Иллюзия сладостной горечи.

       Фредерик проживает день, который вновь кажется таким же серым, как и предыдущие. В спальне нечисто, а любимый ранее инструмент частенько пылился, хоть и мужчина пытался сесть, пытался сыграть пару пьес, что перестали вызывать хоть какие-то эмоции. На когда-то идеально белых клавишах оставались капли кровавой жидкости, а попытка написать новую композицию оказывалась сплошной неудачей, и белый лист становился разорванно-скомканным где-то на полу. Жизнь превратилась в блеклое существование, не имеющее в себе никакого смысла. Попытки выплюнуть противный ком в горле оканчивались немым криком и ядом в глухом сознании, что медленно разъедал мозг. Каждая адекватная мысль казалось бесценной, но тут же сгорала и улетала далеко-далеко, оставляя Крейбурга один на один с отчаяньем. Жизнь — сущая ошибка Бога, оный по глупости даровал ее композитору.       Знает, что скоро вернется Орфей. Знает, что наверняка не найдет в нём утешения. Знает, что уйти не сможет. Орфей пылал гениальностью, излучал лучи жизни и предотвращал попытки уйти в мир иной. Только было ли это нужно? Фредерик давно потерял смысл в их отношениях, но знает — без романиста будет еще хуже. Он единственный, кто любит, хоть и по-своему. Единственный, кто готов привести грязную квартиру в порядок и лечь на такую же постель, лишь бы побыть с любимым. Но это не утешало. Орфей — звезда, а Фредерик, скорее, метеорит, которому суждено упасть и разбиться вдребезги, перестать существовать вовсе, стать забытым, будто бы и не существовало его вовсе.       Свести брови на переносице, до боли сжав открытые раны. Заметить выступившую кровь, размазать по запястью, испачкать и без того нечистую рубашку. Стеклянно-безжизненным взглядом запечатлеть столь мерзкую, но, тем не менее, не вызывающую ничего, картину, а после вновь упасть головой на подушку. Окно зашторено уже долгое время, но омерзительные лучи солнца всё-таки проскальзывают в комнату, озаряя её хоть каким-то светом. Видно неубранные тарелки, скомканные листы бумаги на полу, капли крови там же. Крейбургу было откровенно плевать, а сил убрать не было совершенно. Единственной привлекательной мыслью была та, что гласила убить себя в кратчайшие сроки, но Фредерик уверен, что чувствовал бы вину за это. Попытки были, и даже не один раз, и он прекрасно помнит горячие слёзы испуганного Орфея, прекрасно помнит головокружение от кровопотери, помнит тошноту и несвязность слов собственных. Облегчения не было. Не было в кровавых ранах, не было в одурманенной курением голове, в едком дыме, не было даже в псевдо-ярком оргазме, хотя он правда пытался показать то, что ему это нравится. Облегчения не было и в воде во рту и носу, не было в тугой петле на шее. Не было нигде. Хотелось надеяться на смерть во сне, но жизнь настолько жестока, что даже этого не могла даровать бедному мужчине.       Зато даровала Орфея.       Трудно было понять его. Понять, почему он всё еще рядом, почему не ушел от такого овоща, как композитор. Он — противоположный Фредерику человек, хоть и со своими странностями. И, честно, Крейбург изредка благодарил романиста за подаренные секунды наслаждения.       Скоро Орфей вернется домой. Может, через пару секунд, а может, через пару лет, когда в квартире столпятся медики и полицейские, осматривающие почти гнилой труп.       Вернулся. Послышался звук открывающейся двери и громкий голос мужчины:       — Дорогой Фредерик, я дома! — знает, что любимый дома. Знает, что никуда не ушел и не уйдет. — Подожди секундочку, сейчас зайду к тебе! И правда ведь, проходит не более минуты, и он заходит в комнату. Фредерик был отвернут от него, глядя на расположенную перед собой серую стенку. Чувствовал на себе взгляд карих глаз, чувствовал совсем иную ауру, что явно нарушала «идиллию» такого места. Крейбург кусает губу, почти прокусывает до крови и не унимается, продолжая игнорировать своего парня. Нет, он был не против его видеть, но сил много говорить у него не было. Голова либо пуста, либо переполнена несвязными словами и никак не звучащими криками.       Орфей не церемонится, подходит ближе, садясь на кровать.       — Ах, любовь моя, взгляни на меня. Расскажи, как чувствуешь себя сегодня? — почти мурлычет мужчина, оглаживая плечо партнера.       Создать иллюзию утопии, что в конечном итоге ударит сильнее. Послать воздушный поцелуй, оный безоговорочно окажется пулей с ядом. Улыбнуться омерзительно, но с чувствами. Подарить Фредерику всё, но одновременно и ничего. Фредерик — начало его вселенной, но одновременно и конец. Фредерик — его рай, но моментами и тяжелейший ад. Фредерик — благой мир, но вкупе с этим кровавая война. Фредерик — всё и ничего разом. Композитор обессилено поворачивается, глядя взглядом почти мокрых глаз на своего «спасителя». Он улыбался. Улыбался, будто бы всё в мире красочно, будто бы они счастливая пара, где у них всё хорошо.       — Как обычно… — выдавливает из себя белокурый, одним лишь взглядом прося убить его. Наточить нож и всадить прямо в солнечное сплетение, проводя осторожную любовную линию. Ударить головой о стену сотню раз, а после коснуться холодных губ.       Орфей корчит печальную мордашку. Грустно ему, видите ли. Гладит теплой ладонью холодную и бледную щеку, слегка улыбаясь. Он изверг, ведь насильно держит любимого здесь, но одновременно и герой по такой же причине. Пускает руку в светлые волосы, что были сильно отросшими и, конечно же, распущенными. Где-то были запутанными, где-то испачканными в крови. Романист находил в парне что-то восхитительное. Что-то, чего нет у других, ведь таким мог быть только его любимый Фредерик.       — Мой милый, разве я не могу ничем помочь, а? — пытался нежно, а вышло достаточно грубовато. Заглядывал в усталые, потерявшие удовольствие от жизни, глаза, будто бы гипнотизируя их обладателя.       — Можешь… — на удивление, белокурый попытался улыбнуться, — тем, что убьёшь меня. — кладёт испачканную ладонь на чужую, надеясь, что такой запрос будет одобрен.       — Что же ты такое говоришь, мой ангел… Думаешь, я захочу отпустить тебя, своего мрачного короля, на тот свет? Ах, не могу я позволить случиться этому. — каждое слово отдается болью в голове, отдается тошнотой и мурашками по телу. Нет, не представлял он опасности для Крейбурга, и он прекрасно знал это. Доверял, чёрт возьми. — Я же знаю, что со мной тебе обязательно полегчает, хоть и не сейчас. — улыбается вновь, свободной рукой поглаживая вторую щеку.       — Пойми меня, Орфей… — он готов плакать, но слезы совсем не подступают. Только ком в горле, только удушье. Только композитор, только его парень.       Ещё давно, когда всё это начиналось, Фредерик верил в него. Верил в них обоих. Был уверен, что Орфей залечит глубокие раны, сможет одарить вторым дыханием. А он старался. Рассказывал любимому о работе, готовил любимые блюда, каждую ночь успокаивая того от внезапных панических атак и уверял, что всё наладится. Он грязный лжец, он наглый эгоист, но такой любимый и родной. Кто же, если не он, полюбит такого, как Крейбург?       — Милый Фредерик, я, быть может, знаю, что сможет помочь тебе.       Придвигается ближе, подается вперед и целует обкусанные губы. Мнет, вылизывает, совсем не жалея свежие раны на плоти. Обхватывает чужое лицо чуть сильнее, продолжая почти что съедать любимые ему губы. Фредерик хотел упереться ладонями в чужую грудь, но слишком он слаб для этого. Еле как отвечает, после чего Орфей обретает еще большую уверенность и даже углубляет полный сладостной горечи поцелуй. Встречается с мокрым языком, сплетается, а затем исследует нёбо и зубы. Шею сжимает, что вызывает сдавленный вздох у белокурого. Отстраняется, замечая слюну на чужом подбородке. Слизывает, после ухмыляясь.       Немаленькая ладонь тянется к пуговицам мятой одежде, помогает тем вылезти из петелек, обнажая бледную грудь. Фредерик почти не сопротивлялся, он привык. Привык, что Орфей, придя с работы, обязательно потянется за очередным грязным поцелуем и, быть может, чем-то большим. Композитор вовсе не видел смысла в близости. Не желал стимуляции эрогенных зон, не желал получать удовольствие от этого, но Орфею отказать не мог. Может, если он считает это приятным, то Крейбург тоже начнет? Рубашка с испачканными рукавами расстегнута полностью, а вскоре и вовсе пропадает с тела любимого. Тело Фредерика выглядит болезненно. За время обострения своего заболевания он очень похудел и побледнел, ведь еда совершенно не лезла в него. Вместо красивого пресса у него глубокие раны, что Орфей на постоянной основе обрабатывал, но таким образом он не препятствовал появлению новых. Проводит пальцем по неестественно выпирающим ребрам, оглаживает грудную клетку, улыбаясь.       — До чего же ты красив, милый Фредерик. Никого красивее тебя никогда мне не найти, слышишь? — почти шепчет, но шепчет очень громко. Слова скрежетом отдаются в голове, заставляя оную заболеть пуще прежнего. Крейбург печально сводит брови на переносице, желая слиться в одно целое с кроватью, лишь бы прекратить всё это. И, наверное, это преувеличение, ведь эмоций было так мало, или, может, их не было вообще. Становился слизью от чужих касаний, впитывался в нестиранное одеяло, растворяясь в запахе табака и крови.       — Дорогой Фредерик… Все мои романы будут посвящены одному тебе, только тебе, ах, ангел мой, до чего же ты восхищаешь душу мою грешную… — говорит влюбленно, почти одержимо, что вызывает на секунду волну страха у белокурого. Знает, что проживет с ним до самой смерти. Знает, что привык.       Орфей целует чужую шею, мокрой дорожкой горечи спускаясь к бледной груди, попутно прикладывая руку к чужому органу, покрытым тканью белья и шорт. Фредерик — нечто неживое, нечто умирающее с каждым днем, нечто гниющее, но в глазах любимого это было чем-то большим, чем смерть. Было краем восхищения, краем его бесконечной любви. Языком касается вставшего от прохлады соска, вылизывает ореол, вбирая горошину в рот. Член массирует, дожидаясь, пока он наконец прибудет в возбужденное состояние.       — Орфей… Может, не стоит?.. Я не знаю, хочу ли. — знает, что слова не будут услышаны. Знает, что рот его зашит, а язык отрезан, а все попытки говорить окончатся несвязным мычанием.       Романист хотел бы коснуться губами каждой раны, оставить след там же, присваивая любимого себе. Да что уж тут, он уже сделал это. Уже выкрал из объятий смерти сотню раз, присваивая одному лишь себе. Именно он помешал созданию печальной клавишной мелодии, именно он превратил её в какофонию, или, если быть точнее, создал что-то своё. Сплел их с Крейбургом судьбы, слился воедино, так что, теперь вместо симфонии получится вокал из хриплых криков и такой же грязный аккомпанемент. Фредерик чувствует противное возбуждение. Поддался сладостным чарам, что вскоре окажутся такой же мукой, как и всё остальное. Романист издает хитрый смешок, неспешно стягивая с любимого элемент одежды вместе с бельем. Восхищается красивым членом, касается пальцем головки, переводя взгляд на парня.       — Может, не нужно?.. Орфей, послушай… — будто бы из последних сил произносит он, но тут же понимает, что абсолютно бессилен. Терпкое возбуждение всё сильнее въедается в голову, да и сопротивляться смысла не было. Никогда не было.       Белокурого вновь целуют смазано, небрежно, а после Орфей чуть опускается. Рассматривает стоящий орган, сохраняя на лице омерзительную ухмылку. И вот, в ход идут большая и малая октавы, создавая нагнетающую композицию, что проест сердце Фредерика вновь. Кареглазый начинает целовать член, добавляя язык. Вылизывает от головки до основания, замечая тихий вздох, слетевший с чужих уст. Он знал, что композитору понравится. Берет в рот совсем немного, посасывая плоть. Прикладывает свободную ладонь к стволу, медленно двигая. Из Крейбурга вырывается первый хриплый стон, что так сильно ласкает слух партнера. Берет больше, начиная потихоньку двигать головой, поглядывая на объект воздыхания. Даже в таком положении он — лучшее, что создал Бог. Лучшее, что могло появиться на планете.       Романист создает иллюзию сладостной неги, сладостной горечи, что карамельно-тягуче растягивалась по низу живота, заставляя попросить прощения у самого Бога за сей грех. Хотя, в целом, было плевать. Орфей — искусный и наглый лжец, оный прямо сейчас ускорял движения головой и мычал, пытаясь создать вибрацию по члену от собственных звуков. Знает, что Фредерик чувствителен, знает, что отвлечет. Знает, что заставит любимого забыться в райской похоти и воссоздать идиллию. Помогает рукой, пальцами собирая предэякулят. Слизывает его, а позже берет еще больше, носом утыкаясь в лобок. Глотка рефлекторно сжимается, оттого Фредерик судорожно выстанывает, умещая ладонь на красивых волосах. Орфей зубами не задевает, а лишь ласкает языком по всей длине. Рукой сжимает у основания, усмехаясь. Крейбург не смеет и слова вымолвить, закрепляя затуманенный взгляд на картине. Романист вновь ускоряется, не собираясь отстраняться от любимого. В сознании всё смешивается. Казалось, что это просто глупая игра разума, что только сильнее сведет его с ума, а её инициатором безусловно являлся Орфей. Глаза становятся мокрыми то ли от того, что стало хорошо, то ли от тяжести в груди, что не уходила никогда.       Мужчина знает, что его любовь долго не продержится. Прикрывает глаза, пока ресницы его дрожат также, как и сердце в грудной клетке. Замечает, как Фредерик стал течь сильнее. Понимает, что скоро наступит кульминация.       И она наступает.       Крейбург с протяжным стоном изливается в чужую глотку, откидываясь на постель и пытаясь выровнять рваное дыхание. Орфей вновь сделал то, что никогда не поможет.       Романист заботливо вытирает и одевает любимого, вскоре ложась с ним рядом. Они оба знают, что обречены, хотя по большей части знал это именно Фредерик. Знает, что счастливого конца никогда не будет, останется лишь горечь в груди и ком в горле. А Орфей знает, что не позволит любимому уйти.       И оба понимали, что следующие дни будут такими же.