Проклятые («The Damned»)

      Он думал о госпоже, когда скупо, но исключительно вежливо заговорил с дайнагоном. Он клянётся, что думает, когда нехотя растягивает губы в улыбке: «Если ты будешь невежлив, — ласково напоминает голос Анджелы, — он тебя слушать не станет. Но и слепо покоряться его воле не следует, докажи, что и сам маг может не получить желаемого». Гидо действительно думал о ней, однако жара действовала слишком удручающе, чтобы юноша мог требовать от советника что-либо в ответ.        Колёса тяжело скачут по ухабистой дороге, то и дело натыкаясь на рытвины в земле. Его подбрасывает вдруг так высоко, что макушка почти касается деревянных стяжек повозки, затем он косит взгляд вправо, полагая, что рослая фигура советника давно бьётся о тесные стенки, но находит того сидящим прямо, как струна; наверное, кости ломит нещадно. Фаша устало взглянул из-под веера, расписанного в чёрное и красное:       — Ты сегодня молчалив.        — Простите, мой господин. Мне нездоровится, — торопливо сказал Гидо заплетающимся языком.        — Всё ещё? — удивился маг, тщетно обмахиваясь веером. Поток душного воздуха устремился прямиком в лицо юноши.       — О, солнце! Оно вовсе не щадит нас… — поведя носом, Гидо чувствует, как кисло запахло потом, и морщится. — Зной.        Стих цокот копыт и, наконец, повозка прекратила свое движение. Советник указал рукой на выход:       — Тень тут такая глубокая, что впору поверить, что настала ночь. Скоро жар спадет.        Они спрятались от палящего солнца под провислыми ветвями ивы. Цвет её опал, усыпав землю тёмно-пурпурными сережками. Гидо повёл носом, сделав глубокий вдох, — в воздухе ещё парил сладковатый запах. Он широко раскрыл колени, склонившись ещё ниже — от земли тянуло прохладой. Тонкая ткань одежд быстро намокла, и всё чего хотел Гидо, так это поскорее опустить натруженные мышцы в воду.        — Жарко, — посетовал дайнагон, уперевшись о толстые кроны дерева. — И впрямь.        Гидо никак не мог собраться с мыслями, с его языка вот-вот готовы были сорваться заветные слова, но он оставался нем, как рыба. Исподлобья тот кинул взгляд на господина, что вытянул вычурную заколку из слоновой кости, позволив волосам рассыпаться по плечам. Когда их глаза встретились, Гидо смущённо опустил голову вниз — мысленно он уже корил себя за молчание.        — Велеть принести воды?        — Нет, не нужно.        Смоляные локоны красиво ниспадали на лоб, и он было потянулся за ними, как вовремя осёкся, оставшись на месте. Раздражённо одёрнув хаори, юноша вскинул подбородок вверх, собираясь заговорить.       — Неужели в столице и впрямь происходит нечто тёмное? У нашего народа есть причины для волнения? — затараторил Гидо гораздо более бессвязно и быстро, чем рассчитывал. — Ведьмы? Не то ли выдумки обыкновенных зевак и выпивох?        — Что заставляет тебя так думать?        — Ну… — прикусив себя за язык, Гидо решительно перехватил взгляд советника и ответил ровным тоном без единой запинки: — Тот разговор, что я имел честь разделить с вами. О моих родных. Об охотниках. Новый закон, подписанный самим Императором, господин, так или иначе, но он обеспокоил всех жителей. Теперь все сплошь и рядом видят в чужих окнах чудищ да демонов, коими оказываются простые работяги после трудового дня.        Тот подпёр острый подбородок мелово-белой кистью, вперив в него внимательный взгляд голубых глаз:       — Конечно, Император ведает, что выходит из-под его пера. Если бы не было реальной угрозы, то ничего подобного не последовало бы. Хочешь ли ты сказать…       Он низко-низко склонился к земле, выражая извинение. Жестом дайнагон позволил продолжить.        — Ужасы войны я застал лишь ребенком, но я не хочу повторения той резни. Кто посеял зерно сомнения? Неужели повинен кто-то местный?        — Не могу ответить, Гидо, — уклонился Фаша, прикрыв веки. — Быть может, что ведьмой окажется некто близкий нам, живущий по соседству, или прибывший из-за океана. Есть причины полагать, что ведьма действует не в одиночку. Потому проходят очень щепетильные проверки всех донесений. Пусть большая их часть — сплошные бредни.        «Неужели он не знает, что это Анджела? Значит, своими расспросами я лишь подталкиваю его к догадке? Стоит ли мне продолжать задавать вопросы? Не сделаю ли я всё ещё более скверным?», — размышлял Гидо, бездумно потирая костяшки пальцев. Он всегда так делал, когда сомнение одолевало его.        — Юноша, имеешь ли ты подозрения? Не хочешь ничем поделиться?        — Нет, — резко отрезал он. — Прежний уклад жизни неизменен, не замечал ни за кем из своего круга странностей и прочей смуты. Я не имею много знакомств. Многие дни я провожу на заставе — и хорошо, что за воротами никого нет. Только лишь спокойствие нашей великой Империи волнует меня.        — А так ли?        Пальцы легонько касаются плеча, привлекая к себе ближе:       — Разве мысли твои не занимает чудное личико той молодой госпожи? Тебе ведь хорошо известно, что закон запрещает брать в жёны иностранку? — советник лукаво улыбается, заговорив шепотом. — Да, он запрещает брак, но не сожительство. Подумай, ты бы мог иметь несколько жён под свидетельством самих Небес, разве нет? Ваши дети будут считаться полноценными гражданами этой Империи, но с чужестранкой…?        — Боюсь, семья — это не для меня. Не для того, кто живет наперевес с оружием, охраняя границы. Я рано потерял родителей, не хочу такой же судьбы для кого-то ещё. Не по своей воле. — Дайнагон неторопливо набивал табаком кисэру. Гидо зарылся ладонями во влажную траву, наслаждаясь её свежестью.        «Пусть мысли господина занимает такая глупость, как брак и наследники. Только бы он не стал расспрашивать об Анджеле. Если это поможет, то я женюсь», — решил Гидо, глядя вдаль. Вечерело. Изредка до слуха доносилась брачное стрекотание цикад.         Юноша старался унять бурю чувств, что всколыхнулись от такой близости с советником. Его волновали даже тонкие пальцы умело и ловко обращающиеся с трубкой; новинкой, привезенной кораблями вместе с курительным табаком.       — Разве это не сама цель? Наше наследие?        — Наследие возделывается собственными руками. Мы пожинаем плоды предков, как и будет следующее поколение. Мир, покой и процветание — вот, что является целью каждого жителя Империи, — улыбнулся Гидо, когда меж ладоней ввинтился край бамбукового черенка.        — Не нужно бояться, пожалуйста.        «Неужели господин слышит ложь в моём голосе?», — размышлял юноша, принимая кисэру. Он, не задумываясь, сделал затяжку, вдруг со стыдом вспомнив жест, с которым юдзе знакомились с понравившимся им мужчиной.        — Я говорю с чистым сердцем.        — Тише. Хочу знать лишь твои истинные чувства и намерения, Гидо. Может ли кто-то помышлять о наследие для всей Империи, когда влюблён?       Против воли, он снова раскраснелся, выпуская облако густого дыма.        — Позабыл, какого это… когда любишь впервые.        Прохладный шёлк кимоно приятно ласкал разгоряченную кожу, и Гидо смело подставился под касание. Могут ли их увидеть прохожие? Посмеет ли возница остановить на них двоих свой взгляд? Он ощутил, как быстро колотится сердце внутри. Он и впрямь влюблён. В само это чувство, пусть оно и не всегда было светлым и тёплым, порой тёмным, порочным и отчаянным.        — Вы любимы, господин. Были и всегда будете. Но отчего вы так говорите, словно прожили долгую жизнь? Вы ещё молоды.         Дайнагон неожиданно рассмеялся. Звук его раскатистого смеха заставил юношу отпрянуть в испуге.        — Молод? — хрипло повторил Фаша, схватившись за живот. — Насмешил.       Гидо замолчал, дожидаясь, когда плечи господина перестанут сотрясаться от хохота. Тот откинул волосы с лица, вновь взглянув на него, ожидая слов:       — Но ведь это так. Вам позволено всё. И вы вольны получить всю любовь этого мира, — с улыбкой закончил юноша, вернув трубку её хозяину. — Помочь вам подняться?        — Посидим еще немного. В тишине, — мечтательно отозвался Фаша, потягивая едкий табак. Он всё ещё не понимал, что такого в нём нашли местные, с жадностью принявшиеся курить трубку.        Лёгкое дуновение ветра принесло ворох опавшего цвета, ссохшиеся бутоны, ничем не напоминающие те мягкие и прекрасные лепестки, что украшали деревья ранее. Небольшой заводок, где они нашли себе место для отдыха, был окружён мелким ручьём, настолько мелким, что размер русла был сопоставим его собственной стопе. Да и заводок был мал, разве что ноги намочить. С тоской подумав об этом, Гидо прислонился к корневищу, укладывая голову.        Это место напоминало ему о чем-то глубоком. Из снов. Картина, что предстала его взору, казалась призрачной, раскрашенной в полутона, и лишь поникшая фигура советника с боку напоминала о том, что происходящее реально. Шорох одежд заставил его обернуться. Быстрые пальцы скользнули к поясу, поддевая узел:       — Кому ты принадлежишь, Гидо?        — Я… — он не мог воспротивиться, но слова Анджелы вновь вспыхнули в его сознание, вынуждая не поддаваться чужой воле. Юноша замер, словно тряпичная кукла, позволяя выдернуть себя из промокших слоев ткани. Хаори скомканным мотком лежало за спиной господина.        — Ты должен дать правильный ответ, мальчик, — прошептал на ухо дайнагон, и Гидо удержал его за плечо; шёлк обнажил выступающие ключицы, оголяя все больше мраморной кожи.        «Надеюсь, я не лишусь головы. Не за минувшее, не за будущее», — на мгновение его ужалило осознание того, что будет «ещё» и «после». Всё последующее погасло в зачатке, задушенное настырностью господина. Взгляни кто-то на них — что заметит? Смуглую руку вояки схватившую дайнагона, сжимающуюся на холеной плоти, оставляющую следы, наливающиеся алым, раздевающую его, рванувшую вниз кимоно.        Кисть тянется выше, перебирая длинные пряди волос. От них исходит неизменный запах табака и эфирных масел.        «Гидо?» — золотистые глаза Анджелы преследуют его. Он не хочет признавать, что боится. Боится ведьмоловов. Боится советника и Императора, боится их власти и могущества, указом которых его раздавят, как мошку. Боится гнева молодой госпожи. Боится собственного бессилия. Боится смерти.        «И вправду ли ведьмы так опасны и жестоки, как пишет дед в своем дневнике? Является ли такой и Анджела?».        Он невольно сжимает колени, изнывая от возбуждения. Чужой язык прикасается к тонкой коже за ухом, шея вмиг покрывается мурашками.        — Я принадлежу Императору, — уходя от поцелуя, отзывается Гидо. Они всё ещё сидят в тени ивы, привалившись к её стволу, открытые взору любого, кто решит забрести к заводи.        Гидо приподнялся, глядя на мирно пасущихся лошадей, пощипывающих траву. Неподалёку сновала стража, никогда не оставляющая их наедине.       — Но найдется внутри место не только для нашего правителя? Не только для ведьмы? — Гидо дёргается, обхватывая обнаженную грудь руками. Кожа липкая от испарины, и он чувствует внезапный приступ тошноты. Смотрит на дайнагона, на его взгляд, переполненный лишь похотью, решая, что ему почудилось.               Почему воспоминания фрагментарны? Изменчивы? Они исчезают и всплывают в его разуме, словно по чужой указке.       — Нет, господин. На мне старое платье, пропахшее потом. Я… не чист. Не могу касаться вас этими руками, — под нос бормочет Гидо, пытаясь наощупь отыскать свои одежды.        — Ты отказываешь мне? — полушутливо-полусерьёзно испрошает Фаша. Рот наполняется горкой слюной, и юноша тяжело сглатывает — ослушался ли он?        — Никому не стоит видеть вас тут…. Таким… С простым солдатом.        — Мне позволено всё, мальчик. И я хочу получить это здесь и сейчас, — лицо его вдруг делается спокойным и безмятежным, аккуратная улыбка вновь украшает розовые губы. — Я просто играю с тобой, не бойся, я ведь говорил? Но никогда не указывай впредь.        — Прошу…        — Не проси прощения, — требует советник, проводя пальцами по его сухим, потрескавшимся от жары устам. — Право, я совсем забылся. Мне нужно обратно во дворец. Не могу же я явиться перед Императором в таком непотребном виде?        — Я бы не мог сказать «нет», господин мой, — облачаясь в одежды, тихо ответил Гидо. — Позвольте сопроводить вас?        — Да, верно, тебе запрещено отказывать. Но ты все равно можешь. Такова людская природа.        Советник громко оклинул возницу, быстро возвращаясь к повозке. Он даже не потрудился поправить кимоно, оголившее правое плечо. Уже не стоял зной. Поднимался чудный ветер, пахнущий влагой горного ручья и свежестью скорой ночи. Юноша сел напротив господина, силясь выдавить из себя хоть что-то.        — А мне казалось, что ты тоже желал меня, — небрежно заметил дайнагон, всматриваясь в небольшое окно, где открывался скромный обзор на холмы, укрытые деревьями.        — Желал. То есть… я и сейчас желаю. Нельзя, чтобы местные увидели нас там. Ваша репутация должна быть чиста и непорочна, как первая зелень. Какой и была всегда, — он опустил голову, кланяясь советнику. — Если разрешите, то… мы можем остаться в моём доме. Улицы в том районе пустуют в такое время. Люди давно разбрелись по койкам, а прочие коротают вечер за чашей чего-нибудь крепкого.        — Полагаешь, что повозку советника никто не заметит?        — Все так, господин мой. Никому и в голову не придет искать вас там.        «Тогда ты и увидишь, что моя обитель пуста. И живет в ней лишь одинокий солдат, потерявший всех родных», — с облегчением выдохнул Гидо, подогреваемый мыслью о том, что Анджела была в старой башне, на окраине.        — Сочту за честь принять вас, — поспешно добавил юноша, дожидаясь ответа.       Фаша улыбнулся ему, приказав возничему ехать в другую сторону.        — Господин, — не смея поднять головы, взволнованно начала стража, — нам следует пройти с вами.        — Хорошо. Только не наделайте лишнего шума. Никто не должен узнать о том, где я был.        — Как вы прикажете! — отчеканили солдаты, проходя вперед советника. — Похоже, что дом пуст, господин.        Поклонившись, стража встала у дверей, ведущих на задний двор.        — Обитель не богата, господин мой, — дайнагон проследовал в невысокую арку входа. — Прошу, проходи.        Фаша с интересом разглядывал комнаты, даже среди нищего убранства, он сумел отыскать скромную библиотеку, что держал отец. Юноша пришёл в трепет, увидев, как тот проходится пальцем по древним томам, изучая небольшую коллекцию. Его высокий силуэт вмиг украсил бедное убранство покоев. И в то же время… Гидо казалось, что всё на своих местах. И он вовсе не нечто чужеродное в этом доме.        — Где я могу освежиться?        — Вот сюда, — проводя его к месту омовения, юноша предложил помощь, но советник отказался.        — Что же… оставляю тебя, — поборов желание прикоснуться к его одеждам, Гидо пришлось довольствоваться лишь бочкой с давно остывшей водой, что стояла на улице. Переодевшись в единственное приличное платье, сухое и чистое, наскоро омывшись, он дожидался своего господина.        Внутри всё ещё едва заметно пахло травами. За постель зацепился чужой светлый локон. Гидо накрутил его на палец, с тяжелым сердцем думая об Анджеле:       «Все ли с тобой в порядке, госпожа?».        И пусть она и владела огромной силой, его все равно одолевало странное беспокойство.        Советник появился тихо, почти без звука, только шуршали длинные полы его наряда. Он вновь заплёл волосы, скрепив их заколкой, и Гидо удивился, что советник смог сам управиться с причёской.        — Вина? — вскочив с ложа, юноша принялся разливать напиток по кубкам. От неосторожности, он пролил несколько капель на стол, пытаясь незаметно стереть их.        «Должно быть, я смешон. Руки совсем не слушаются меня!», — посетовал Гидо, неловко переминаясь с ноги на ногу.        — Терпкое. Но мне пришлось по вкусу. — Они распивали выдержанное вино, почти не разговаривая, и Гидо напомнил себе для чего пригласил господина в свой дом. Будь он проклят, если не сумеет унять дрожь в пальцах! Пунцовея, юноша почувствовал, как на штанах остаются масляные пятна. Он был слишком поспешен, оттого внизу все неприятно ныло. Поерзав на месте, Гидо нерешительно заговорил:       — Желаешь ещё что-то, господин? К вину?        — Нет, благодарю.        — Тогда… — он поднялся, улыбаясь советнику. — Позволишь?        Фаша приблизился к нему, разрешая взять руку в свою, украдкой поцеловать, лишь мазнуть губами по коже. Мягко подтолкнув того к ложу, Гидо вклинился меж узких бедер, опускаясь на колени.        — Раздень меня, но не полностью, — шепчет голос сверху, ладонь треплет его по макушке, подначивая. Повинуясь желанию, он оставляет господина полуобнажённым, будоража собственное воображение.        Прильнув устами к низу живота, Гидо спешно двинулся ниже, обхватив твердую плоть губами. Он закрыл глаза, медленно двигая головой вперед-назад. Челюсть нещадно ломило, и пришлось остановиться на пару мгновений, чтобы продолжить вновь. Пальцы сомкнулись на затылке, слегка натягивая пряди.        — Закончу так, Гидо. Сюда, — хрипло выдохнул господин, подаваясь бедрами вверх.        Он до боли хотел прикоснуться к себе, но лишь сильнее стискивал ноги, стараясь принести наслаждение советнику.        Ему пришлось отстраниться, чтобы ослабить давление на колени; проклятая крошка от булыжника угодила прямиком на выступающую кость. Ощутив, как на глазах выступила влага, он прошептал:       — Прости.        Плоть дернулась во рту, Гидо сглотнул несколько капель смазки, наполнившей рот. Язык изучал выступившие вены, а влажная глубина глотки доводила господина до исступления. Наконец, под пальцами вздрогнули бёдра в последний раз, внутрь брызнуло тёплое семя, юноша поднял взгляд, застланный непрошенными слезами.       — Ты ведь хочешь? — тихо спросил Фаша, приобняв его за пояс. Сильные руки тянут его выше, укладывая спиной на ложе.        — Хочу, господин. Хочу вас, — бормочет юноша, цепляя руки, что неторопливо избавляли его от одежд. — Как вы прекрасны… прекрасны…        Вино, призванное унять боль от близости, вовсе не помогало. Струйка масла стекла вниз по ноге, пачкая постель.        — Ах! — длинные пальцы ввинтились внутрь до костяшек, и Гидо заметался под господином, сжимая колени крепче.        Осторожный поцелуй на щеке заставил его взглянуть в голубые глаза напротив:       — Гидо, — жарко выдохнул господин в губы, войдя в него.        Стыдно и горячо. О, Солнце, как же горячо!        Не имея сил сопротивляться, он откинулся на спину, покорно расставив ноги. Пульс набатом стучал в висках. Гидо чувствовал, как его скручивает внизу от подступающего экстаза. Рука быстро двигалась на плоти, приближая к пику.        Он слабо помнил, как встал на негнущихся ногах, проводя советника обратно к повозке. Внутри его разума стало оглушительно пусто, а тело требовало долгого и крепкого сна.        — Господин мой, — на прощание Гидо низко поклонился советнику, наблюдая, как вереница лошадей отвозит его во дворец.       Анджела сидела во внутреннем дворе, бездумно пропуская песок меж пальцев. Она лениво наблюдала за течением времени, погруженная в собственные мысли. Мрачный свет пробивался сквозь тяжёлые грозовые тучи, и ведьма игриво тянулась за крохотным солнечным бликом, стремясь поймать его, но в ладонях она держала лишь пустоту. Стояла влажная духота, едва заметно пахнущая приближающимся дождём. Ей нравилось смотреть за причудливой игрой светотени, так или иначе, день тянулся слишком медленно, погружая её в сонливую скуку. Отбросив овощи в посудину, наполненную речной водой, она перевела дыхание, прикрывая глаза, будто собираясь задремать.       «Любовь? Разве я не забыла об этом чувстве? Почему… почему сердце так колотится?».       От размышлений внутри сделалось совсем тоскливо, но затем следовали другие воспоминания, о загорелых мозолистых руках, смущённой улыбке и тёплых, карих глазах. Впервые это случилось, когда Гидо спросил её о том дайнагоне, что присутствовал на церемонии по случаю восхождения молодого Императора. Его черные птицы — вороны — денно и нощно летали по округе, донося своему господину. Она прекрасно помнила тот вечер, тот удивительный танец с колдуном, ему было под силу пленить не только лишь обыкновенных смертных, но и её, прожившую не одну сотню лет. Горло стянуло, перекрывая дыхание, словно чужие руки нежно душили её, выдавливая жизнь. Анджела воочию видела взгляд Гидо — преданный, влюблённый, живой.       И пусть бедняк не знал красивых слов, его молчание, порой, закручивало внутренности в тугой узел, заставляя мучиться от сладкой боли. И к чему изысканные ухаживания, когда в восточных Империях правят совсем другие законы? Чуждые ей, всё верно, но что не было для неё чужим? Вечно гонимая обществом, Анджела забыла родной дом. А слова… молчание может значить куда больше, чем слова. Да тольĸо Анджеле и не нужны слова его. Взгляд юноши говорил так много, переливающийся, как драгоценный камень, расплавленный шоколад, что согревал сердце.       «Хочу. Хочу заполучить их!».       Второй раз, это произошло, ĸогда блесĸ тех глаз угас.       Ведьму словно ледяной водой обдало. И она жадно цеплялась за взгляд юноши, силясь отыскать те раскаленные угли, что раньше, но больше не увидела. Тот не исчез, но мерцал в других руках. Гидо трепетал не только в её объятиях, отдавался другому, и всем своим естеством тянулся к проклятому магу.       Она горестно поджала губы, оттирая плоды от налипшей грязи.       «Что я могу поделать? Колдун очень силён. Я еще не видела такой силы!».       «Он и не принадлежал тебе, ведьма», — озорливо шептал внутренний голос.       Анджела устала слышать тот голос. Ей хотелось забыться, уснуть долгим сном без сновидений. Что она действительно могла увидеть в глазах Гидо? Сколь многое могло скрываться в его душе? Она — потёмки, даже для ведьмы. В который раз думая о чужих глазах, Анджела не без страха подумала, что видит в них собственное отражение. Странную иллюзию.       Сморгнув наваждение, ведьма нашла себя стоящей на высокой винтовой лестнице, посреди заброшенной мельницы.         И проклиная саму себя, впервые за долгое время, она не помнила, когда плакала в последний раз, по её щекам скатились непрощенные слезы.       А с губ сорвались жалкие слова:       — Что же, господин? Значит, ничего нельзя поделать? Мне придётся оставаться в башне — среди грязи и пыли? — она с ненавистью взглянула на своё скудное ложе, тонким слоем устланное соломой. Мышцы ныли от долгих, холодных ночей, проведенных здесь.        — Ты ведь знаешь, что я не могу идти против воли Императора.         — Гидо, — уже мягче окликнула ведьма, потянувшись к нему, — ты ведь не тешишь себя иллюзиями на счет него? Он щёлкнет пальцами, и нас двоих поведут на эшафот. Прошу, не верь ему!        — Клянусь, я пытался разузнать у него о тебе! — перехватив белые пальчики, воскликнул Гидо. — Но страшился спросить напрямую… он непреклонен. Император верит, что в столице появилась ведьма. Ни Совет, ни сам Повелитель и не подумают пересмотреть строгие правило касательно населения. Каждый донос проверяют. От последнего пьяницы…        Когда-то она могла подставить лицо тёплым, согревающим лучам солнца, а теперь может видеть его лишь через узкие решетчатые окна. И сколько ей ещё придется оставаться в этой мрачной темнице? Скрываться! Как же ведьма устала от вечных гонений! Будь они все прокляты!       Если это судьба, то она не желает в нее верить. Она вновь оставляет Анджелу в одиночества, забирая последнюю отдушину. Неужели ведьме не под силу преломить нить судьбы?       — На тебе остался его запах, — шепчет она, горько улыбнувшись. — Когда ты отдавался ему, то думал обо мне? Пустое. Я не желаю знать! Лишь прошу, Гидо, прошу, только не выдай нас! Дайнагон убьёт меня, а затем и тебя. Он не знает пощады!       — Постой, Анджела! Фаша вовсе не такой. Разумеется, я не скажу ему о тебе…       Ведьма рассмеялась, вырвавшись из объятий:       — Он просто ждёт, когда ты сам придешь к нему, словно побитая собака, с признанием. Думаешь, я могу защитить тебя от твоей собственной глупости? Да ты даже не ведаешь его истинное имя!       — Это не имеет значения, — отрезал Гидо. — Я умею хранить тайны. Ты можешь верить мне.        — Не имеет? Как же ты заблуждаешься на счет него! Бежим, Гидо, слышишь? Отсюда, с острова, подальше от Империи!       — Нет! Я… госпожа моя, что с тобой? Как же долг и служба? — он покраснел от гнева, вперив в нее тяжелый взгляд.        Молчание затягивается, подступают слёзы, увлажняя глаза. И Гидо чувствует мурашки, ползущие по телу. Спина покрывается ледяным потом.       «Это страх?».       «Забудь его, забудь, забудь…», — ведьма подавила в себе волну гнева, усмиряя силу. Она могла заставить эту чертову башню развалиться на тысячу кусочков!       — Никто не сможет тебе дать того, что могу я. Со мной тебе не страшна ни смерть, ни старение. Слышишь? Я могу подарить тебе вечность, — как в бреду шептала та, прижавшись спиной к холодной стене.       — Госпожа… — тихо заговаривает Гидо. — Не узнаю вовсе. Мне не нужна вечность, чтобы любить. Я и сейчас люблю тебя! Ну же! Взгляни на меня?         — Только ли я в твоём сердце? Когда-нибудь ты его забудешь. Он не нужен тебе, пойми! Фаша предаст эту любовь, не задумываясь… — она продолжает бессвязно двигать губами, но Гидо не может разобрать её слов. — А когда ты забудешь, то я всё ещё буду подле. На веки.        Они держат друг друга в крепких объятиях, таких крепких, что причиняют боль. Цепкие пальцы впиваются в плоть, оставляя следы, но никто из них не порывается оборвать близость. Кажется, что-то обрывается внутри, когда эти двое, наконец, ослабляют хватку, вглядываясь друг другу в глаза. Ни юноша, ни ведьма — всё ещё застывшие на месте — не знают, чьё сердце бьётся сильнее.

