Хара харах

      Айхан встретил его в аэропорту. Ринчин отчего-то боялся, что он не придёт или, что ещё хуже, отправит кого-нибудь другого – например, своего болтливого шофёра – встретить его и отвезти в отель. Он сам не знал, однако, почему такие мысли взбрели ему в голову. Особенно после всего, что они друг для друга сделали.       Возможно, проблема была в самом Ринчине. Как бы хорошо Айхан к нему не относился, он всё время ждал подвоха. Ринчин почему-то всегда был морально готов к тому, что в следующую секунду Айхан перестанет улыбаться, отстранится и скажет: “Ты скучный. Я не хочу больше с тобой общаться”. Пусть даже он уже давно понял, что Айхану совсем нехарактерны такие слова и тем более такая грубость и резкость. Пусть даже Айхан обнимал его крепче родных братьев, Ринчин всё время ждал, что скоро всё это закончится. Пусть даже Айхан никогда не позволял себе посмотреть в его сторону хоть с каким-нибудь намёком на осуждение или презрение, Ринчин живёт в ожидании того, что если не сегодня, то завтра, или на следующей неделе, или через год Айхан скажет: “Я больше не могу. С тобой слишком тяжело”.       Просто с другими это случалось довольно быстро, буквально в течение пары дней, если не часов. Ринчин не знал, что такого он говорил, чтобы даже Дугар кривил губы и стыдливо отворачивался, полностью игнорируя его (уже на протяжении нескольких лет). Ринчин и так редко открывал рот. За что ещё его можно так не любить?       Это не обида, нет. Это искреннее непонимание. Ринчин тщательно подбирал слова, подолгу раздумывал, прежде чем что-то сказать, но даже вроде как ещё терпящий его Соёл неизменно закатывал глаза и говорил: “Кто бы сомневался. От тебя другого и не ожидаешь”.       Чего? Чего “другого” не ожидаешь?       Ринчин в задумчивости почесал затылок, наблюдая за тем, как его багаж выплывает из недр аэропорта на ленту выдачи. Опять встал слишком далеко. Ладно, он не будет протискиваться сквозь толпу. Всё равно когда-нибудь багаж сам до него дойдёт…       Вместо этого он вновь украдкой обернулся на стеклянные двери, лаконично украшенные синими наклейками с якутскими узорами, в надежде разглядеть в толпе Айхана. Волнение скрутилось комом в животе и не давало спокойно выдохнуть. Он включил звук? Вдруг Айхан звонил, а он не услышал? Или хотя бы написал? Ринчин вновь смотрит на экран телефона, но там лишь сообщение оператора сотовой связи с дежурным пожеланием приятных путешествий по России. Сомнение тычет с насмешкой в висок, но Ринчин отмахивается от него, аккуратно стаскивая чемодан с ленты на кафельный пол. Он вновь оборачивается, однако в смешении одинаковых чёрных курток не видно Его.       Ладно, выйдет и разберётся…       Ринчин катит за собой небольшой чемодан, держа в другой руке телефон наготове. Если не Айхан, то с работы могут позвонить. Или Соёл напишет ему очередное возмущённое сообщение, и Ринчину опять придётся весь день думать над ответом, чтобы брат не расстроился и не перестал ему писать всю следующую неделю. Чей-то ребёнок устало кричит, заливаясь плачем, Ринчина беспардонно отталкивают в сторону, и он неловко пошатывается. Тревога норовит захлестнуть с головой, он вновь поднимает взгляд на стеклянные двери и чудом умудряется заметить, как кто-то, подпрыгивая, машет ему обеими руками из толпы.       Лица не видно, Айхан низкий, а Ринчин одного с ним роста – они друг друга бы и не разглядели. Уланов вообще не понимает, как Айхан умудрился его высмотреть.       Волнение, тем не менее, отступает, и он уже спокойно проходит к выходу, зная, что его там ждут. Он озирается по сторонам, взгляд цепляется то за кофейный киоск, то за маленькую книжную лавку, то за мутно-молочную синь зимы, ожидающей их за ещё одними дверями, пока наконец его вдруг не обнимают. Айхан выскочил откуда-то сбоку, чуть не опрокинул лёгкий чемодан Ринчина, едва не выбил из его рук телефон, но обнял крепко, порывисто, Ринчин сквозь плотную зимнюю куртку чувствует его хватку и охотно обнимает в ответ. Не так крепко, как хотелось бы. И в глаза ему, как назло, не заглянуть, Айхан уткнулся носом в искусственный мех, которым оторочен капюшон Ринчина.       – Привет!.. Ой, нет, – Айхан отстраняется, лицо его светится от счастья, – Орожо хайрлагты!       Он широко улыбается, и Ринчин не может сдержать смех.       – Һайн даа, Айхан.       На секунду в холодных голубых глазах мелькает сомнение.       – Я ведь правильно сказал? – он пытливо смотрит на него, и Ринчин усмехается.       – Да, всё правильно.       Улыбка вновь расцветает на его лице, и Айхан гордо вздёргивает подбородок, уперев руки в бока.       – Пойдём, не будем дорогу загораживать. Как долетел? – Айхан перехватывает его чемодан и свободной рукой берёт Ринчина под локоть.       – Хорошо. Ну, смотря что имеется в виду под “хорошо”... У нас разница между городами где-то три тысячи километров, а прямых рейсов до сих пор нет. Прилетел утром в Новосибирск, а потом ещё пересадку задержали… И выдачу багажа почти час ждал. Ты, кстати, давно тут? Не заждался?       – Не-а. Я знаю, что постоянно какие-то приколы с этими перелётами, поэтому приехал только двадцать минут назад.       – Вот хитрый.       – По этой же причине я всегда езжу к тебе на машине. Ну, почти…       Айхан усмехается и толкает входную дверь. Ринчин в спешке выходит вперёд, придерживая следующую дверь, и Айхан благодарно улыбается. На душе теплеет от его взгляда, но Ринчин одёргивает себя.       А он не слишком много наговорил? Вдруг Айхан подумает, что он жалуется? Вдруг Айхан решит, что он больше не хочет приезжать к нему?..       До этого всегда он гостил у Ринчина. Но не потому, что Уланов не хотел ездить в Якутск. Просто он первым пригласил его однажды в гости, и с тех пор они взяли за традицию: раз в пару месяцев Айхан приезжал к нему погостить на неделю или две, и по возможности каждый день они проводили вместе. В какой-то момент Айхан даже стал останавливаться не в отеле, а у Ринчина дома. На самом деле, он бы с самого начала предложил ему свободный диван у себя в гостиной, но подумал, что, возможно, Айхану будет неловко. Поэтому из приличия выждал три таких поездки, а затем совсем ненавязчиво, как бы между прочим, вскользь предложил “сэкономить деньги” и остаться ночевать у него.       Но для собственной поездки в Якутск забронировал номер в отеле. На всякий случай. Никто не обещал ему (а он и не требовал), что Айхан окажет такое же гостеприимство.       – Устал, да? – вопросительных интонаций в голосе Айхана почти нет.       Ринчин медлит с ответом, осторожно привыкая к сухому искрящемуся воздуху зимнего Якутска.       – Немного, – говорит он на выдохе.       – Ничего, сейчас приедем, чай попьём, в душ, если что, сходишь… Ты голодный? В самолёте хорошо накормили? Я всю неделю был занят, но дома есть суп, строганина, копчёный чир, запечёная печень… – Айхан ловит взгляд Ринчина и неуверенно продолжает, – …хлеб?       – Ты армию кормить собрался?       – Нет, ко мне на днях сестра приезжала.       Ринчин, чуть помявшись, садится на переднее сиденье.       – Слушай, а я не помешаю? – он откашливает скребущиеся в горле остатки изморози. – Я ведь правильно понял, что ты меня к себе хочешь отвезти?       – Даже если б Ыйдана́ была сейчас дома, не думаю, что ты бы ей сильно помешал. Ворчала бы при гостях меньше. Ей только повод дай меня отчитать… – Айхан тяжело вздыхает и блокирует двери. – У тебя чемодан очень лёгкий, а у меня в багажнике ничего, кроме канистры, нет… Будет там щас как сыр в масле кататься, не пугайся, если что-то громыхнёт.       – Хорошо.       В городе ещё темно. “Полярная ночь”, – мелькает в голове у Ринчина, когда свет высоких фонарей выхватывает из темноты руки Айхана в кожаных перчатках, придерживающие руль. Он украдкой бросает взгляд на его профиль и не сдерживает смущённой улыбки.       Ринчин сам не заметил, как успел соскучиться. Всего-то месяц не виделись, чуть ли не каждый день списывались, порой созванивались, но он чувствует, что ужасно соскучился. Почти сутки в полёте стоили этой уютной тишины в пропахшем можжевельником салоне машины Айхана.       