгибом пальца моего подбородка, на котором скопились капли, и легко ее смахнул. Сел на место, как только я успокоилась. Не сводил с меня цепкого взгляда, осматривая слишком откровенно, будто имел на подобное право.       В глазах его было очень много тяжести — давящей, погребающей под собой. Он смотрел так, будто сам давился подобными эмоциями. Вел со мной такой диалог, что в груди невыносимо ныло. Я чувствовала то, что совсем не должна была.       С огромным трудом, буквально вытаскивая из себя каждый вдох сквозь плотно сомкнутые челюсти, заставила усидеть на месте. Я задыхалась. Руки дрожали, челюсть сводило от слез. Я просто сходила с ума.       Он обеспокоено протянул ко мне ладонь, видимо, желая накрыть своей. В его взгляде было так много участия, что отчаянно хотелось за это зацепиться.       — Özür dilerim, — сказала я, как только паром прибыл на азиатскую часть города, и вскочила с места.       Он не успел мне ничего сказать. Рука так и повисла в воздухе.       Совершенно растерянная и смятенная, я резко встала с места и побежала на выход, едва не столкнув других людей.       На свежем воздухе стало легче. Люди, сходя на берег, сразу направлялись по своим делам, пока другие поднимались на корабль. Я же, сбитая с толку, понуро плелась вперед. Не заметила, как дошла до отдаленного края порта, где, кроме нескольких работников, более никого не было.       Я смотрела на другой берет Стамбула и снова плакала. Даже не пыталась себя как-то остановить, слишком устала. Ощущала, как трясутся губы, а под веками нещадно щиплет, и чувствовала себя такой слабой, жалкой.       Что за душевная боль у человека, кто не имеет права жаловаться на что-либо в жизни? Почему мне так больно, будто кто-то одним движением вырвал из моей груди сердце и оставил эту уродливую язву, что ничем не перекрыть? Буквально двадцать минут назад все ведь… было хорошо. Стало ведь… правильнее. Так почему же воды Босфора манят упасть в его объятия?       Тихие, неспешные шаги. Почему-то я каждой клеточкой ощутила, кто именно может быть у меня за спиной.       Я грубо смахнула слезы со щек, надеясь, что так не будет видно моего опухшего красного лица, потерянного взгляда. Он встал позади меня, окутывая собой, будто отрезая от всего того, что происходит вокруг, а затем медленно положил на плечи шарф.       — Вы оставили его на пароме, — сказал на турецком тихо, не уступая мне. Я ведь его прекрасно понимала.       Тепло ткани на разгоряченной коже заставило мелко вздрогнуть, однако обернуться и поблагодарить, глядя в глаза, я не нашла смелости.       — Спасибо… — куда-то в пустоту.       Мужчина по-прежнему стоял за спиной. Не сразу убрал свои большие теплые ладони с моих плеч. Удивительно, но мне были приятны его касания. Я ощущала его мерное дыхание за спиной, оно вызывало мурашки. Внутри будто все стягивалось, зарастало. Неужели это все его присутствие?..       — Расскажите мне, кто причина ваших слез, — его голос, хриплый и спокойный, прозвучал над головой.       Я медленно обернулась, набираясь храбрости держать перед ним удар, выдержать этот властный взгляд, и криво усмехнулась, пока глаза вновь наполнились слезами. Но все же более не отворачивалась.       Я долго молчала. Слова застряли комом в горле, а на любую попытку что-либо ответить я начинала плакать. Мужчина молчал, но взгляда от меня не уводил. Порой протягивал руку и смахивал мои слезы, словно своим присутствием давал мне облегчение. Приобнял вновь за плечи, стоило ветру стать сильнее. Набравшись сил, тихо спросила:       — Если я скажу, что плачу из-за чувства потери кого-то чужого, далекого, но такого близкого моему сердцу человека, вы мне поверите?       Конец фразы утонул в шепоте от дерущих горло всхлипов. Очередные слезы скатились по щекам. Он молчал гнетуще долго, а потом изгибом пальца ласково стер слезы.       — Из-за этого вам очень больно? — спросил, нахмурив брови, словно плохо стало самому.       Вместо ответа — неловкий кивок головой, и вот он снова убрал крупные капли со щек. Мужчина взял мои ладони в свои и трепетно накрыл их. Казалось, мое сердце грозилось вырваться из груди, ведь оно вновь ощутило вкус жизни. Он спрятал мои ладони, согревал своим теплом, улыбаясь так нежно, печально. Ни на секунду не сводил пронзительного, полного ликования взгляда, и я даже привыкла к его напору. Спустя время он сказал:       — Ничего, ясноликая госпожа, ничего. И это пройдет.       Своим присутствием он словно разогнал тучи надо мной. И я расслабилась, впервые ощутив спавшую с плеч тяжесть. Я смотрела в его глаза, утопая в черной бездне, и горько улыбнулась. Кивнула коротко, опустив глаза, и слезы снова стекли по щекам.       — Пройдет… непременно пройдет…       В этот же миг он аккуратно, бережно стер соленые дорожки, за подбородок приподнял мое лицо. Улыбнулся, не прекращая смотреть ни на миг. Я смущалась, понимая, как некрасиво выгляжу сейчас: опухшая, раскрасневшаяся и заплаканная.       — Не смотрите так.       — Вы прекрасны, — ответил тут же. — Не стесняйтесь меня.       Он коснулся ладонью моей щеки, ласково, заботливо. Я оторопела, отстранилась, и он не стал удерживать. Отвернулась в сторону воды, позволяла напористому ветру путать мои волосы. Вид, открывшийся мне, зачаровывал. Напористый ветер заставлял дышать полной грудью.       — Знаете… мне обидно, — я пожала плечами. — Через два дня мне уезжать, а я даже не побывала в Галатской башне. Не видела ни Топкапы, ни Долмабахче. Странная поездка.       Я сказала это больше от желания перевести тему. До того ситуация стала неловкой для меня. Я пребывала в омуте чувств, ни за одно из которых не могла зацепиться. Сильнее всех было волнение от присутствия этого мужчины. Практически сразу последовал ответ:       — Тогда не смею отпускать вас, пока не осуществлю ваши желания.       Я улыбнулась.       — Хотите составить мне компанию? — мягко взглянула на него.       — Я буду рядом. Лично покажу вам, какие тайны, спрятанные за красотой и величием, прячет Стамбул, — его лицо оставалось непроницаемым, но глаза гордо заблестели.       — Неужели этот гордый, противоречивый Стамбул доверил свои тайны лишь вам одному?       Мужчина криво усмехнулся, но от этой реакции стало дурно.       — Он принадлежит мне так же, как я ему.       Я нервно усмехнулась, услышав столь громкие, однако так серьезно прозвучавшие слова. Совсем не поспевая за собственными эмоциями, я не могла дать достойный отпор его силе. Может, и вовсе не хотелось. В сердце было так тихо, так… живо. Как будто я давно уже ощущала эти эмоции.       Он сделал несколько шагов в мою сторону, отрезал путь назад.       — У нас с вами не так много времени. Давайте не будем тратить его впустую. Мехмед. Мехмед Сойдан, — протянул раскрытую ладонь.       Я сделала осторожный порывистый шаг и не сразу протянула ладонь в ответ. Смущалась, терялась, трепетала.       — Лайя Бернелл. Приятно познакомиться.       Крепкое, полное слишком странной нежности и ласки, шероховатость и горячность кожи на контрасте с моей, маленькой и прохладной… Это было так дико. А сердце щемило, трепетало. Я не смогла сдержать улыбки.       Могла поклясться, свидетелем тому стал шум темных вод Босфора.       Мы сидели у подножья Галатской башни и совершенно не замечали прохожих, которых было так много. Их лица совсем смазывались, терялись на фоне их голоса… Его же лицо, каждая частичка, мимика и взгляд, навсегда отпечатывались в памяти.       Крепким был чай в прозрачных армудах, потрясающе нежным десерт. Лилась, словно музыка, турецкая речь, шептали о своей истории дома. Ах, каким терпким, накаленным, душистым был повсюду аромат! Я смотрела вокруг, не в силах стереть с лица счастливой улыбки. Каждый миг искала поддержки и участия в его глазах. Таких черных, как тайны самого Стамбула, блестящих, словно звездчатый сапфир. И как подобное сравнение зародилось в моей голове?       И вновь улыбка.       Стамбул очаровывал, манил, кружил голову. Какое же восхищение и благоговение вызывало мысль, что ты сидишь в центре многовековой истории! Он повидал победы и поражения, суровость зимы и благоухание весны, трепет любви и багряность мести… А небо… Ах, каким ясным, каким высоким было это небо! От подобных мыслей захватывало дух.       — Всегда так улыбайтесь. Пусть ваше сердце не знает печали и тревог.       Мурашки по телу, стоило сердцу пропустить удар от его мягкого, такого уверенного в своей силе голоса. Я перевела на него взгляд и в очередной раз ощутила присутствие нечто странного. Того, к чему, чувствовала, протяни руку — достанешь. А Мехмед, такой чужой, далекий для меня человек, был сейчас ближе всех. Хотела ли я так думать или же это было правдой? Впервые я об этом не тревожилась. Не думая ни о чем. Смотрела на него, не боясь столь опрометчивой открытости. Наверняка ведь все написано по глазам.       Он видел это и улыбался в ответ, заставлял кровь в жилах гореть.       День плавно перешел в завораживающий закат на берегу Босфора, где проходил наш ужин. Я не отвечала на звонки и сообщения, лишь уведомив Лео, что хочу побыть одна.       Уставшая и обессиленная после экскурсии по Топкапы, мечети Султанахмет и Сулеймание — центра исторической части, где стремительно протекала жизнь, — я не раздумывая согласилась поужинать в компании Мехмеда.       Меня странно волновала мысль, что мужчина остро реагирует на каждое мое слово и жест, жадно считывает их, чувствует. Он внимательно наблюдал за мной, а взгляд его был полон восхищения и печали.       Меня это смущало, волновало, но не настолько, чтобы я отказалась от этого ощущения теплоты и наполненности в груди. Я отчаянно не хотела возвращаться в ту пустоту, не хотела слез и тоски. Я не хотела больше видеть те сны.       Мы много разговаривали. Я мысленно улыбалась самой себе.       Всю свою жизнь я слишком рационально и осторожно относилась к любви. Запрещала себе чувствовать слишком много, легко доверять, открываться. А как категорична я была к высокопарным речам своих знакомых и подруг о том, что какую-то связь можно было почувствовать с первой секунды. Как? Неужели это возможно испытать по отношению к чужому человеку?       Мехмед не чужой. Эта мысль зашивала мои раны, притупляла боль и даже не оставляла едва заметных шрамов.       В груди нещадно ныло, постоянно возвращая к мысли о том, что нечто подобное уже было мне знакомо. Однако я никогда не испытывала таких чувств.       — Мы с вами раньше не встречались, господин Мехмед? — вырвалось прежде, чем я осознала сказанное.       