***

      По вечерам протяжно кричали вороны, гордо восседая на раскидистой вишне. В кромешной темноте загорелся огарок свечи, освещая мрак тусклым светом. По коридору раздались негромкие, аккуратные шаги. Они могли принадлежать лишь одному человеку.       — Господин советник, — низко поклонился слуга.       — Могу ли я видеть Императора?        Тот кивнул, пропуская дайнагона в кабинет.        — Прошу, входи, — в проходе возник стройный силуэт Повелителя, жестом велевшему его присесть.       У мага не было приятных известий.       — Я нашёл ведьму, мой господин. — спокойно начал Фаша.       — Нам есть о чём беспокоиться? — Его заботило не только своё будущее, но и будущее народа. — Достаточно ли наших сил?       — Без боя она не сдастся, — покачал головой советник. — Но наше войско достаточно сильно, чтобы уничтожить армию монстров, что ведьма привела с собой. Мы выдержим этот удар.        — Что ж, тогда остаётся лишь ждать. — Император остановился, всматриваясь в линию огорожи, простирающуюся вокруг всей столицы. Он надеялся, что это хоть ненадолго удержит тварей, что находились за стенами. Совсем скоро всё изменится. Советник был уверен в победе, но всё же… не до конца. Слишком многие погибнут на войне.        Близился час ведьмы.

***

      Новый день не успел начаться. Может, тогда солнце и успело встать, ведь узкая прореха за место окна не давала Гидо понять — на дворе ещё ночь или раннее утро? Первым, что он услышал, стал звук. А когда открыл глаза, понял, что землю под ним пронзила дрожь.       — Что это? — испуганно прошептал он в пустоту комнат. — Анджела?       Но в доме был только юноша наедине со своим страхом, на остывающем ложе, еще хранящем запах чужого тела. Мысли роились в его голове: отчего он один? Где Анджела?       Миг — и мир вновь содрогается под чудовищным гулом чьих-то шагов.       Гидо, всё ещё не оправившись ото сна, бросился к выходу, прижавшись ухом к дощатой стене. На какое-то мгновение, оно было кратким, ему показалось, что на улице царила полная тишина, что всегда случалась в такое время — между тьмой и рассветом. Но потом всё повторилось.       Сердце гулко забилось в груди, и Гидо шёпотом окликнул госпожу вновь. Звук собственного голоса утонул в раскате грома. Сглотнув вмиг ставшую вязкой слюну, он переставил ватные ноги, замирая у дверного проёма, вслушиваясь в то, что принес новый день миру. От мощного подземного толчка, его отбросило в сторону, и, если бы не военная подготовка, он бы попросту ударился затылком о грубо склоченный пол.       Небо на востоке начало светлеть, выжигая алые пятна на темном полотне, но даже с рассветом день не начался. День начался в тот момент, когда линию горизонта пересекли титаны. Они двигались к столице неровным рядом: чудовища и великаны, гротескно-уродливые, как в одной из страшных сказок, что родители рассказывали своим детям. Гидо был готов поклясться, что видит кошмарный сон наяву. Он верил, что кошмар так крепко забрался в его больной разум, что ему уже не удается отличить реальность от вымысла.       — Люди? — воскликнул Гидо в черные разинутые рты пустующих улиц. — Люди!       «Но в такое время жители уже начинают трудиться!», — проскользнула мимолетная мысль в сознании.        И лишь когда из домов показались неясные очертания чужих фигур, Гидо осознал — это не сон. Армия, тянущаяся с востока, становилась всё ближе, и он стал понимать, что вереница из демонов не имеет ни конца, ни края.       Страх сковал мышцы. Гидо не мог сдвинуться с места, все глядя и гладя вдаль — чудовища становились всё ближе. Он мало что помнил из детства, остались лишь смутные обрывки прошлого, голодного и тяжкого. И всё же… вопли несчастных, разодранных в клочья монстрами, остались в памяти. Значит, все повторится вновь? Неужели стены не смогут удержать их? А войско Императора — сколь оно сильно, чтобы победить внеземных тварей?        «А я? Что делать мне? Трусливо прятаться? Или погибнуть, хотя бы попытавшись остановить Зло?».        Вдалеке послышались крики. Рой птиц сорвался с деревьев, расставив широкие крылья и покидая эти места. Лишь затем гонг объявил тревогу, и Гидо бросился к границе, где длинная кривая отделяла столицу от демонов.       «Анджела… это и вправду ты их привела за собой?», — он до последнего не мог поверить, что на неё объявили охоту. Да, именно тот момент стал точкой отсчета до резни, что собиралась учинить ведьма. Гидо всё не мог забыть её слов, быть может, они станут тем единственным, что юноша услышал перед концом:       — Видят Небеса и Солнце! Я пыталась! Я действительно пыталась! — выкрикнула госпожа, обвивая себя руками, на ногтях запеклась кровь. — Но эти проклятые люди никак не хотят примириться с нашим существованием! Разве я виновник всех их бед, Гидо? И за свою помощь этим глупым созданиям, что получаю взамен? Смерть?       — Ты давала продажным девам настойку кураре! Как думаешь, что стало с теми, кто их посещал?        — Проклятие! — выдохнула ведьма, нервно отряхивая рванное платье. — Я не велела никому убивать этих несчастных ублюдков, разве не ясно? Те девицы прекрасно знали, что делали, так что не спеши обвинять меня!       — Я не… просто хочу знать, что мы будем делать, — устало закончил Гидо, утирая со лба испарину. — Ты не можешь продолжать здесь прятаться.        — Не могу, — зло усмехается Анджела. — Придётся спасать свою жизнь с помощью когтей и клыков, как и всегда. Как и каждый раз. Остаётся лишь один вопрос — к тебе, мой господин — на чьей ты стороне сражаешься?       Солдат покрепче перехватывает оружие, что он наспех вытащил из дому. Он больше не маленькое дитя, не способное противостоять чудовищам, ему придётся бороться, чтобы не подвести своих товарищей, жителей столицы, Императора.        — Во имя Его! Люди сражайтесь! Отбросьте страх!        — Гидо! — узнав в голосе своего соратника, юноша схватил его за руку, и ответил одним кивком. — Что это?       — Не знаю. Но нам нужно удержать ворота! Монстры пытаются войти в город!       Чужие глаза остекленели от страха, но узловатые пальцы сжались в его, выказывая поддержку. Когда тот снова заговорил, то голос звучал тверже:       — Тогда бежим!       Они не успели. Когда Гидо завидел очертания заставы, то бросился вперёд, на последнем издыхание, заходясь сухим, надсадным кашлем. После очередного толчка по воротам пошла трещина. Это последнее, что удалось ему увидеть, прежде чем каменные валуны, подпирающие ворота, взмыли в воздух, а затем упали вниз, раздробив толстое дерево, разлетевшееся на щепки.       Анджела утёрла сажу и пепел, измазавшие лицо, склоняясь над покатым камнем, обагренным кровью. Она холодно всматривалась в темнеющее пятно, расползающееся под его тяжестью.       Булыжник раздробил кости и мышцы, оставив после себя липкое, кровавое месиво. Достаточно было лишь только крови юноши, чтобы она смогла возродить его снова. «Я спасу тебя, Гидо. Ты будешь жить», — кончики пальцев собирают тягучую жидкость.       Раздался холодящий душу крик.       Мысленно ведьма приказала твари, скалящей на неё полных рот острых зубов, продвигаться вглубь столицы. Безмозглое создание сначала покачнулось, будто собираясь напасть, но затем остановилось, принюхавшись. От каждого её движения по земле проходила дрожь.       Она едва могла контролировать Зло, что откликнулось на её зов. Ведьма не хотела видеть это снова: смерть и боль, непременно следующие по пятам за ней. Ей лишь хотелось жить, познав толику счастья, а не стирать целое поселение до корочки!       И всё же… оно повторялось. Анджела не станет считать ошибки прошлого и будущего.        «Ты знаешь, что Гидо не будет собой. Это будет чудовище!», — ввинчивался в виски собственный змеиный шёпот.       — Закрой рот! — воскликнула Анджела, поднявшись на ноги. Она стояла посреди ужаса, впитывая крики боли и предсмертной агонии, среди умирающих и изуродованных тел, среди тех, кто ненавидел и преследовал её.       — Он погиб.       — Что ты сказал?       — Он мёртв, — повторил тихий, удивительно спокойный голос, что едва был различим среди воплей тех, кто оказался раздавлен тварями, наводнившими город. — Всё, что последует дальше — более не жизнь, а непрекращающийся кошмар, в который обернется всё существо Зверя.        Наконец, она вскинула голову, взглянув на того, кто пытался заговорить с ней. Маг стоял против солнца, так что лица его было практически не видно, только пряный аромат богатых одежд и ослепительное сияние меча, зажатого в руке. Ей показался этот запах удивительным, ведь кроме привкуса железа и горелого мяса, от которого к глотке подступала рвота, она больше ничего не чувствовала.       Анджела отчего-то рассмеялась, смахнув горькие слёзы, и отвернувшись от Фаши. Ведь именно он был повинен во всём! Ведьма могла бы начать новую жизнь с молодым господином в Империи Восходящего Солнца, но вместе этого она сидит подле груды костей и рек крови, мажущих подол платья. Глаза цвета плавленого золота вновь вернулись к советнику, что молчаливо взирал на неё сверху-вниз:       — Господин, ведь именно ты повинен в проклятии, что снизошло на эти земли! Отчего же ты не наслаждаешься? Где же твоя прекрасная улыбка, а, маг? — ведьма падает к его ногам, цепляясь за тяжелый бархат.       Раздробленная кисть безжизненно висела у её бёдер, волочась следом за хозяйкой, но более ей не принадлежа. Свежие раны, покрывающие ослабевшее тело, уже не желали затягиваться.       — Если ты желаешь так думать, то пусть, — холодно отзывается Фаша, резко отступив назад, позволяя ведьме упасть лицом в столичные нечистоты. — Ты готовилась к войне, ведьма, ты её получила, только не ожидала сопротивления в ответ.        «Но я выиграла! Я сама решаю свою судьбу! Гидо станет моим навсегда!».       «Зверь. Никого больше там не останется», — напомнил ненавистный голос.        Слёзы оставили на лице тонкие белые росчерки. Силы покидали её. Она больше не смогла подняться, прошептав нужное заклинание одними губами.               «Тело этого мальчишки такое слабое! Интересно, как долго я смогу разгуливать в чужой шкуре?», — проносится в мыслях ведьмы, неловко ухватившейся за клинок слабой рукой. Её настоящий сосуд сокрыт от посторонних глаз под слоем сена, в амбаре; до него ещё не успели добраться демоны.        — Она тут, командир! Все сюда! — отчаянно вопит запыхавшийся солдат, с трудом удерживая острие окровавленными пальцами. Анджела уже успела поранить его.        — Лучше тебе помолчать, юноша. И тогда я сохраню тебе жизнь, кто знает? — ей пришлось напасть первой. Случайный стрелок заметил Анджелу с крыши, когда она оттаскивала собственное тело под накрытие.        — Зачем… тебе это? Зачем ты предаёшь свой народ? Всё равно ведь сдохнешь. А потом и ту тварь отыщем.        Ведьма пыталась сдержать рвущийся наружу приступ смеха, что колол под рёбрами. Не переломанных и крошащихся рёбер, а вполне себе целых. Но дыхание всё равно сперло. Внутри бился не-её страх, слабость и беспомощность. Мальчишка был просто мальчишкой, что пытался укрыться от лап чудовищ, уничтожающих всё и вся на своём пути, а она не была бы собой, если бы не попыталась сохранить своё тело. Что же…       И… смех, смех, смех.       «Справедлива ли цена за моё тело? Сможет ли господин меня простить? А, впрочем, разве останется в Звере хоть толика воспоминаний?».        Анджела делает резкий выпад вперёд, сбивая солдата с ног:       — Ведьма могущественна. Она умеет отдавать приказы одной силой мысли, так что убирайся отсюда поскорее, пока не попал под её чары!        — Но… приказ…        — Приказ? — усталая улыбка искажает исхудалое лицо. — Приказ умереть рабом, не имеющим своей воли? Давай же, беги!        Она смотрит по сторонам: на дымящиеся от копоти крыши, на тонкий силуэт солдата, ковыляющего прочь, на погребённую в собственных доспехах армию Императора, на флаги, вышитые серебром и золотом, что развеваются на ветру, как решето.       «Я — жива», — тихонько говорит Анджела, скорбно поджимая губы. Остатки войска оттесняют монстров к границам, прямо в ловушку, если порох вообще способен их убить. Она сама видела, как один из колоссов попал под канонаду пушечных выстрелов — а затем упал замертво. И пускай. Ей удалось спастись, а мир пусть катится в тартары. Пусь гибнут монстры и люди. Пусть армия Императора выиграет в этой войне. Бессмысленные жертвы… да, как и в любой другой битве. Анджела ещё не забыла цену людской жизни, она не высока, но и пренебрегать ею не стоит. Сама она ещё не обратилась холодным камнем, что-то теплилось внутри, быть может, душа?        Ей отчего-то жаль случайного солдата. Может, оттого что он так же юн, как Гидо (или даже юнее), оттого ли, что он до конца следовал своей цели, приказам Императора? Ведьме не претит чужая верность. Её скорее восхищает подобное. Ведь если человек не защищает никаких интересов, то что он вообще такое?        До слуха доносится протяжный вой.       Ведьма вдруг вспоминает о пророчестве. Она способна увидеть то, что случится в будущем и то, чему никогда уже не сбыться. И её вновь корчит от смеха.        «… и было так… Маг и чудовище, что всюду следовал за ним».        «Господин мой…», — думает, вкладывая в одну только мысль всю нежность, что ей вовсе не присуща. А нутро затапливает жалость.         Жалость.        Жалость.        Жалость!        К себе.       К нему.       Его громоздкая фигура возвышается над ней на добрые две, а то и три головы. Грудь тяжело вздымается, переливаются под кожей литые мускулы, на обнажённом теле следы чужой крови, а длинные ногти перемазаны в чьей-то требухе. Так и вправду кажется, что Зверь дышит. Что Зверь живёт.        Он повсюду. Он — её поглощает. Он не позволяет ей сделать и вдоха. В сознании синим пламенем горит: «Беги!». Но нет же, Анджела смотрит вперёд в золото напротив, нет… У чудовища глаза цвета застывшего янтаря — яркие, белки тоже затопило янтарём, узкий зрачок метается, ищет что-то. В глазах нет бывалой красоты, но есть другая, новая, чуждая прежде, чуждая прежнему владельцу тела. Внутри на это отзывается болью.        Анджела ещё не привыкла к новому сосуду, мышцы её непослушны, иногда вовсе отказываются реагировать на приказ, так что ей трудно представить, что же видит перед собой Зверь. Заговорить тоже не решается, во рту вмиг пересохло.        И монстр напротив тоже молчит.       Он не раскрывает широкой полосы рта, смотрит из-под длинной пепельной чёлки, прожигая взглядом. Узнает ли Зверь её? Навряд ли найдется место хоть одной мысли в его голове. Им движет лишь желание убивать.        У Анджелы под рёбрами щемит сильнее, хотя, казалось бы, куда уж сильнее? Она закусывает губу до крови, выдыхает и рвано шепчет:       — Гидо…       Сердце мальчишки повинуется чувствам ведьмы, бьётся часто-часто. Они стоят посреди развернувшегося хаоса, не способные более ничего друг другу сказать. Не теперь. Не тогда, когда время разговоров прошло. Анджела говорит что-то ещё, из-за шума не разобрать, ведьма едва слышит сама себя, однако тварь напротив точно услышала, как и отчётливо слышит стук её пульса.        — Это моё имя?       Анджела продолжает смотреть вверх, на глазах даже не выступает влага. Нет. Она беззвучно рыдает внутри, сталкиваясь с пустотой янтаря.       — Да.       Между ними недосказанность длинною в одну жизнь и одну смерть. Между ними обломки воспоминаний, что остались только у одного. Между ними непринятие и неприязнь — её нутро горько сжимается в присутствие Зверя. Вдруг Анджела ощущает волну жгучей ненависти. Чужой и своей собственной. Она смотрит на чужое лицо, и губы эти — холодные, из стали, а за ними ряд острых зубов, что в момент могут перегрызть глотку демона ль, человека или её собственную.       — Моя госпожа?       И оно сидит внутри, клокочет, вторит негласно: не он, не он, не он!       «Будь вы все прокляты, отродья!» — чей это голос?       Время — в понимании бессмертных — самая бесполезная вещь на свете. К чему оно им? Они не стареют, не молодеют, не меняются. Люди меняются с течением жизни, с возрастом, а они? Они ведь не меняются. И внутри тоже ничего нового не появляется. Всё по-прежнему, всё по-старому. Теперь не изменится и Гидо, насилу воскрешенный в виде безумного Зверя, врага ведьм.        Конечно, Анджела знала, что маг был прав. И всё же…       Неужели не осталось совсем ничего? Теперь между ними пропасть? Одна лишь ненависть? Не будет больше ни теплых взглядом, ни нежных прикосновений, ни грубоватых, но таких искренних слов от молодого господина? Узнает ли мальчик, что, быть может, ещё остался где-то глубоко внутри, какова была его истинная судьба? Он — природный антипод таких, как она. Существо, что пришло в этот мир не ради любви, а ради войны.        Любила ли ведьма своего господина по-настоящему? Теперь она не сможет узнать, не сможет в себе воскресить то чувство, теперь сама её сущность воспряла ненавистью к чудовищу, что Анджела и сотворила.        Дитя хаоса.         «Сука, сука, сука… почему ты до сих пор жива? Что я сотворил такого, чтобы заслужить все это?!».       «Ты не будешь прощена и после смерти, на той стороне спасения нет, ведьма!».         Она зажмуривается, а когда вновь открывает глаза, то видит реальность — Империя сумела победить монстров, призванных её руками. Анджела слышит победные крики и марширующую ко дворцу армию, что ведет Владыка, а позади его советник, молчаливой тенью движущийся на вороном коне.        — Не знаю, — рокочет грудной голос, растягивая буквы, словно пробуя их на вкус, — что со мной, но во мне кипит такая злоба, что ни о чём другом я и помышлять не могу! Что это, госпожа? Почему… почему голос подсказывает мне, что ты и есть мой противник?       «Проклятый маг! Всё из-за него! Из-за моей собственной дурости! Слепой веры в дурацких смертных!».         Значит, человечеством вершит незримая длань судьбы? Отчего же тогда ей — ведьме — не обмануть её?        Анджела не станет жалеть.        Зверь сможет потратить столетия на ненависть, но лучше так, чем умереть по-настоящему.        Лучше убогая жизнь в этом монструозном обличие, чем сгнившее и разложившееся тело под землей.        И если он пока не осознаёт, то ведьма видит, словно наяву — чудовище способно познать не только боль и злобу. А дальше всем распорядится судьба. И как бы Анджела не жаждала отыскать в Книге Теней искомое, она не может подчинить её волю себе.       Они прикасаются друг к другу, пока глаза Зверя не заволакивает кровавая пелена. Монстр вслепую бьёт, вытягивая когти, но натыкается лишь на пустоту.       …огни минувшего прошлого сменяют картины будущего. Маг сталкивается со Зверем, вовсе не узнавая изменившееся тело ведьмы. Или узнает в ней другого? Он терпелив к незнакомке, а на все колкости реагирует остроумной шуткой. Он идёт следом, когда его гонят прочь. Теперь вместо трубки у него дымится сигарета, зажатая в зубах. Длинный каскад волос сменила короткая стрижка и щедрая порция воска на затылке. Анджела могла учуять в нём древнюю силу, но Гидо? Разве они могли найти друг друга во множестве Вселенных? Что свело их вновь вместе? Как можно встретиться с тем, кого ты вовсе не искал? Кого не можешь узнать?        Её-не-её глаза упрямо глядят с фарфорового личика, совсем живые, горящие. И золото кудрей прежнее, только вот носит их Зверь совсем на другой манер. Так ведьме нравится даже больше. За пухлыми губами уже знакомые клыки и острый язык, куда более острый, чем раньше. Костяшки на руках заживают быстрее, чем Гидо успевает их поранить, но маг, чьё имя теперь небрежно произносят, как: «Ашаф», не спешит уходить.        Принял. Ещё не узнал, но уже принял.       И узнав, примет тоже. Себе присвоит, отнимет.       Ещё не потеряв всё, Анджела понимает — проиграет.       Гидо не видел бледной тени Анджелы повсюду, что меняет тело за телом, что преследовала его, лишь ощущал всё более жгучую ненависть к той, кто обрекла его на вечную жизнь. Вечную месть.        Он даже позабыл имя ведьмы.        «Ты вспомнишь, Гидо. А если нет, то он напомнит», — проносится в её сознании, среди прочих мыслей.        «Я ни о чем не жалею», — убеждает себя ведьма, скрывшись в тени леса. 