Туймаада вдруг резко тормозит и протяжно сигналит. Ринчин вздрагивает, водитель тойоты перед ними сигналит в ответ не менее злобно, и они, наконец, выезжают с кольцевой.       – Пидарас, – процеживает Айхан, – Даже дальние фары не включил… Туман же, блять!       Уланов прыскает в кулак. Айхан бросает на него кроткий взгляд и тоже улыбается.       – Прости.       – Всё в порядке, – Ринчин похлопывает его по колену, – Не нервничай.       Он бы взял его за руку, но Айхан держится за руль. Правда, как только Ринчин отстраняется, Айхан незаметно стягивает перчатку с одной руки и стискивает его ладонь, наощупь схватившись случайно за рукав пуховика. Ринчин коротко выдыхает – сердце бьётся где-то в горле – и переплетает их пальцы. Уланов отворачивается к окну, чтобы сдержать эмоции, а Айхан непринуждённо спрашивает:       – Руки холодные. Замёрз? Прибавить печку?       – Не надо, – голос хриплый, Ринчин смущённо прокашливается, – И так хорошо.       – Ну, смотри. Мы почти приехали, сейчас нормально погреешься дома.       – Тем более.       Телефон Айхана вспыхивает, на маленькой панели дисплея, встроенного в машину, высвечивается незнакомый номер, и салон заполняет какая-то базовая музыка звонка.       – Возьмёшь трубку? – Айхан вскользь глядит на экран и продолжает следить за дорогой.       Ринчин без лишних слов принимает вызов. Из разговора Туймаады с каким-то мужчиной он понимает лишь редкие русские слова, проскальзывающие в их речи.       Родной язык Айхана как музыка. Ринчин откидывается на спинку сиденья, прикрывает глаза и аккуратно водит большим пальцем по костяшкам ладони Айхана. Тот лишь крепче стискивает его руку и держит деловой тон, продолжая обсуждать какие-то дела.       Всё-таки Ринчин устал. Очень.       Веки тяжелеют, он сдерживает зевок и погружается в дрёму, убаюканный мелодичным голосом Айхана.

***

      Просыпается Ринчин от того, что Туймаада мягко трясёт его за плечо и ласково зовёт по имени.       – Ринчиноо, күнээ, я бы тебя на руках донёс, но в куртке ты широкий, мы не поместимся в калитку.       – Прости… Заснул, – Уланов протирает глаза и выскакивает на улицу, не сразу заметив, как шапка слетела с головы прямо в капюшон.       Холод впивается в уши, лохматую макушку и раскрасневшиеся от тепла машины щёки. Ринчин спешно нахлобучивает шапку, натягивает капюшон и растерянно озирается по сторонам, пытаясь понять, где он находится.       Кажется, они где-то во дворах. Ринчин видит белую дорогу, высокий тёмный забор из металлического настила, а дальше – только туман. Следы от машин на снегу выплывают из молочного воздуха и теряются чуть дальше, спрятанные под покровом зимы. Он ведёт взглядом справа налево, рассматривая серовато-сизый след дороги, сливающийся с густым туманом.       Айхан смеётся, захлопывая водительскую дверцу, и открывает железную калитку.       – Заходи пока, я чемодан занесу.       – Баярлаа, – всё ещё не совсем осознавая себя говорит Ринчин, молча проходя во двор.       Он словно в прострации плетётся вперёд, всё время оборачиваясь, ожидая, когда Айхан пойдёт за ним. Наконец, тот хлопает калиткой – с железного забора сыпется снег – и бежит к Ринчину, держа в одной руке его чемодан.       – Пойдём, хотой, скоро все уши себе отморозишь, – Айхан хватает его за предплечье и тянет за собой. – Шапку криво надел. Ты хоть в какой обуви?       Туймаада смотрит вниз и довольно хохочет.       – Унты! Красавчик.       – А как ещё…       Ринчин подавляет зевок, еле вдыхая в лёгкие колючий зимний воздух.       – Погоди, это случайно не те, которые я тебе подарил?       – Конечно. В Якутию только в настоящих якутских унтах. А ещё свои я случайно порвал.       Айхан досадливо усмехается, отпирая входную дверь и пропуская Ринчина вперёд.       – Интересно, как ты умудрился…       – Ничего интересного, на самом деле. Мы с Соёлом поспорили, кто дальше пнёт ком снега, и я случайно вместо снега пнул со всей дури по… как их там… Есть же эти каменные круглые штуки, которые иногда в парке стоят?       Айхан задумывается на секунду, внимательным взглядом скользя по Ринчину.       – …Чтоб машины не проезжали?       – Вроде, и не только, – Уланов плюхается на маленькую скамью у входа и стягивает унты, расшитые лаконичным белым бисером на билэ.       – Когда это вы успели с ним поспорить?       – Да в Москве… Встретились в постпредстве, пообедали вместе в сквере рядом, и вот...       – А зачем ты в Москву в унтах полетел?       – Спешил, не успел переобуться. Кстати, наверное, поэтому они и порвались…       – Точно из-за этого. Сам-знаешь-кто свои дороги солью посыпает, а в этом году у него там столько снега навалило и так быстро всё таяло, что твоим унтам в любом случае была бы хана, даже если б ты ими не пинал что попало…       Ринчин смеётся и, не сдержавшись, громко зевает.       – О-о-о, оҕом сыыһа, сылайбытыын!.. – Айхан помогает ему снять куртку. – В душ пойдёшь? Есть хочешь? Или сразу спать?       – От чая и душа не откажусь, а есть не хочу… – Ринчин вновь протирает глаза, позволяя Айхану снять с него шарф и криво надетую шапку.       – Забегался на работе?       – Не больше тебя.       Уланов не замечает, как губы вновь растягиваются в улыбке.       – Не сказал бы. Твой город побольше моего будет.       Туймаада скорее по привычке аккуратно приглаживает чужие волосы, поправляет сбившийся воротник шерстяной кофты, и ненавязчиво кладёт руки на плечи Ринчина.       Тот тепло улыбается, и Айхан сдерживает порыв крепко обнять его и прижать ближе к себе. Вместо этого он прокашливается, непринуждённо улыбается и тараторит:       – Оҕом сыыһа, тогда сходи сначала умойся, а я чай поставлю. Есть сменная одежда? Хотя ладно, потом чемодан разберём, возьмёшь мою… Сейчас покажу тебе, где полотенца, и принесу домашнюю одежду.       – Баярлаа… - в который раз благодарит его Ринчин, медленно моргая.       – Да не за что, күнүм оҕото, главное не усни там в ванной.       – Постараюсь.

***

      Со второго этажа, из окна домашнего кабинета Айхана, видно туманную даль Чочур Мыраан. Где-то там, между заснеженных холмов и невысоких гор, лентой вьётся асфальтированный меньше века назад тракт, ведущий к берегам Вилюя. Ринчин всматривается в молочную белизну, скользя взглядом по ярким огням ГРЭС-2, красующейся на самой верхушке Мыраана, и высматривает редкие тёмные точки машин, въезжающих вверх на гору.       Он облокачивается на деревянный подоконник и бездумно скользит ладонью по радиатору. Руки мёрзнут. Уланов ёжится, кутаясь в белый свитер Айхана и крепче прижимая к шее мягкий, пушистый ворот.       Чемодан с вещами всё ещё стоит внизу, он даже чехол не снял. Айхан уехал на работу, и лицо его выражало неподдельное разочарование – оставлять Ринчина одного он не хотел. Уланов усмехается, вспоминая, как тот забавно хмурил брови и с ворчанием натягивал унты поверх болониевых штанов.       – Единственный минус иметь такой маленький, компактный город – на каждый, даже самый незначительный, вызов приходится выезжать вместе со всеми. Особенно, если где-то в частном секторе трубы прорвало.       Туймаада говорил всё это, тщательно упаковываясь в шерстяную серую кофту поверх домашней футболки, поправляя подтяжки штанов и втискиваясь в плотную арктическую куртку.       – Шарф забыл, – сказал Ринчин, поманив его к себе рукой.       Айхан наклонился и позволил ему укутать себя в синий добротный кашемировый шарф. “Явно Сэнгээ подарил”, – подумал про себя Ринчин и едва не закатил глаза.       От Айхана это не скрылось.       – Всё хорошо?       В голосе его сквозила лёгкая тревога.       – Прости, что так вышло, я обязательно заглажу вину… Хочешь привезу что-нибудь из города?       – Всё в порядке. Я просто устал, – отмахивается Ринчин и не пытается натянуть улыбку.       Айхан смотрит на него подозрительно, держа в руках соболиную шапку.       – Иди уже! – Ринчин не сдерживается и улыбается – серьёзный взгляд Туймаады он совершенно не мог воспринимать всерьёз, – У тебя там трубы прорвало.       Айхан медлит ещё секунду, а затем, не сводя с него взгляда, нахлобучивает небрежно шапку и открывает засов.       – Ничего по дому не делай, отдыхай! Я заварил тебе сегодня утром свежий зелёный чай, в холодильнике молоко, суп, соль в шкафчике справа от плиты. Захочешь чего-нибудь – позвони.       – Строганину.       – Это я тебе сам настрогаю, когда приеду. На улице уже лежит чир.       – Здорово… – Ринчин зевает и уже протягивает руку, чтобы запереть за Айханом дверь, как тот вдруг оборачивается и молча смотрит на него.       Но это не тот же взгляд, что прежде. Уланов моментально считывает его и уже сам чувствует, будто должен что-то сделать. Что именно – он, наверное, даже знает и сам этого хочет. Однако не решается.       Туймаада лишь тактично улыбается и шутливым тоном говорит напоследок:       – Незнакомцам дверь не открывай!       – Обязательно, – отвечает с неловкой улыбкой Ринчин и наконец закрывает за Айханом засов.       В окно прихожей видно, как тот, обогнув террасу, бежит к калитке, и сквозь сосновые стены деревянного дома слышен скрип снега под его лёгкими шагами. Ринчин проводит его взглядом, чувствуя отчего-то пустоту на душе.       Он отвлекается от своих мыслей, чуть тряхнув головой.       На часах уже обед, а на подоконнике совсем остыл чай. Уланов протирает заслезившиеся от белизны туманной зимы глаза и берёт чашку в руки, немного отпивая.       От Айхана мысли постепенно вернулись к снежным хребтам Чочур Мыран. Ринчин скользит взглядом вверх, на небо, но его не видно – лишь серо-белая муть, сливающаяся с густым воздухом в одну общую массу. Отчего-то в голову лезут воспоминания из детства. Уланов через силу проглатывает остатки едва тёплого солёного чая и продолжает следить за неживой белизной, просочившейся в разум голосом Дугара:       – ...Там нет солнца и луны, там нет звёзд и неба, там нет земли и тайги, нет степей и долин.       Маленький Ринчин выронил из ладошки шагайшку, вперившись взглядом в ястребиные глаза брата. Где-то под боком испуганно съёжилась Сэсэг, вцепившись крепко ручонками в пояс его одежд.       – Безграничная пустыня, закованная в льды и окутанная снегами. Там нет жизни и света. Только холод и мгла.       Сэсэг что-то промямлила, и Ринчин скорее по привычке пригладил её шелковистые медные косички, не отводя взгляда от брата.       – Только смерть.       Дугар шумно выдохнул и встал с настила, подбрасывая поленья в очаг. Сэсэг совсем притихла, и Ринчин, словно очнувшись от транса, заботливо похлопал её по спинке. Сестра подняла на него глаза, полные слёз, и громко шмыгнула.       – Отчего так, ахай?       Дугар едва заметно вздрогнул и застыл.       Пламя очага отражалось от стен юрты, заковав его фигуру в ореол золотистого света. Ринчин не видел, но знал, что янтарь его глаз горел чистым золотом в тепле огня. Мазки света плясали в его каштановых волосах, высветляя их в медь кос Сэсэг.       Ахай никогда не заплетал себе косу, как другие мужчины их рода. И не позволял Ринчину ни отращивать, ни заплетать волосы. Уже позже, став более самостоятельным и начав жить отдельно, Ринчин втайне отрастил волосы, но тоже не стал их заплетать – последовал примеру старшего брата. В первую их встречу после недолгой разлуки Дугар был очень недоволен и лишь презрительно бросил ему: "Как девчонка. Всех женихов у Сэсэг отобьёшь".       Ринчину было немного обидно, но скорее всё равно. Дугар-то свои волосы почему-то не отрезал, хотя тоже выглядел, как девчонка. Разве что уродливая, в отличие от Ринчина.       А в тот зимний вечер, когда маленькая Сэсэг отвлеклась на шагайшки и перестала хныкать, Дугар всё же вполголоса ответил:       – Потому что это Царство Мёртвых.       Ринчин проследил за тем, чтобы Сэсэг не вслушивалась в их разговор и спросил:       – А откуда ты это знаешь?       Дугар вновь надолго замолчал.       – Ты там был? – аккуратно спросил Ринчин, пытаясь считать чувства брата по его застывшему лицу.       Он никак не мог понять, что за эмоция сковала его губы и отпечаталась в широко распахнутых глазах.       – ...Нет, не был, – наконец ответил Дугар, но Ринчин понял, что он врёт.       Однако терпеливо ждал той правды, которую брат хотел ему преподнести.       – Мне рассказал мой ахай.       Ринчин удивился, но не потому, что старше Дугара среди воплощений его народа больше никого не было, а потому, что он, кажется, не врал.       – Правда? А где же он? – в этот раз Ринчин тактично притворился неумным – возраст пока позволял.       Теперь Дугар с ответом медлить не стал.       – Его убили.       Ринчин вздрогнул. Сэсэг незамедлительно подняла на него взгляд, отвлёкшись от своей незамысловатой игры.       – Его убило чудище из Царства Мёртвых.       – Хватит! Не хочу слушать! Ты пугаешь ахайшку! – Сэсэг сначала зажала себе ушки, затем потянулась к Ринчину и крепко стиснула рукав его дэгэла. – Дугар-ахай, хватит! Хватит, хватит, хватит! Убэштэй!       – Ты откуда такие слова знаешь? – маска Дугара дала трещину, и он с привычным возмущением оглядел сестру. – Кто тебя научил?       – Сама выучила! – Сэсэг вскочила и топнула ножкой, продолжая держать Ринчина за рукав. – Убэштэй!       – Ах ты…       Дугар поднял сестру на руки и закружил в воздухе.       – Несносная девчонка!       Сэсэг вначале возмущённо что-то булькала, но вскоре восторженно захохотала, раскинув руки в стороны.       Ринчин невольно улыбнулся и пригладил смятый рукав одежд. Дугар вновь уселся рядом, забавно ссутулившись – подростковая неловкость в теле ещё не ушла, но ростом и размахом плеч он уже ничем не отличался от взрослых мужчин. Он наклонился к Ринчину, уткнулся носом ему в макушку и глубоко вздохнул. Сэсэг удобнее устроилась у старшего на коленях и принялась играть с его волосами.       – Прости, если напугал, Ринчиноо.       Ринчин замотал головой.       – Всё хорошо.       – Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Я один, а вас у меня много. Ты второй по старшинству, и, если что, да не приведи Тэнгэри, ты станешь главой семьи.       – А как же Кяхта?       – Баяма – женщина, и живёт от нас далеко. Ты – единственный мужчина, кроме меня. Именно ты станешь полноправным главой семьи, если меня не станет.       – Не говори так…       – Не мямли, Ринчин, – голос Дугара стал противно строгим.       Ринчин бы скривился, но сдержался, и вместо этого взял брата за руку. Тот смягчился, но виду почти не подал:       – Ты должен знать, кто нам друг, а кто враг. Мой ахай с детства учил меня не доверять тем, кто нашего доверия не заслуживает.       До Ринчина запоздало дошло.       – Северное чудище – наш враг?       Дугар кивнул. Сэсэг наблюдала за братьями, больше внимания обращая, всё же, к задумчивому Ринчину.       – А Няахуул?..       Дугар помрачнел, и Ринчин в этот момент понял, что за эмоция застыла тогда на его лице.       – Он – в первую очередь.       Страх.       Ринчин ещё никогда не видел страха в глазах старшего брата.       – Но мы не можем его одолеть. Не тогда, когда у его ног верно и покорно сидит северное чудище.       Ринчин вздрогнул и выронил из рук стакан – грохот железной калитки снаружи вырвал его из воспоминаний так же резко, как он в них погрузился. К счастью, деревянный пол смягчил падение, и с чашкой ничего не случилось. Ринчин поднял её с пола и заспешил вниз, встретить Айхана.       – Как там трубы?       – Пиздец, – на выдохе сказал Айхан, отбросив шапку на скамью рядом со входной дверью.       Ринчин усмехнулся.       – Весьма исчерпывающе.       – Да это полная хуйня! – Туймаада экспрессивно отстегнул липучки зимней куртки одним отточенным движением. – Эти долбоёбы выкрутили печки на полную катушку и сидели удивлялись, хули они не греют вообще! Нет чтобы блять отключить печь и сходить проверить, почему вода не нагревается. Сидят глазами хлопают типа ни черта не вдупляют! Взрослые сука мужики! Лбы! У всех жёны и дети!       – Это ты про жителей частного сектора?..       – Да!       Ринчин в раздумьях почесал затылок.       Что ему на это ответить?       – ...Чай будешь?       Айхан отставил на этажерку унты и, не оборачиваясь, ответил:       – Махтал, буду. Чёрный. И коньяка мне туда три чайной ложки плесни, пожалуйста, под раковиной на кухне стоит.       – Это которая кыргызская? – спросил Ринчин, уже прошаркав на кухню.       Коньяков у Айхана под раковиной была неисчислимая армия, но Уланов не стал это комментировать и лишь озвучил название той, что стояла ближе всех к дверце.       – Да, спасибо!       Проблемы Айхана с алкоголем Ринчин старался пока не поднимать. Радовало только то, что он сейчас попросил налить всего три ложки и в чай, а не полстакана чистого коньяка.       Какое-то время Ринчин не говорил про это, потому что считал, что это не его дело. Сам-то он тоже никак не святой – в девяностые из-за ломки умудрился скрутить махорку из дикой конопли (в темноте он этого не понял), и даже не одну, а целую пачку. После первой самокрутки отчего-то решил, что дело не в траве, а в том, что он просто долго не курил – оттого и было так хорошо. Так всю неделю и провёл в опьяняющей прострации, не понимая, отчего все проблемы вдруг исчезли.       Когда же они с Айханом только начали общаться, тот тщательно скрывал свою зависимость и на личные встречи приходил более-менее трезвый. По крайней мере, вдрызг пьяным Ринчин не видел его где-то год или полтора.       А потом случился отвратительный новый год, который Уланов планировал провести не дома и в злом одиночестве – они впервые с братьями сильно поссорились и ещё долго не разговаривали после этого. Ко всему прочему прибавились сверхурочные от столицы, и 31-е декабря Ринчин встретил в отеле в Москве, неловко утешая рыдающего над толчком Айхана, которого он случайно нашёл на первом этаже в ресторане – вусмерть пьяного и готового влезть в драку.       Он честно не знал, что они остановились в одном отеле. Хотя можно было и догадаться, они оба всегда останавливались в одном и том же небезызвестном отеле на Красной Площади. Просто на тот момент они общались не так часто и не так близко, чтобы согласовывать поездки в столицу. В итоге он отвёл Айхана к себе в номер, долго уговаривая его не возвращаться в ресторан “бить морду этому ебучему нацисту” – охраннику, которого, справедливости ради, быстро и тихо уволили вскоре после скандала. В конце концов Айхан расклеился, и словесная злобная тирада перетекла в рыдания, изредка прерываемые непереводимым набором русско-якутских фраз. Ринчин понял, что Айхан и так не соображает и ничего не понимает, и сам перешёл на бурятский, повторяя почти одни и те же слова: “Һанаагаа бү зобоогоо", "Урмаа бү xуxараа", "Бүxэ юумэ һайxан болоно". На удивление, сработало это эффективнее, чем предыдущие его вполне логические увещевания на русском, и вскоре Айхан, облегчив желудок и умывшись под руководством Уланова, уснул, крепко обняв Ринчина. Почему-то именно тогда, массируя чужую макушку и слушая неровное, сбитое плачем дыхание, Ринчин почувствовал себя как никогда нужным.       Странно всё это как-то вышло. Когда Айхан только-только успокоился, Ринчин сходил к нему в номер, принёс сменную одежду и помог ему снять мятый пиджак и надеть привычный повседневный свитер. Затем укрыл его пледом, и в очередной раз сказал:       – Всё хорошо, – когда Айхан опять принялся стыдливо извиняться.       – Ужасно вышло, – Туймаада шмыгнул носом и прижал ладонь ко лбу.       – Тебе плохо?       – Очень.       Ринчин помедлил, немного подумал, а затем всё же помог ему сесть, сам сел рядом и аккуратно обнял Айхана, уложив его голову себе на плечо.       – Так лучше?       Айхан вновь всхлипнул, и Ринчин уже менее неловко похлопал его по плечу, успокаивая.       – Ничего страшного, с кем не бывает.       – С тобой не бывает, – почти обиженно пробубнил Айхан. – Ты вообще походу со всех сторон и во всех… смыслах идеальный.       – Ты просто плохо… Нет, – Уланов передумал разбрасываться такими словами, почувствовав, как Айхана вновь затрясло, – