Ты точно замаливаешь Грех?

Комната для общих молитв, словно старая, но крепкая душа, хранила в себе вековую историю. Стены, выкрашенные в мягкий охристый цвет, были покрыты трещинами, будто морщинами от времени, но прочными, не дающими зданию рухнуть. В центре, уставленный свечами, стоял громоздкий стол из темного, натертого до блеска дерева. Он был стар, но мощный, как сам храм. В углу потрескивал огонь в камине, разогревая комнату. Свечи, установленные на столе, отбрасывали дрожащие тени, которые танцевали на стенах, словно духи прошлых молитв. Воздух был пропитан запахом воска, ладана и дерева. Старые, но всё ещё крепкие стены были украшены иконами и фресками, изображающими святых и библейские сцены. С потолка свисала массивная люстра, отбрасывая причудливые тени на пол. Треск огня и свечей сопровождался шуршанием подолов одеяний, которые передвигались в такт молитве. Горячее дыхание служителей в холодном воздухе комнаты создавало эффект присутствия и заставляло чувствовать близость к небу. И все это подчёркивалось заученными до мозга костей словами, повторяющимися нараспев: — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй нас. Аминь. — Аарон, чтец, стоял у стола. Его голос, глубокий и проникновенный, заполнял комнату, словно волны спокойного моря. Он читал молитвы, каждое слово отчетливо звучало, проникая в самые глубины души. Его руки в чёрных перчатках медленно перелистывали пожелтевшие страницы старинной книги. Аарон возносил молитву, и его слова подхватывали другие служащие церкви. — Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе… — Пламя свечей плясало на стенах, отбрасывая отблески на лица молящихся. Каждый из них был погружён в свою молитву, но вместе они составляли единое целое, вознося к Небесам свои просьбы и хвалу. Все молились, кроме голубоглазого парня, сидевшего на последнем ряду, скрестив руки на груди. Его взгляд, холодный и пустой, как застывшее озеро зимой, скользил по стенам, по лицам прихожан, по священникам, чьи губы шептали слова о спасении и прощении. В его голове, словно огненные языки, плясали образы. Образы мести. Желание сжечь эту церковь дотла, до основания, превратить в пепел и прах. Сжечь, чтобы ни один камень на камне не остался. Убить каждого из служащих, голыми руками разорвать их на части. Чтецу Аарону вырвать глотку, монашкам Рене и Даниэль сшить рты, алтарнику Эндрю выломать руки, диакону Мэтту распороть брюхо, выпуская наружу все кишки, архимандриту Николосу отсечь голову, патриарху Дэвиду… Но он остановился, будто невидимая стена преградила путь его мыслям. В его груди, словно запертый зверь, билось неконтролируемое желание уничтожить, но холодный разум, подобно ледяному панцирю, сковывал его волю. Он знал, что ему нельзя поддаваться этому порыву. Он знал, что должен скрывать свою ярость, свою ненависть, свою жажду мести. Он знал, что должен стать как все эти люди, просить прощения у Бога, молиться о спасении. Но внутри него, в глубине души, горел неугасимый огонь. Огонь, который рано или поздно прорвётся наружу, и тогда… тогда этот мир увидит истинную свою сущность, истинный лик зверя, который прятался за маской богоугодности. Он скорее почувствовал, чем увидел на себе чей-то взгляд. Знакомый взгляд. Он не раз его ощущал. Острый, как лезвие, пронзительный, как луч света сквозь тьму. Как будто невидимые иглы вонзались в его спину, заставляя вздрогнуть и обернуться. Этот взгляд, холодный и тяжёлый, как зимняя ночь, он узнал бы среди тысячи. Так эти глаза смотрели только на него и ни на кого больше. В них не было тепла, ни сочувствия, ни заботы. Только глубокая, беспросветная пустота, пронизанная резким, неумолимым ощущением власти. И он знал, что если повернётся, то увидит в них свою собственную гибель. Разбитые губы растянулись в улыбке. Тонкая, как лезвие, полоска кожи над верхней губой, изрезанная глубокими трещинами, словно карта, по которой пролегли пути боли и страданий, медленно, с хрипом, расходилась в стороны. Только что засохшие раны, покрытые тонкой корочкой запекшейся крови, с неприятным, как ему показалось, оглушительным звуком треснули, нарушая привычную атмосферу в церкви. Капля крови, густая и липкая, словно застывший рубин, медленно скатывалась вниз по подбородку. Влажный и горячий язык, скользящий по ране, слизал алую, солоноватую, с явным металлическим вкусом жидкость. Вкус крови, терпкий и горький, проник в глубину его сознания, заполняя его тело ощущением острой, неумолимой боли. «Нашел…», — слово, вырвавшееся из его груди, было хриплым шепотом, похожим на звук ветра, пробирающегося сквозь трещины в старых стенах. «Нашел…», — он повторил его снова, словно стараясь убедить себя в реальности того, что произошло. «Нашел…», — слово отдавалось эхом в его голове, переплетаясь с ритмом его сердца, ускорившегося от непередаваемого чувства триумфа. «ОПЯТЬ! ОПЯТЬ! ОПЯТЬ! ОПЯТЬ!», — он хотел кричать в полную силу, словно хотел разбудить всех вокруг, заставить их почувствовать то, что чувствовал он. «Он опять нашел!», — эти слова звучали в его ушах как грохот грома, перевернувший его мир с ног на голову. В этот раз ему понадобилось гораздо больше времени, чем в прошлые разы. Три мучительных года, прожитые в этой церкви, словно в каменном гробу, превратившие его жизнь в бесконечную пытку, прошли в бесполезных поисках. Но он не сдавался. Он не мог сдаваться. И вот теперь, наконец, он его снова нашел. Что же теперь с ним будет? Его убьют. Однозначно убьют. Они не прощают. Они не прощают… А он простит? Он простит. Но надо будет постараться. Выпросить, вымолвить, высосать прощение. И он выпросит, вымолвит и высосет. Он сделает все… — Опять не читаешь молитву? — легкое шуршание рясы и тепло чужого тела рядом с его бедром. Неприятно. Ненавистно. — С чего вы взяли, матушка? — Алтарник Эндрю сказал. — Эндрю, алтарник, был невысоким, но крепким, с широкими плечами, будто созданными для того, чтобы нести тяжести, и грубыми, шероховатыми ладонями, которые с силой сжимали его ягодицы. Его не останавливала и стекающая по бедрам ярко-алая, до ужаса липкая кровь, которая тянулась с каждым влажным шлепком, не останавливали его и сильно сжимающиеся на его торсе бедра, которые оставили после себя синяки самых разных размеров, форм, цветов, начиная от темно-фиолетовых до лилово-бардовых. Да и как тут остановишься, когда тебе в самое ухо, рвя глотку, неистово орали «еще, еще, ЕЩЕ!», «Не останавливайся. Давай сильнее!». Затуленные ножи под рукавами рясы. Его взгляд, глубокий и темный, как ночь в лесу, был нечитаемым, ничего не выражающим, как глаза статуи. Он был спокоен, словно высеченный из камня, не проявляя ни малейшего интереса к тому, что происходило вокруг. Но это была лишь обманчивая тишина, прикрывающая внутри него вихрь необузданной силы. Взглядом ища этого самого алтарника, он столкнулся со встречным взглядом карих глаз. Их цвет был не просто коричневым, он был глубоким, землистым, как раскаленная глина в печи. — Еще одна твоя плохая привычка — впадать в свои раздумья при разговорах. — Простите, матушка. Буду исправляться. — «В следующей жизни» не скажет же он, что утром его здесь больше не будет. Никогда. — Бог простит. — сказала она, вставая с лавочки. — Стань серьезней, Натаниэль, а то так и останешься до конца жизни пономарем. — Учту ваши милые наставления, матушка Рене. — протянул он, глядя в карие глаза. Женщина покачала головой, тяжко вздохнув. — Остаешься на ночной пост. Так сказал патриарх Дэвид.

Последние лучи заходящего солнца прокрадывались сквозь витражи, окрашивая пыль в зале для молитв в багровые оттенки. Тень от статуи Святого Николая удлинилась, словно он тянулся к дверям, чтобы уйти от этой зловещей атмосферы. Свечи, уже почти догоревшие, отбрасывали дрожащие тени, танцующие на стенах, как призраки, покидающие это место. Служащие, с опущенными глазами, постепенно расходились. Их шаги были тихи, как шаги во сне. Прихожане тоже уходили, оставляя за собой тяжелую тишину. Их лица были перечеркнуты тревогой и сомнением. Некоторые оглядывались, словно ожидая, что кто-то выскочит из тени и захватит их в свои лапы. Спустя час, может два, в зале для молитв остался только он, рыжий парень. Он сидел на своем месте, с опущенной головой, словно собирая все свои силы, чтобы понять, что его будет ждать дальше. Не понял. Его рыжие волосы, отросшие до плеч, были неаккуратно зачесаны назад, но из-под них выбивались непослушные пряди, которые дрожали от его внутреннего тремора. Его глаза, яркие и пронзительные, были направлены в пол, словно он видел там все свои грехи. Не нашел.

***

Тяжелый воздух, пропитанный запахом ладана, висел в зале для молитв, как плотный туман. Тень, падающая от единственного окна, вытягивала из стен церкви призрачные фигуры, словно пыталась оживить забытые молитвы. В этой тишине, словно из бездны, прозвучал резкий звук — чирканье спички. Запах бертолетовой соли, резкий и приторный, ударил в нос, заставляя слегка закружиться голову. Парень, дрожащей рукой, поднес огонёк к фитилю свечки. Тонкий язычок пламени, как живое существо, вспыхнул, растекаясь по фитилю. Свеча загорелась, озаряя темноту нежным красным светом, как небольшой маяк в море тишины. Парень, с тонкой и длинной кистью руки, взял красную свечу, словно хрупкий предмет из хрусталя. Он нёс её к столу, за которым несколько часов ранее читал молитву Аарон. Поставив свечу в подсвечник, он открыл Библию. Его пальцы неуверенно держали толстый том, и воск, легко наклоняясь, капал на пожелтевшие от времени страницы. Капли красного воска, словно капли крови, украсившие священные слова. — О, Господи, прости меня. Я был слеп, я был глух, я был неверен. Я забыл о Твоей любви, я забыл о Твоей милости. Прости меня, Господи, за все мои грехи. Прости меня за все, что я сделал неправильно. Я прошу тебя, Господи, дай мне силу, дай мне мужество, дай мне надежду. Я хочу жить по-новому, я хочу служить тебе, я хочу быть достойным Твоей любви. — Он читал молитву, его голос дрожал, но не прерывался. Он читал, словно хотел залить все свои боли и страхи в эти слова, словно хотел забыть о всей той темноте, что окружала его. В этот момент, когда он достиг середины молитвы, сзади открылась массивная дубовая дверь, издавая грохочущий звук, пронзающий тишину. Но парень не оглянулся. Он знал, кто пришел. Он продолжал читать молитву, его голос уже не дрожал, он звучал уверенно, с оттенком вызова. — Я буду служить тебе, Господи, до конца своих дней. Я буду носить Твой крест, я буду бороться за Твою правду. Я буду любить тебя и служить тебе, даже если это будет стоять мне жизни. — Он чувствовал холодное прикосновение к своей шее, но продолжал читать с закрытыми глазами. Он чувствовал, как крепкие пальцы рук сжимали его горло с нечеловеческой силой. Но он не остановился. Он читал даже тогда, когда воздух исчез из его легких, когда его голос стал хриплым от усилия. — Заткни рот, Натаниэль. — Горячее дыхание опалило его ухо, заставляя пустить по телу миллион мурашек. Парень откинул голову назад, упираясь мокушкой в крепкую мужскую грудь. Влажный и жаркий язык одним широким движением облизал ухо, прикусывая и посасывая мочку. Его тело выгнулось, а из горла вырвался тихий рык. — Я нашел тебя, Натаниэль. Парень открыл глаза и сразу же встретил ответный взгляд черных бездн. Его пожирали эти глаза. Раздевали. Расчленяли. Насиловали. И любили. — Ичиро… — Все, что смог вымолвить парень, прежде чем его схватили за волосы, с силой натягивая скальп, будто желая вырвать все его рыжие патлы. Сухие губы накрыли его собственные мягкие, неровные, все в шрамах. Он чувствовал, как его тело пронизывает электрический ток, когда их губы соприкоснулись. Не было никакой нежности, никакого мягкого притяжения. Это был захват, поглощение, жажда, которая не знала границ. Их губы сцепились в жестоком танце, словно два хищника, одержимые желанием впиться друг в друга и не отпускать. Он чувствовал зубы на своей нижней губе — не ласковое покусывание, а жесткое, неумолимое впивание, будто он хотел оторвать ее и проглотить. Натаниэль отвечал ему тем же, кусал его губы в ответ, словно желал забрать у него все страсти, жажду, божественную неистовство. Влажные, горячие языки танцевали в страстном вальсе, путаясь в завихрениях чувств, порождая неповторимую мелодию желаний. Все его бытие сводилось к этому поцелую, к этой жестокой красоте, к этой отвратительной божественности, которая заставляла его забыть обо всем на свете. Он знал, что это боль, но она утопала в океане чувств, которые пронизывали его тело. Этот поцелуй был отвратителен, чертовски божественно хорош. Он был диким, неуправляемым, запретным. Он полностью был его и ничьей более. — В монашки решил податься? — разрывая поцелуй хриплым голосом прорычал Ичиро. Натаниэль мутным взглядом проследил за тонкой ниточкой слюны, которая никак не хотела разрываться. Рыжий провел языком по губам, ломая тонкую прозрачную нить. Та, упав на подбородок, медленно стекла вниз, падая на рясу. — Не думал, что увижу тебя на коленях, — хмыкнув, он прошептал тому прямо в губы. — Кроме тех случаев, когда держишь мой член у себя во рту. — Ммм… это что, намек? — придвигаясь еще ближе к губам, промурлыкал парень. — По-моему, ты не закончил со своей молитвой. — Сам сказал мне заткнуться. — Его опять потянули за волосы, только теперь назад, с силой сдирая пояс на шее. Мужчина прильнул губами к обнаженной коже, его дыхание было горячим и неровным. Сначала он целовал неторопясь и с долей страсти, оставляя на шее бордовые отметины. Но с каждым новым поцелуем его прикосновения становились все более грубыми и требовательными. Он кусал кожу чуть ли не до крови, заставляя тело под ним тихо постанывать и выгибаться навстречу ласкам. Руки мужчины скользили по телу, зарываясь под рясу, сжимая и поглаживая каждый изгиб. Тело под ним дрожало и пульсировало, отдаваясь каждому прикосновению. Поцелуи становились все более жадными и требовательными. Он кусал и сосал кожу, оставляя на ней красные отметины. Тело под ним выгибалось навстречу его ласкам. Каждый поцелуй был подобен огню, сжигающему плоть и душу. Воздух в комнате становился тяжелым и душным от их страстного дыхания. Горящие свечи не делали обстановку более благоприятной, наоборот, только еще сильнее усугубляли атмосферу. Тела слились воедино, слились в едином танце желания и экстаза. Каждый поцелуй был обещанием чего-то большего, чего-то запретного и сладостного. Тело под ним дрожало и пульсировало, отдаваясь каждому прикосновению. Оно жаждало его, его поцелуев, его ласк. Натаниэль был готов отдаться ему полностью, без остатка. — Снимай с себя свои тряпки, — но казалось, лежащий и извивающийся под ним парень его не слышал, находясь явно где-то далеко от мира сего. Словно в рай попал. Что ж, Ичиро не будет церемониться, когда перед ним лежит его объект вожделения, его все самые грязные грехи и его все самые откровенные молитвы. Вынудив из кармана нож, мужчина одним резким движением разрезал ненужную тряпку. — Эй, Натаниэль, я все еще отчетливо помню нашу последнюю ночь, — томно прошептал мужчина, оглаживая кончиками пальцев грудь. На бледной коже ярко выделялись два розовых соска. Сжав один из них, черные омуты глаз посмотрели на разкрасневшееся лицо под ним. В мутных голубых глазах не было ничего, кроме похоти и желания потрахаться, да как можно скорее. Угольные глаза оглядели молитвенный зал в поисках чего-то. Его взор остановился на красной и до половины сгоревшей свече. Он аккуратно потянулся к свечке, дабы не потушить танцующий огонек. Поднеся горящий воск к обнаженной коже, он наклонил свечку, позволяя паре капель упасть на дрожащее тело под ним. Капли красного воска падали на его разгоряченное и возбужденное тело, подобно раскаленным слезам. Парень дернулся, пытаясь отстраниться, но его тонкие руки прижала к полу одна сильная рука, пригвоздив его к месту. Он чувствовал, как горячий воск обжигает его кожу, оставляя на ней болезненные ожоги. Его тело пульсировало от боли и возбуждения. Он хотел было встать, но его обе тонкие руки прижала одна сильная рука, пригвоздив к месту. Натаниэль был беспомощен, полностью во власти своего мучителя. Мужчина наклонился над ним, его глаза полыхали огнем страсти и жестокости. Он провел языком по его губам, пробуя кровь, смешанную с воском. Ичиро прижался к его телу, его губы жадно целовали и кусали его кожу. Боль и возбуждение слились воедино, создавая пытку, от которой он не мог сбежать. Натаниэль был во власти мужчины, полностью подчинен его воле. Он был его игрушкой, его жертвой. И, увы, сделать что-либо с этим он никак не мог. Вторая свободная рука спускалась ниже и ниже, обхватывая через тонкую ткань ночных штанов набухший член. Место, где выпирала сочащаяся естественной смазкой головка, было мокрым. Ичиро большим пальцем провел по кругу, надавливая на нее в конце. — Ну же… не томи, — это было сказано так скомкано, что если бы его лицо не было настолько близко, то понять ничего бы не вышло. —Натаниэль, ты точно замаливаешь свои грехи? По-моему, ты берешь еще один грех на душу. — Бедра парня под ним слегка приподнялись, создавая трение о половой огран самого Ичиро. Он тихо зашипел, одним резким и оттянутым движением стягивая с нижнего ненужную ткань. Холодный пол неприятно обжег оголенную нежную кожу, вызывая еще одну мощную волну мурашек. Впрочем, долго находиться голой задницей на полу ему не дали, старший перехватил его одной рукой через талию, переворачивая на живот. —Подними бедра,—и будто призывая его к этому действию, с полной силой шлепая по ягодице. Красный отпечаток ладони мигом расцвел на бледной коже. Натаниэль вздрогнул, но исполнил приказ, прогибаясь ниже и призывно махая бедрами из стороны в сторону, за что получил еще один шлепок, только теперь по другой ягодице. Возле его рта появились два пальца, указательный и средний. —Оближи.—Парень послушно взял пальцы в рот, посасывая и одновременно смачивая слюной. С хлюпающим звуком Ичиро вынул пальцы изо рта, пристраивая сразу два к упругому колечку мышц. Брови на лице старшего поползли вверх. —Трахался с кем-то кроме меня?