Занесенная над столом ладонь с армудом замерла, как и вспыхнуло нечто чуждое мне в его черных глазах. Он долго не отвечал на мой вопрос, прожигая взглядом. Несмотря на теплый вечер, я покрылась мурашками. А в груди все стягивало, спирало дыхание, заставляло морщиться как от боли.       — Может, в прошлой жизни, госпожа… Лайя?       Кривая усмешка, а после — глоток горячего чая. Мехмед отвернул от меня голову, всматривался куда-то вдаль, откуда были столь огненные лучи солнца.       До конца вечера каждый пребывал в своих мыслях, лишь изредка ими обмениваясь. Однако я не испытывала неловкости или смущения — присутствие Мехмеда окутывало и успокаивало.       — Благодарю вас за проведенный день вместе. Вы не представляете, как многое для меня это значило.       Автомобиль подъехал прямо ко входу в отель, а Мехмед сам открыл мне дверь, в очередной раз протягивая свою ладонь. Никто не спешил уходить.       — У нас есть еще завтра.       Он сказал это так уверенно и спокойно, что я оторопела. Губы сами расплылись в кривой улыбке, пока в его глазах я отчаянно пыталась найти намек на шутку. Он же был непреклонен.       — Завтра?.. — выпалила я, пораженная и взволнованная.       — Именно. Завтра вечером открывается международная выставка, посвященная истории Османской империи. Со всего мира приедут к нам, чтобы воочию увидеть жемчужину мировой истории. Будьте со мной. Украсьте собой вечер.       Никогда еще так не разрывали столь противоречивые чувства. Трепет и беспокойство, сомнения и восхищение, воодушевление и подавленность. Я жаждала согласиться и в то же время испугаться такого напора.       — Вы ведь художник-реставратор, — он продолжил. — Для меня будет честь показать вам экспонаты, подобранные мной лично. Показать вам такую Турцию, частью которой являетесь вы сами.       — Я не уверена, что это… правильно.       — Если хотите быть со мной — просто будьте, Лайя. Мы сами решаем, что для нас «правильно».       Он не хотел слышать ответа. Улыбнувшись, прошел к автомобилю, и темнота ночи скрыла его от меня. Возможно, это было и к лучшему.              Впервые за эти дни номер моего отеля стал для меня укромным, потайным местом, зайдя в которое, я смогла выдохнуть. Не тюрьмой, не местом душевных мук и безумия, а тихой гаванью.       Я медленно закрыла за собой дверь и, не включая свет, прошла внутрь. Скинула с плеч шаль, бездумным взглядом обводя комнату, куда падал лунный свет.       Мысли спешили друг за другом, совсем не давали покоя. Я была так растеряна, подавлена. Не могла избавиться от образа Мехмеда в голове… его пронзительного, глубокого взгляда… касания горячей ладони к моей, это фантомное ощущение ожога на коже… Мне было страшно, непривычно, ведь я впервые не могла найти чему-то причину. А разве она нужна была? Я ведь… я ведь будто знаю его всю жизнь.       Резкая боль в груди, и я падаю на колени. Едва я успела опереться рукой на прикроватный стул, чтобы смягчить удар. В глазах потемнело, а сердце защемило. Я судорожно пыталась сделать хотя бы малейший вдох, но не могла даже пошевелиться.       «Лале-хатун… Я долго искал подходящее обращение к вам. Уважаемая? Дорогая? Прекрасная?».       Я услышала чьи-то слова словно из вакуума — так далеко это было, так подозрительно рядом. Отвратительный, мерзкий шум в ушах пронзил мою голову, искажая действительность, посылая мне другие картинки. Я согнулась надвое, сжалась, пытаясь всячески избежать этого шума, этих звуков, этой эмоции.       «Все эти слова про вас, и всех их совершенно недостаточно, чтобы описать то, какая вы. Поэтому позвольте без обращения».       Что это? Почему я слышу, почему я вижу это?       Безумие, кровь, бешено бьющееся сердце — душа помнила это, она будто бы воспроизводила. Я ощущала на себе чей-то пронзительный, полный обожания, ликования и жадности взгляд, я чувствовала кожей жар и напряженность чужого тела. Я играла и подчинялась, я злилась и благоговела. Только я этого не помню.       — Хватит! Умоляю, хватит! — я начала качаться вперед-назад, как маленький ребенок, который пытается сам себя убаюкать. — Прекратите это, молю! Молю!       Короткие, но острые вспышки боли в висках и на сердце, и наступила долгожданная тишина. Я провалилась в темноту.

***

      Где-то вдалеке был слышен звон телефона. С трудом разлепив глаза, я не сразу смогла даже приподняться на локтях. Оказывается, я спала на полу. Кое-как поднявшись, удерживаясь за изножье кровати, я подошла к телефону.       Сотрудник отеля сообщил, что господин Мехмед специально для меня заказал платья из знаменитого турецкого дома моды, а также турецкий завтрак в номер. Если я готова, в ближайшее же время все это принесут мне в номер.       Совершенно разбитая и опустошенная, я равнодушно согласилась на это и после звонка буквально упала на мягкий стул возле туалетного столика.       Казалось, я все еще ощущаю эту тяжесть, эти силки на собственной голове. Ничего не хотелось сильнее, чем скорее уехать из Стамбула и в то же время увидеть Мехмеда, найти в нем поддержку.       Потрясающий завтрак, разложенный на яркой, расписанной узорами посуде смог избавить меня от осадка пережитой ночи. Мне накрыли стол на балконе, откуда открывался вид на Стамбул, а еще дальше — Босфор, и это утешило мое сердце.       Время уже было далеко за полдень, а потому вскоре предстояло собираться. Мехмед оставил мне записку, в которой, помимо приятных слов, он просил меня быть готовой к пяти вечера. Мероприятие пройдет в азиатской части города, поэтому нас ждал долгий путь.       О том, через что я прошла ночью, старалась не думать. Наверняка все это было помутнением воспаленного сознания… Я столько месяцев мучаюсь от кошмаров и нестерпимой душевной боли… Это не могло не сказаться.       Сделав последний глоток чая, я решила не спеша собираться.              Едва солнце начало садиться за горизонт, я уже была готова. Крутилась возле зеркала в пол, в очередной раз осматривая себя. В моем образе не было ничего лишнего — черное платье до щиколоток, уложенные волнами волосы. Я вновь подправила макияж, а после, тяжело вздохнув, села на мягкий пуфик.       Закатное солнце ярко освещало просторную комнату. Проливало свой свет на шелк моего наряда. Я обернулась к окну, откуда открывался вид на мечеть, и неосознанно засмотрелась вдаль. Сегодня было туманно — на небе клубились грозные серые тучи, но несмотря ни на что солнце пробивалось сквозь них. Это зрелище завораживало. Вдали, через Босфор, проплыли суда. Воды отражали солнечный свет на поверхности, отчего будто искрились.       Эта невероятная красота немного утешила меня. Подарило покой на то время, пока тело била мелкая от волнения дрожь.       Рассказать ли, поделиться тем, что происходило со мной? Найти ли в нем утешение, что сможет вырвать меня из лап этого безумия? Могу ли ему доверять? Странная тревога окутывала сердце. Как будто… Как будто это должно уже, наконец, решиться.       В столь оглушающей тишине зазвонил отельный телефон. Излишне резко, нервно я подняла трубку, не в силах совладать с чувствами. Меня предупредили: господин Сойдан уже ожидает меня, но ни в коем случае не торопит.       Я подскочила к зеркалу, поправила волосы, провела ладонями по ткани платья, ощущая, каким ватным становится тело. Сердце заметалось по груди от мысли, что сейчас я могу увидеть его… Душа ликовала. И все это дарило смятение, такой странный, несколько болезненный трепет. Я рвано выдохнула и, прихватив сумочку, поспешила к выходу.         — Вы невероятно красивы.       Его пронзительный взгляд, полный восхищения и довольства, окутал меня с ног до головы. Пока я шла к нему навстречу, казалось, вот-вот запутаюсь в собственных ногах и упаду. Однако, к счастью, я устояла и уже смотрела в его властные глаза.       — Спасибо…       Я отвернулась, а губы растеклись в смущенной, до последнего сдерживаемой улыбке.       — Таких больше нет, — увел взгляд в сторону. — Единственная в своем роде… — он будто говорил сам с собой. Позволил себе эту вольность, однако тут же посмотрел на меня.       Мехмед поднял руку, указывая на выход, и едва заметно приклонил голову, призывая меня пойти.       До ожидающего нас автомобиля мы шли вместе. Он шел рядом, соблюдая дистанцию, и при этом дошел до самой последней, — той, после которой мужчину и женщину уже нельзя назвать чужими. Окутывал меня своей силой, будто бы закрывал собой. Я чувствовала его в каждом своем вздохе, и, к удивлению, от этого мне стало спокойно.       — Вы в порядке, госпожа Лайя? — услышала я глубокий голос.       «Как же я хочу обо всем тебе рассказать. Но поверишь ли ты, поймешь?..»       — Да? — я резко обернулась, отрывая взгляд от окна. — Да, конечно, — быстро натянутая улыбка, — почему вы спрашиваете?       — У вас будто душа не на месте. Я чувствую это.       Я, криво усмехнувшись, оставила его вопрос без ответа, порывисто отвернувшись к окну. Шумно выдохнула, пряча от него глаза. Казалось, сейчас в них можно увидеть слишком многое. Как же сильно я хотела рассказать ему обо всем…       Мехмед накрыл ладонью мою руку, сжал крепко, при этом невозможно нежно, ласково. Провел подушечкой большого пальца по коже, будто успокаивая. И действительно остальные чувства ушли на второй план. Я стала всматриваться в очертания вечернего города, позволила себе выдохнуть.       Я непременно расскажу, но… позже.         Водитель уже вез нас на берег Босфора — там проходила международная выставка, на которую пригласил меня Мехмед. Разговоры по дороге были об искусстве, культуре, науке и философии в целом. Казалось бы, ничего такого, но я ощущала, что с каждым заданным мне вопросом обнажаю свою душу. Возможно, все дело в его антрацитовых глазах, что ни на секунду не уводили от меня своего выразительного взгляда. Я даже не осознала, как Мехмед аккуратно разговорил меня, выталкивая из мрачных мыслей. Заставил все мое внимание сосредоточить лишь на нем одном.       При этом я чувствовала, что мужчина был рад вести со мной беседу. Расслабился, позволял себе короткие, пусть и такие мимолетные, улыбки, шутил. От этого момента на сердце было неспокойно, и от противоречия чувств вновь хотелось плакать.        Не желая портить настроения Мехмеду, который отчего-то слишком остро воспринимал каждое мое движение и слово, на его вопрос о том, что не так, я отмахнулась, постаралась улыбнуться. Он долго смотрел на меня, а потом отвернулся, не стал ничего не говорить.       И вот мы уже на берегу Босфора. Своей руки от моей он так и не отнял.         Выставка была безумно интересной. Я с удовольствием, особенно от составленной мне компании, осмотрела каждый выставленный экспонат. Маршрут выставки был проложен таким образом, что охватывал каждый знаменательный период в истории Османской империи по хронологии. Пришла очередь правления Мехмеда II Завоевателя — юнца, в которого никто не верил, но который амбициями и силой повернул ход истории своего народа.        Организатор выставки была крайне воодушевлена происходящим. Грациозно огибала присутствующих и знала, что и кому рассказывать. Мы остановились возле портрета знаменитого султана, и я начала читать приложенное к нему описание. Мехмед был напряжен. Казалось, ему особенно была важна моя реакция: его взгляд обжигал. При этом ощущалось, что ему отчего-то физически тяжело.       — Какая же великая сила была сосредоточена в этом мужчине, дорогие друзья, — она уже оказалась за нашими спинами. — Его всегда рисовали старше своих лет, потому что Европа не могла смириться с тем фактом, что их победил какой-то юноша. На момент падения Константинополя ему было всего двадцать один год.       Кто-то пошел дальше, ведомый речами организатора, а мы так и остались стоять. Мехмед напряженно молчал, я слышала, как потяжелело его дыхание. Сама я будто была заворожена. Сделала еще один шаг к портрету. Еще… и еще один… Пока не уперлась в ограждение. Всматривалась в лицо Завоевателя и позволяла странному трепету сковывать грудную клетку. Я не замечала и не слышала никого более. Все пыталась найти хотя бы малейшую зацепку тому, что именно его я видела в своих снах.       «Так вот, я считаю, что Византия скоро падет! Об османах уже говорят все! Нас боятся! И это только начало!».        Я шикнула, схватившись за голову, и Мехмед тут же подался вперед. Снова этот голос…       — Лайя? — протянул руку, касаясь моего предплечья. — Что с вами?       — Ах… Не знаю. Резко… больно стало.       Я пыталась улыбнуться, опустить руку, но следующая вспышка оказалась сильнее, и я согнулась.       «Я всегда мечтал править. Вы это знаете, все знают. Я намерен стать великим султаном».       От боли я не могла сделать и вдоха. Фактически повисла на руке мужчины, отчаянно цепляясь за ткань мантии. Вокруг себя я видела совсем другие очертания… Другая комната, другая я.       — Я сейчас же приглашу врача.       Его властный голос вернул меня в реальность, оставив опустошение.       В последний миг я успела зацепиться за ладонь Мехмеда и остановить его. По телу прошел ток, однако я сжала сильную мужскую руку сильнее и заставила сделать шаг ко мне. Мехмед растерялся лишь на мгновение, а после оказался слишком рядом. Держал мою ладонь крепко, проникновенно заглядывая в глаза.       — Вот сейчас стало легче. Не отпускайте меня… — неосознанно я вцепилась в его руку. — Не отпускайте…       — Ни за что.       И вот он уже притянул меня к себе, и я оказалась окутана его терпким, древесным ароматом со сладковатыми нотами. Он властно удерживал меня за талию, позволяя уткнуться лицом в его грудь. Я поддалась, так и не отпустив руки.       Мехмед был зол, страшная тьма была сосредоточена в его глазах. Я ощущала каждой клеточкой своего тела его чувства. От них было дурно. Словно в подтверждение моих мыслей он холодно произнес:       — Давайте покинем выставку. Она того не стоит.       — Нет! — выпалила я, тут же смутившись. — Я хочу остаться. Мне интересно узнать кое-что…       — Что же? Обо всем здесь я могу рассказать вам лично я.       Ответила я не сразу, бросив исподлобья взгляд на портрет Завоевателя.       — Мне нужно знать, кто такая Лале…       Тело Мехмеда напряглось, а хватка на моей ладони стала сильнее. Сердце забилось в бешеном ритме, что передалось и мне. Вновь стало нечем дышать. Однако я отчаянно пыталась держать себя в руках. Перед глазами плыло, к горлу подступала тошнота. Я с трудом стояла на ногах.       Мехмед мягко отстранил меня от себя и нечитаемым взглядом посмотрел в мои глаза. От безумной поволоки стало тяжело.       — Впервые слышу это имя. Вы ошиблись.       От холода и тяжести в его голосе стало невыносимо. Я даже попробовала выпутаться из его стальных объятий, вдруг разозлившись на что-то, но Мехмед не дал мне проронить и слова.       — Пойдемте дальше. Вечер только начинается.       Удивительно, но, как только мы отошли от портрета Завоевателя, помутнение развеялось, словно утренний туман. Я забыла то, о чем спрашивала, полной грудью вдыхала морской воздух… Ощущала невероятную силу и спокойствие в его руках…       Выставка продолжалась. Вскоре мы поднялись на отдельный этаж, где зал был посвящен искусству. Картины, стихи, рукоделие, музыкальные инструменты — отдельный мир с его течением времени.       Я уже и вовсе забыла о том, что происходило до. Была поглощена увиденным, подолгу любовалась экспонатами. В какой-то момент на мои плечи легла шаль — невероятно красивая, изумрудного цвета, расписанная золотом. Я сразу почувствовала ее особенность.       — Здесь становится прохладно, госпожа, — его руки все еще были на моих плечах.       — Благодарю вас… — не смогла сдержать улыбки. — Какая тонкая работа… Никогда прежде не видела столь красивой ткани…       — Я знал, вы оцените, — проникновенно смотрел мне в глаза. — Такой шали более ни у кого нет. Она только ваша.       Мехмед не спрашивал, но я видела, что глазами он буквально сканировал меня, проверяя мое самочувствие. Был крайне внимателен, ни на миг не отходил.       Я не нашла, что ответить на это, и потому, криво улыбнувшись, пошла дальше под его довольную ухмылку. Тут я краем глаза заметила, как моментально помрачнел Мехмед, и остановилась.       — Что такое?       — Лайя… нам не нужно туда идти, — вытянул руку вперед. — Пойдемте отсюда.       — Что?.. — я оторопела. — Почему?..       — Идемте.       От того, насколько резко сменился тон его речи, я испугалась и даже машинально сделала шаг к нему навстречу, но, услышав чужой голос, замерла.       — Это письмо нашли среди личных вещей Султана Фатиха. К сожалению, доподлинно неизвестно, кто являлся адресантом данного письма. Однако султан хранил его в кармашке своей смирительной рубашки, которую надевал всякий раз перед походом на войну. Это о многом говорит.       Голос работника выставки был подобен тысячи кинжалов, чьи лезвия я чувствовала сердцем. Уже не видя и не слыша ничего вокруг, я подошла к стенду, в котором было наглядно видно письмо. Не моргала, не дышала. С каждой прочитанной строчкой на османском языке, который должен быть мне не знаком, земля уходила из-под ног.       «…что до ваших планов на будущее… могу только порадоваться за дядю Мурада.       Сильный наследник, который продолжит нести в мир славу османов, культуру и просвещение… Стал бы благословением для него. И всего государства.        И если именно это ваши истинные цели, а не бездумное покорение и власть… Я буду с интересом и восхищением наблюдать за вашим становлением как великого правителя».       — Лайя? Лайя, вы меня слышите?       Обеспокоенный голос Мехмеда доносился будто бы издалека. В глазах резко потемнело. Миг — и я упала на колени, в последний момент удерживаемая сильными руками мужчины. Голову пронзило острой иглой, я даже не слышала, как кричала.       «Я жаден, Лале… Очень жаден, особенно когда речь о тебе. Мы с тобой одного рода, одной стати. И сколько бы ты ни отрицала, тебе не убежать от этого».       — Я не Лале. Я не Лале!       Это было безумие, которому я без боя сдалась. Кричала это вслух, мотала головой. Помутнение рассудка посылало мне жуткие картинки — дворец султана, традиционно одетые люди, великолепное убранство, османскую речь и его… Его, одетого так же, но и по-другому… Выглядящего так же, но и совсем иного…       Мехмед даже не успел что-либо сказать мне. Так и оторопел, шумно втягивая воздух.       Внезапно в зал ворвалась женщина.       — Милостивый! Пожар, там пожар!       Она закричала, что есть сил, и все присутствующие бросились врассыпную. Горела азиатская часть Стамбула. Огонь стремительно переходил на мост Фатиха, но с нашей стороны, с этих витражных окон все казалось таким маленьким…       Мехмед поднял меня на ноги, крепко держал меня за предплечье, подставив вторую руку для опоры. Я почувствовала, как напряжено его тело. Он смотрел на разрастающийся пожар, и впервые выражение его лица было таким растерянным, даже отчаянным. Но то было лишь миг — мужчина тут же переключил внимание на меня, что наверняка далось ему с большим трудом.       — Лайя, как вы? — он опустил голову, повернувшись ко мне.       — Я в порядке. Идите, сейчас вы нужнее там.       Я уже выпрямилась, сама сжала его предплечье, пытаясь убедить его покинуть меня. Он посмотрел на меня так выразительно, так пронзительно, что в груди вновь защемило. Из последних сил набравшись твердости в голосе, я сказала:       — Ступайте, Мехмед. Я буду ждать вас здесь.       Он смотрел на меня недолгое время, а потом, кивнув, стремительно покинул зал, оглядываясь на пожар.       Я вновь свалилась на пол, лишенная своей опоры. До меня никому не было дела. В помещении я осталась совсем одна, все давно сбежали отсюда. Даже не могла пошевелить пальцем. Перед глазами все плыло, а в ушах набатом стояли чужие голоса.       По правую сторону было видно безумие, что охватило Стамбул. Пламя разрасталось, оно, казалось, дотягивало до неба, желало спалить дотла великий город.       Внезапно так захотелось подойти к воде… Я не смогла сдержать этот порыв. Я не чувствовала опоры в собственном теле, не было сил, однако я все же поднялась, опираясь о стену.       Взгляд сразу захватили языки пламени, что растекались по водной глади, отражаясь огненными бликами. Зрелище завораживало. Я не смела даже моргнуть, шла, будто одержимая, навстречу Босфору.       На выходе стояло много людей, такие же пораженные зрелищем. Огонь не щадил многовековые постройки, мечети и жилые дома, наступал на все, чему был хозяином Стамбул, и присваивал себе.       Босфор не подпускал себе, огораживая свои воды от жестокости огня блеском на поверхности, но я отчаянно шла вперед. Меня не остановили ничьи крики. Я замерла на самом краю дороги, вглядываясь в мрак воды.       На улице бушевал сильный ветер. Он порывался украсть мою шаль, сорвать с оголенных плеч, но я машинально смогла удержать в последний миг. Ни на что более не обращала внимания, кроме как разверзающийся ад на великой земле. О, чему только ни был свидетелем этот дикий, по-настоящему великий город! Мог бы кто-то подумать, что однажды настоящее бедствие поразит его, лишит жизни? Кто сумеет подобное остановить?       Реки, реки крови лились на этой земле… Пала одна империя, возродив другую… Рушилась, создавая республику… Сменялись султаны, как и их судьбы, но непоколебим был Константинополь…       Земля Мехмеда Фатиха.       Я вздрогнула, раскрыв ладони, и шаль слетела с плеч, гонимая ветром. Сама я упала в Босфор.              Холодно. Было так холодно, что это вытесняло другие мысли. Я медленно шла на дно, а подо мной вспышками простирался огонь. Так, будто на небе взрывались фейерверки. Толщи воды поглощали яркие цвета, смешивая с тьмой, и никогда еще я не видела чего-то настолько красивого, возвышенного в своей трагичности.       Я задержала дыхание, пусть легкие уже горели от недостатка кислорода, и все же прикрыла глаза.       Возможно, это был миг, а может, и целая бесконечность, но я улыбнулась. Ощущала это всем телом. Я увидела Лале…       Такая красивая, нежная, воздушная. Невероятно смелая, сильная, мудрая. Ах, как она улыбалась, — в саду непременно распускались цветы. Как красиво она выводила арабскую вязь, что превращалась в сладкие, но такие острые, чувствительные речи лишь для него одного… Какими чудесными были ее наряды, созданные обрамлять столь хрупкую, чарующую красоту.       Как же Лале любила жизнь. Как прекрасен был вокруг нее мир, который я сейчас видела своими глазами. Роскошные сады в саду султана, безмятежное синее небо и яркое солнце, которому она всегда улыбалась. Ах, сколько же трепета и нежности хранила для всего мира ее красивая душа!       Вот она думает о нем… Наяву или уже в агонии, но сердце пропустило удар. Может, и забилось быстрее. Складывался его родной образ — дерзкая стать, властная сила, пылкая любовь и безоговорочная одержимость. Она же оставляла кровавые поцелуи, учащала биение сердца и заставляла быть ближе.       Вся, вся ее жизнь промелькнула перед глазами. Любовь Лале к Шехзаде Мехмеду — такая юная, неопытная, но столь искренняя, страстная и воистину сильная — была ярче всего остального.       Лале любила Мехмеда. Это же стало защитой для будущего правителя, который из любой битвы возвращался живым.       Она, воистину, любила этого Шехзаде. Любила его так, что пронесла это через века, так отчаянно заставляя меня об этом вспомнить. Она показывала мне то, как ее Мехмед стал великим султаном, как подчинил себе эту часть света. Как он сражался, не щадя собственные силы, и как ему было тяжело без нее. Шесть веков без нее… Кто бы смог такое выдержать?       Я вспомнила. Как жаль, что слишком поздно.       Резкий толчок, а потом удивительной силой меня потащили наверх. Я ничего не успела понять и уже была на суше. Я ощущала жизнь.       Насквозь мокрая, обездвиженная, холод пробирал до костей, но я не могла пошевелиться. Я пыталась откашляться, пока его безумный взгляд бродил по моему лицу, пока его руки тряслись, желая при малейшей опасности крепко меня удержать.       — Живи, живи, Лайя… — как же дрожал его голос. — Не смей умирать… Не смей покидать меня…       Небо превратилось в поле боя, поглощая огнем все яркие цвета. Творило историю, оставаясь таким же незыблемым.       — Пожар… — прошептала я в полубреду. — Останови пожар…       Завороженная, совсем обездвиженная, я смотрела на охвативший огромную территорию пожар. Языки пламени отражались в моих безумных глазах. Где-то очень далеко я слышала, как разбегаются в разные стороны люди, истеря от паники и страха. Кто-то взывал к Аллаху, молил о помощи, а кто-то произносил предсмертное свидетельство своей веры.       Горел мост Фатиха.       Моя голова покоилась на его коленях. Он был таким разбитым, потерянным. Роскошные одежды испачканы, лицо все в копоти… Блестели безумно эти черные глаза, когда все больше взгляда от пожара увести не мог.       — Останови пожар… — повторяла бездумно.       — Не могу.       Услышав его ответ, я улыбнулась. А пламени вокруг становилось все больше. Только нас почему-то оно не трогало.       Я запрокинула голову, окончательно теряя силы, но Мехмед жестко выпрямил меня, придерживая затылок в изгибе локтя.       — Лайя, — он властно, но в этот жест было вложено столько нежности, обхватил пальцами мое лицо. Вынудил смотреть на него. — Не смей терять сознания. Лайя! — в этом хаосе его крик был похож на безумный рев.       А у меня перед глазами все плыло. Могущественный Константинополь терял свои очертания, его разъедала слабость и такие странные слезы. Вместе с ними последовало облегчение.       Я взглянула на Мехмеда и, бросив последние силы, потянула руку к его щеке. Щетина кольнула мою кожу, а я ощутила, как была горяча его.       — Ос…станов…ви пожар, — дрожал мой голос. — Это ж-же… т-твой город… Я все вспомнила.       Мужчина смотрел на меня полным поклонения взглядом, притом в нем было столько боли… Он словно задыхался от того, что не мог мне сказать. Тяжело сглотнул, поглаживая мою ладонь. Поцеловал ее. Еще и еще, удерживая в своих объятиях, пока моя голова покоилась на его коленях.       — Да здравствует… Завоеватель.       Внезапно замерло все. Остановилась сама жизнь. Мехмед, казалось, не дышал. Никак не мог осознать услышанное. Полный изумления и растерянности, он посмотрел на меня. Я могла лишь криво улыбнуться. Совсем не оставалось сил.       — Живи долго, Завоеватель.       Я улыбнулась в последний раз ему, выдохнув, и провалилась в темноту. Перед тем, как закрыть глаза, я увидела тот мир, который являлся мне во снах. Сражение, бушующее пламя, крики и предсмертную агонию. Или уже я стала частью этого сна? Крепкая хватка Мехмеда по-прежнему удерживала меня. Возможно, от чего-то непоправимого. Ведь мне не хотелось подводить Лале. Не хотелось оставлять его одного.       Лишь на время нужно было сдаться.

***

      Это была разрушающая все вокруг агония. Я отчаянно желала проснуться, однако не могла этого сделать. Не могла выпутаться из стальных объятий прошлого.       Я видела воспоминания. Одно за другим они проносились, сбивая меня с ног. Наяву меня лихорадило, я металась по постели, а он ни на секунду не оставлял меня одну. Гладил взволнованно по лицу, пытался вместе с врачом сбить температуру, успокоить меня.       Шехзаде Мехмед… Его крутой, дикий, необузданный нрав. Взгляд, полный желания и поклонения, кровавый поцелуй и дурманящие разум речи. Бесконечная война, в которой оба проигравшие, трепетные письма и тяжелая судьба. Невыносимая тяга и торжество сердца. Я вспоминала каждый прожитый с ним миг, лишь сейчас понимала, почему так тяжело было… Как после такого в разлуке живут?       Сквозь толщу воды я слышала, как он зовет меня обратно. И он же звал меня здесь, нагло улыбаясь, но пылая от восторга и обожания. Здесь я чувствовала себя счастливой. Боли не было… Как печали и отчаяния.        — Моя красивая… Вернись, открой глаза, умоляю.       Что же, что заставило обречь себя за такую долгую разлуку? Как ее можно было вынести одному?       Слезы текли по моим щекам, но я ощущала прохладные прикосновения к коже. Забытье было прекрасным, мы оба в нем были счастливы. Я видела Лале, я чувствовала ее, я была ею. Ночь сменялась утром, а весна — зимой, и лишь ее чувства оставались неизменными, как и это обжигающее пламя в чужих-родных глазах.       Они ведь оба заслужили счастье. После каждой тягости, воистину, должно было наступить облегчение.       Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я раскрыла глаза. Мехмед стоял у камины, сцепив руки в замок за спиной. Едва ли я пошевелилась на постели, он в тот же миг оказался рядом. Смахнул слезы, ласково погладил по голове. В его глазах было столько тоски и беспокойства, что мне было невыносимо. Я продолжала плакать, а он — молча утирать мои слезы.       — Моя красивая… тебе больно? Позвать врача?       Его голос был таким вкрадчивым, обеспокоенным… Я смогла лишь покачать головой, не в силах сказать хотя бы слово. Он присел рядом, накрыл мою ладонь в своей, словно прятал.       Я долго не могла успокоиться, но он ни на миг не отходил от меня. Лишь спустя долгое время я смогла спросить:       — Тебе все еще больно?..       В ответ он поцеловал мою ладонь, прижался щекой к внутренней стороне. Поцеловал вновь.       — Все прошло. Мне больше не больно.        — Я… — слезы душили. — Я помню все, Мехмед. Так же, как и ты. Обо всем. Слышишь?..       Мехмед резко опустил голову на мое плечо, зарываясь носом в шею. Я чувствовала, что он держал вес, чтобы не сделать мне больно. Он тяжело дышал, водил кончиком носа по коже, гладил по волосам, не отпускал руки… Не мог поверить.       От душащих слез я не могла проронить и слова. Я цеплялась за его плечи, до боли в пальцах сжимала ткань его пиджака. Мне словно вырвали сердце — жестоко и беспощадно. Агония была так сильна, так невыносимо, что я потеряла дар речи. Я слышала как если бы издалека собственные всхлипы, плач, похожий на вой, хрипы.       — Ты помнишь меня? Помнишь меня, Лайя?       — Помню, Мехмед. Все помню… — конец фразы растворился в обжигающих слезах.       — Все, все… Душа моя, не плачь. Все…        Он говорил это без остановки, не прекращая гладить по волосам, не переставая крепко прижимать к себе. Я чувствовала его стальные объятия, это было единственным, что удерживало меня в реальности.       Мы так и держались друг за друга, покоренные и сломленные. Я не могла успокоиться, а он не переставал обнимать. Разрывала на части сердце мысль, что столько лет он проживал это в одиночестве. Поэтому сейчас был таким стойким и терпеливым перед моим безумием.       Моя душа горела в этом пламени пару месяцев. Его же шесть столетий не могла найти покоя.       Я не помню, как успокоилась. Не помню, как вместо сердца осталась лишь зияющая дыра. Мы так и сидели, не шелохнувшись. Моя голова покоилась на его предплечье, в изгибе локтя. Я словно повисла на нем, а он не смел дать слабину. Я чувствовала, как он ласково гладил меня по волосам, пропуская сквозь пальцы пряди. Порой он целовал меня в макушку, прижимался щекой к моей голове. Его поглаживания по спине и плечам были такими бережными, осторожными, и вместе с тем сильными, крепкими. Думаю, он понимал, что только из-за него я не рассыпалась на части, придавленная тяжестью правды.       — Моя красивая… Моя единственная. Ты освободила меня от клетки Стамбула. Ты вспомнила меня, вытащила. В ту ночь все уцелело, а я обрел свободу. Ты нашла меня, душа моя…       Я снова плакала. Бесшумно, лишь лицо искажалось от невыносимой боли. Мехмед будто чувствовал это — стирал каждую мою слезинку, прижимал ладонь к моей щеке, гладил.       — Ты ведь… Ты не покинешь меня больше?       Он спросил это едва слышно, а конец вопроса утонул в дрожащем шепоте. Я мягко отстранила его от себя. Заглянула в его глаза взглядом, полным боли и вместе с тем решимости, ласково коснулась щеки.       — Никогда. Пока есть ты, буду и я.        Я снова заплакала, а Мехмед, обхватив мое лицо ладонями, вновь стер слез со щек, начал целовать. Трепетно, нежно, но и так жадно.       Медленно затягивались раны, я смогла спокойно дышать. Его присутствие, его сильные руки и волнующие душу поцелуи вернули меня в действительность.        По-прежнему было так много вопросов, оставленных без ответа. Однако я знала, что отныне в этой кромешной тьме нас двое, и мы крепко держим друг друга за руки.       Луна проливала свой свет на нас, очерчивая каждый уголок огромной комнаты. Она будто бы скрепила нашу безмолвную клятву, объединила разрозненную судьбу.       Больше ничего не было печальным, горьким, болезненным. Я обрела свой дом, и от этой мысли лишь улыбнулась сквозь слезы. Я знала, что Мехмед это понял. Он улыбнулся мне в ответ так, словно лишился тяжелого груза на плечах. Словно дышит лишь сейчас. Я провела ладонью по его волосам и ласково погладила по лицу. Коснулась его лба своим, ощутила его тепло. Наконец все будет хорошо.       Ночь заберет с собой все плохое. Ведь она знает, что впереди у нас есть целая жизнь.       А Стамбул все так же был жесток. Он освободил своего дитя, а потому растворил его имя в водах Босфора. Принадлежность разорвана, как и бессмертная жизнь. Стамбул забыл, кому принадлежал сам, и освободил от обязанности своего повелителя. Отныне это лишь город, все еще хранящий в себе страшные тайны, а Мехмед — обычный мужчина, живущий свою самую обычную жизнь.       И вскоре он сможет обрести свой покой.