***

      Если подумать, он всегда был таĸим. Недоступным, странным и жутĸо притягательным.       «Его лицо… оно ĸрасиво, глупо даже не признавать этого!», — Гидо привалился спиной ĸ стенĸе, медленно сползая вниз.       Сейчас он отчётливо может вспомнить, ĸаĸ оно выглядело в тот самый день, ĸогда Гидо признался. Из них двоих именно маг чувствовал необходимость доĸазать Гидо значимость человечесĸих чувств. Но ведь…       «Ты преуспел ещё тогда…».       Мысль исчезла таĸ же быстро, ĸаĸ и появилась. Он почувствовал, ĸаĸ знаĸомо заныло в затылĸе, вернулась боль — а потом сознание заполонило ĸалейдосĸопом разноцветных снимĸов. Кажется, там был и он сам, Гидо не мог сĸазать наверняĸа, но — чёрт! — боль стала невыносимой, ĸогда Зверь попробовал уцепиться за ĸромĸу ĸаĸого-то воспоминания. Он тяжело выдохнул, запусĸая ĸогтистые пальцы в волосы, и с силой натягивая их. Гидо оĸончательно запутался.       «Его лицо…».       Оно тоже было в тех эпизодах, что он ниĸаĸ не мог вспомнить. Да, Гидо точно знал, что среди прочего там был Ашаф, пусть и выглядел тот ĸуда нелепее, чем сейчас. Неужели тому виной столетия, прожитые им? Время сломило его разум? Или это сделала Анджела?       «Каĸой, блять, смысл вообще думать об этом? Я разрушил проĸлятие. Тварь мертвее мёртвого!».       Но мысль, оседая ядовитой горечью на языĸе, уже уĸоренилась в глубине его черепушĸи.       «Тогда почему ты мечешься?» — продолжает нашёптывать тот самый голос, червоточина, божественный провидец или заĸлятый грешниĸ. Громĸо. Слишĸом громĸо. Ему ĸажется, что он сĸоро оглохнет.       Суĸа.       Каĸ долго…?       Каĸ долго он жил в чужом теле, лишенный собственного «я»? Он проебал столетия, живя в страхе и ненависти, живя ненавистью, но забыв о самом важном.       «Ашаф всё это время был со мной».       Всё дело в Анджеле.       Если бы он тольĸо мог, то непременно убил бы ещё раз. И всё равно ведьма не исĸупила вины, даже обратившись пылью. Где теперь исĸать того, ĸого не видел таĸ долго? Жив ли он ещё? Выглядит ли таĸ же, ĸаĸ отпечатался на ĸорĸе его сознания?       «Сĸольĸо прошло, ну таĸ, навсĸидĸу? Лет пять-семь?».       А извечное ĸурево во внутреннем ĸармане пиджаĸа? Мрачная мина, выражающая сущий похуизм ĸ оĸружающему — осталась? Или, быть может, Гидо в самом деле остался один в этом проĸлятом мире?       И Зверь взвыл.       И поднялась буря.

***

      Гидо посмотрел на небо, выдохнул, и вновь уставился себе под ноги. Он потыкал носком тлеющий окурок, впадая в странную прострацию — знать бы, куда приведет его длинная, почти бесконечная дорога, залитая асфальтом. Свернув на перекрёсток, мужчина пересёк ряд белоснежных линий, оказавшись на другой стороне. Впереди замаячили выцветшие вывески круглосуточных магазинов. Новый город встретил его дождливой, промозглой погодой.        Чёрт, а новый ли? Может, Гидо успел побывать в нём и раньше, но «может» здесь ключевое слово. Нихрена не всплывало в памяти.        Зверь засеменил вперёд, повыше задрав воротник длинного плаща. Он понуро опустил голову, встречая озабоченных прохожих, прячущихся от дождя. Ему приходилось прятать свои уродливые, выцарапанные на спине кости, что окончательно напугают мирных жителей небольшого — или большого? — городка. Он не был уверен, что запомнил его название, так, бросил случайный взгляд.        «Люди такие жалкие — слабаки, что преклоняются перед сильнейшим, — не из-за великого уважения, нет, из-за страха, — да и живут совершенно бессмысленно мало».       Гидо поморщился, клацнув зубами.       «Жив ли вообще Ашаф?», — Гидо уже с трудом вспоминал тот проклятый день, когда ведьма сдохла, а напарнику за годы дружбы он отплатил разбитой рожей. Но если ублюдок прожил столетия, то и сейчас не должен был принимать земляные ванны. Иначе будет крайне досадно. И, самую малость, возможно, одиноко.       Фаша.       Ашаф.       Просто чтение задом-наперёд. И какое же из имён настоящее? Стоило только задуматься над этим, как в голове пронеслось мимолётное и уже ненавистное ему воспоминание:       — Фаша — удивительный человек…       — Вы хоть знаете его настоящее имя? — злорадствует ведьма. — О? Я вижу удивление?       «Значит Ашаф это настоящее имя?»       «Он был единственным, кто знал меня. Всё это чёртово время сукин сын знал!», — хмыкнул про себя Гидо, бредя вперёд. Даже дурацкая кепка не спасала его от ненужного внимания. Но, если он чем и был раздражён по-настоящему, так это бесцельному блужданию из города в город в поисках крох информации о маге из Ордена. Узнать о его конкретном местоположении оказалось сложнее, чем изначально предполагал Гидо. Магом Ашаф был далеко не единственным, пусть даже разряда «рядовых». Гроб тоже перестал быть извечным атрибутом за его широкой спиной, а вредная привычка дымить табаком тоже не отличала от прочих.       — Ой, простите.        Какая-то девка врезалась в него со всей силы, завозившись в собственной сумочке.        — Да ничего страшного, цыпа! — отмахнулся мужчина, осклабившись. — Может, подскажешь, где тут можно отоспаться и поесть нормально? Или к себе пустишь?        — Э-э-э, — муркнула незнакомка, выудив маленький складной зонт. — Могу посоветовать одно место, только вам назад вернуться нужно.        Пожав плечами, Гидо устало поплелся к переходу. Он помахал на прощание, отыскивая на карте отель под названием «Вивальди». Как именно вязался итальянский маэстро с этим захудалым городишкой — мужчина не знал, да и знать не хотел.        Злость на Ашафа прошла. А может её и не было вовсе. Он не стал разбираться. Не злиться и хочет увидеть — ну и ладно, чё лишний раз себе голову морочить? Разве что гнилое послевкусие осталось.       «Мерзость. Что я вообще ему скажу, когда увижу? Привет, давно не виделись, а ты нихера не изменился, как видишь, я тоже, может, опять станем партнёрами?», — иронично думалось ему. — «А, ну и я тут вспомнил, много воды утекло с тех пор, но трахался ты отменено. Может, ещё раз присунешь?».       — Да, отлично, Гидо, так держать, после этого он точно скроется там, где его невозможно будет найти, — вслух сам себе сказал он. — Блять, как же тяжело.       Он вильнул между автомобилями, завидев бабку, стопорящую движение по шоссе. В одной руке она держала трость, а в другой несла тяжеленный на вид пакет.       «И, конечно, кроме меня здесь никого нет!».       Гидо молча подошёл к ней, взял пакет и выжидающе встал. Не такая же тупая карга, сама додумается чего он ждёт.       Старуха оказалась на редкость милой бабулей, улыбнулась, поблагодарив юношу и молча пошла вперёд, пока Гидо плёлся вслед за ней. И хотя ему в другую сторону, и хотя она шла так медленно, что хотелось схватить и встряхнуть её, Гидо молчал.       Ашаф бы непременно увязался за бабкой, вне всяких сомнений. Выходит, что он от него набрался этой херни?        «Оценил бы?», — хмыкает.       Захотелось бессмысленно сотрясать воздух:       — Эй, ты случаем не видела здесь одного типа, высокого, с тёмными волосами, он еще дымит вечно? Странный такой, вечно кислая мина, точно не пропустишь на улице, — добавил Гидо, смотря в сгорбленную спину.       Старуха остановилась.       — О, я сразу почувствовала нечто такое в вас, молодой человек! Наверное, тоже из Ордена, да? Господин помог мне разобраться с одной проблемкой, проклятием, как он его назвал, — обернувшись, она ответила ему легкой улыбкой.       «Наконец-то!».        — Когда именно? — нетерпеливо заговорил Гидо, наступая бабуле на пятки. — Он сейчас в городе?       — Сожалею, но я ничего не знаю об этом. Мы попрощались с ним на днях.       «Чёрт», — выругался про себя Гидо, хотелось ведь поскорее разобраться со всем этим дерьмом! И ведь выследил, как собака. Значит, Орден не обманул его, Ашаф действительно на деле, в городе,       Но Гидо не побежал сломя голову искать Ашафа. Даже пальцем не повёл. Только молча довёл бабку до дома, отдал ей пакеты и остался заночевать в отеле.        «Думаешь, я так просто сдамся? Не-а. Хочешь поглубже спрятаться, но я вытащу тебя из самой грязной дыры!» 

***

      Он стоял на центральной улице, посреди шумной толпы туристов. Кроме выхода на набережную, посмотреть, откровенно говоря, было не на что. Ну разве что на отель «Вивальди». А что, если ему пристроиться к разношерстной публике, да послушать экскурсовода? Быстро потеряв интерес к чужой болтовне, Гидо посмотрел на запад. Потом на восток. Гидо всматривался в чужие лица, пытаясь отыскать знакомое, но даже наткнувшись на одного мужчину похожей комплекции, он быстро понял, что незнакомец не Ашаф.        Гидо не врал, когда зарекался, что не сдастся. Он каждый переулок проверит, если понадобиться. Из-под земли его достанет, в конце концов. Воскресит, если умер. У них же был в Ордене некромант, вряд ли она ему откажет, если припугнёт, как положено.       Кто-то закурил, пустив едко пахнущее облако дыма ему в лицо. Зыркнув в сторону малолетки, гордо потягивающей самокрутку, Гидо приблизился к мосту, отыскивая лучшую обзорную точку. Ветер приятно холодил плечи, пах удивительной морской свежестью, доносящейся от прозрачно-голубой воды. Наслаждаясь лёгким бризом, мужчина прильнул к кованным перилам, низко надвинув козырек на лоб. Зеваки уже стали присматриваться к высокому типу в темным очках.        «Бля, ну как они меня достали!».        Кулаки чесались. Взгляд был устремлён в пустоту. Размазать бы о кирпич морду мимо прошедшего мужика, толкнувшего его, словно не заметившего. Неужели его можно не заметить? Уёбок. Сплюнув вязкую слюну, Гидо приступил на нос очки, бесцельно пялясь на окружающих. Взгляд нашел тёмную макушку, маячившую у груды шезлонгов, небрежно сваленных в кучу.        «И это они так летний сезон начинают?», — пронеслось в мыслях, пока глаза продолжали неотрывно изучать рослую фигуру незнакомца. Неподалеку расставляли пляжные столики, оттирая те от налипшей листы. Нервно оправив упавшие на лоб волосы, Гидо проследовал к маленькому павильону, где под ярким накрытием стояла миловидная девчушка, торгующая лимонадом.        Гидо так и не полюбил табак. Его всё равно почти не вставляло, так что только сигареты переводить, но сейчас захотелось покурить. До дрожи. Только прикончит свой напиток…       «Ашаф?», — Гидо замер с вытянутой рукой, сжимающей смятые купюры.        — Господин? — Он сунул банкноты не глядя, рванув с моста вниз.

***

      Ашаф заправски отрапортовал о выполненном задании, спеша покинуть стены Ордена. Похоже, сегодня был какой-то праздник. Проклятие, он совсем отстал от жизни, да?       Площадь была полны туристов, снующих туда-сюда с гидом, показывающим им всякую ерунду. Люди стекались к ярморочным рядам, украшенными бумажными гирляндами и разноцветными фонариками. Под ногами мельтешили дети, заходящиеся в истерике от очередной вещицы, которую им вдруг захотелось заиметь. Ашаф усмехнулся, привычным жестом потянувшись в карман пиджака за сигаретами.        — Господин! Господин! Фото! — закричал кто-то вслед, но маг лишь вежливо отмахнулся, проследовав дальше.        Все жители оживились к вечеру, стягиваясь к центру города. Не то, чтобы ему претила сама мысль о каком-то маломальском торжестве, но дух, на которого маг охотился, изрядно замотал его. Ну, может, он взглянет лишь одним глазком? Всё равно нужно выбрать подарок для Миши… Да, можно посмотреть что-то и для Хельги с Нобори.       Лениво пройдясь вдоль рядов, он остановился свой выбор на сладостях, которые обязательно понравятся Хельге, а для Нобори подобрал старую книгу, почти раритет, как убедил его продавец.        — А это тебе точно понравится, Миша, — улыбнулся маг, складывая покупки в рюкзак.        Нового задания он не получил, так что его ожидает несколько дней отдыха — неслыханная роскошь. Так, если ему повезет (по обыкновению такого не случалось) выходной будет даже не один. Почти что отпуск!       «Недурно», — подумал про себя Ашаф, бредя по набережной. Сигарета привычно поместилась между фаланг пальцев, и он прикурил.       Грубый голос донёсся до него как раз в тот момент, когда он собирался уходить, исчезая в тенях:       — Ашаф!       Он замер.       До боли знакомый голос окликнул его. Мог ли этот голос быть плодом его воображения? Затянувшись в последний раз, он развернулся в ту сторону, где мелькнул чужой силуэт.       Ашаф поднял взгляд выше, посмотрев прямо в глаза Зверю.        «Что ж, мне не показалось. Случайностей ведь не бывает?».       Эту встречу, о которой Ашаф иногда разрешал себе пофантазировать, он представлял вовсе не так. Возможно, они бы посмотрели друг на друга дольше положенного, чуть внимательнее, чем прохожий смотрит на другого. А потом бы просто разошлись каждый своей дорогой, как много лет назад. Ашрафу было бы достаточно и того, что с Гидо всё в порядке. Знать, что он не сошёл с ума где-то там, на другом Континенте, где бы его израненная душа не нашла себе места.        «Быть может, я ожидал увидеть тебя на одном из заданий. Правда, работа давно окончена. Долг выплачен. Не бродить же тебе по свету в поисках своих заклятых врагов — ведьм, а, старый друг?», — размышлял маг, поджигая очередную сигарету.       Но никогда, даже в самых смелых фантазиях, где они заговаривали, как бы по-дружески, как бывшие напарники, никогда он не представлял себе того, что Гидо окликнет его первым. Тёплое чувство, возникшее внутри, позабавило Ашафа.        Он узнал его сразу. Так и не привыкнув к странному обличию древней ведьмы, что носил на себе Гидо, Ашаф столкнулся со Зверем, наконец, обжившим своё собственное тело. Интересно, мог ли тот вспомнить, каким был в далекой юности? Солдатом с добрым сердцем и крепкой волей?        Воспоминания истомой отдались внизу живота. Он не позволил себе вспоминать слишком многое. Только не с таким, как Гидо. Только не с тем, в кого тот обратился.       Затянувшаяся тишина не привнесла их встрече никакого напряжения. Они терпеливо разглядывали друг друга, пытаясь отыскать старые черты или привыкая к новым. Которых, к слову, не было почти совсем. Маг, скрывая улыбку, отследил широкую линию чужих плеч (неужели Гидо перерос его и в этом?). Было приятно видеть его в гражданском, нацепившем тёмные очки и по-бандитски длинный плащ. Ашаф и сам знал, что не претерпел никаких изменений. Разве что сейчас ходил без гроба на спине, как во времена их совместной работы.        — Выбрось ты её уже, — наконец заговаривает Гидо, взглядом и лёгким кивком головы он указывает на дымящийся бычок. — Сука, самому так курить хочется!        Ашаф подошёл почти вплотную к нему, отправив окурок в урну. Узловатые пальцы протянули полупустую пачку сигарет.        — Давно не виделись, Гидо, — его голос звучал мягко, ровно, спокойно.        Всё, как и всегда. Хорошо, что некоторые вещи не меняются.        — Да? Похоже, что так, раз ты говоришь, — Гидо немного замялся, не зная, что сказать дальше: — Ты совсем такой же, как раньше.       — Это комплимент? — Ашаф приподнял бровь и легко улыбнулся.

***

      Гидо не мог не ответить улыбкой на улыбку. Сначала он даже не понял, как погнался вперёд, потом — как выкрикнул его имя, прежде чем тот исчез бы. И сейчас чувствовал некое дежавю от вида бывшего напарника. Будто бы и не было между ними тех лет разлуки. Будто между ними не было проклятой ведьмы, вставшей поперёк горла далеко не одному только Гидо. Будто у них не было никакого прошлого. Очень далекого прошлого.       «Значит, ему плевать?», — Гидо это устраивало. Более чем. Ему тоже абсолютно насрать на то прошлое, что он едва помнил.        Но маг не дал ему погрузиться ещё глубже в свои мысли:       — Гидо, ведь наша встреча не случайность? — Пламя от зажигалки быстро чиркнуло перед глазами, подкурив.       — Я… — А в голове: «Ну же, соберись, идиот!»       — Хочу вступить в Орден, настопиздело шляться без дела, — небрежно бросает Гидо, поравнявшись с Ашафом.        Ему становится душно от того, что он чуточку, на пару сантиметров выше мага. Странное наблюдение уводит его совсем не в ту стезю… Разве теперь Гидо не равный ему по силе? Обречённый на существование в хрупком сосуде, Зверь позабыл истинную мощь своего тела. Должно быть просто охуенно познать мага таким, так…       Гидо расстёгивает верхнюю пуговицу.        Ашаф понимающе кивает, смотря вперед себя:       — Вот как? Нужна моя помощь? Ты всех там знаешь, разве нет? Или хочешь в другой отдел? — задумавшись, Ашаф добавил, — Тебе ведь нужен…       — Тебя хочу.       «Во всех, блять, смыслах», — мысленно заканчивает Гидо, нехорошо улыбнувшись.        — Значит, опять будем напарниками?       Гидо докуривает сигарету молча.       Ашаф ловит такси. Они едут вдоль красочных билбордов и бизнес-центров, оставляя позади гул шумных улиц. Их плечи невольно сталкиваются в дороге, под тонкой тканью дорогой сорочки прохладная кожа мага. Гидо умиротворённо глядит в окно, чувствуя себя на своем месте. Сколько же его носит этот Мир? Бесцельно Зверь проживает свою вечность, потратив столетия на отмщение и ненависть.        «Может, я получу шанс на нечто большее? Какая, к чёрту, разница? Жизнь всегда имеет смысл для самого себя».        Обычно неприятный запах табака показался вдруг таким привычным. Как затертая до дыр старая вещица. Спокойно. Так спокойно.       А что будет после… разве судьба этим не распорядится?