— - вопрос был скорее риторический. В анусе парня могли спокойно двигаться два пальца. Ичиро просунул их чуть дальше, нащупывая небольшой комочек нервов. Натаниэль протяжно простонал, насаживаясь на пальцы еще глубже, прося еще больше. — Озабоченная шлюха,—протянул он, растегивая металлическую ширинку на своих джинсах. Мужчина вошел в него одним резким и грубым толчком. Натаниэль заскулил от боли, которая пронзила его тело. Боль была такой сильной, что он почувствовал, как его глаза наполняются слезами. Растяжка была слабой, и он не был готов к такому грубому вторжению. Но вместе с болью пришло и удовольствие. Удовольствие было таким же интенсивным, как и боль. Оно растекалось по его телу, заставляя его выгибаться и извиваться под мужчиной. Он хотел большего, хотел, чтобы мужчина продолжал вбиваться в него. Мужчина сделал пару пробных толчков, заставляя тело под ним извиваться, то ли от сильной боли, то ли от нереального кайфа. Ичиро наслаждался реакцией юноши под ним. Он видел, как его тело содрогалось от удовольствия и боли, и это возбуждало его еще больше. Он хотел довести Натаниэля до предела, заставить его кричать и умолять о пощаде. Он вдалбливался в его дырочку, надавливая при этом на простату. Натаниэль застонал от удовольствия. Давление на его простату было таким сильным, что он чувствовал, как его тело вот-вот разорвется. Он хотел прикоснуться к себе, чтобы облегчить боль, но мужчина не позволял ему. Член набух, он хотел прикоснуться к себе, но ему не дали. Парень взвыл, прогибаясь в спине. Натаниэль больше не мог сдерживаться. Он взвыл от удовольствия и боли, его тело выгнулось дугой. Он чувствовал, как его простата вот-вот взорвется, и это было самым лучшим чувством в его жизни. Через пару толчков Натаниэль с визгом кончил. Рыжий кончил с таким громким визгом, что, казалось, его услышал весь мир. Его тело содрогалось от оргазма, и он чувствовал, как по его ногам течет сперма. Спустя несколько толчков кончил и Ичиро, прямо в задницу рыжего. Ичиро кончил с глухим стоном, его сперма выплеснулась в задницу Натаниэля. Парень чувствовал, как горячая сперма растекается по его телу, и это было самым прекрасным ощущением в его жизни. Натаниэль лежал на полу, дрожа всем телом. Боль и удовольствие смешались в нем, создавая неповторимую пытку. Он не мог пошевелиться, не мог даже прикоснуться к себе. Он был полностью во власти Ичиро, полностью подчинен его воле. Ичиро стоял над ним, тяжело дыша. Его член все еще был твердым и пульсировал. Он посмотрел на Натаниэля, его глаза потемнели от страсти и жестокости. —Ты был великолепен, —прошептал он. —Ты был лучшим, кто у меня когда-либо был.— Парень ничего не ответил. Он просто лежал на полу, его тело все еще дрожало. Он не знал, что сказать, что сделать. Он был полностью во власти этого мужчины, полностью подчинен его воле. Ичиро и не нужен был его ответ, он и так прекрасно знал, что Натаниэль понимает, кому он принадлежит. Мужчина наклонился над телом парня. Сильные пальцы впились в шею Натаниэля, перекрывая доступ кислорода. Парень закашлялся, пытаясь вдохнуть, но воздуха не было. Его тело задрожало, слабое от недавнего удовольствия и от нехватки кислорода. Он попытался оторваться, но его руки, ослабленные от напряжения, не могли сопротивляться железной хватке Ичиро. В последний момент он собрал все оставшиеся силы и вцепился ногтями в кисть мужчины. Но его отчаянная попытка была бесполезной. Силы окончательно покинули парня, его глаза медленно закатились наверх, а тело обмякло, проваливаясь в черную бездну бессознания. Ичиро отпустил его шею, глядя на безвольное тело с холодным удовлетворением. Он почувствовал слабое дрожание в руке от когтей Натаниэля, но ему было все равно. Он уже победил.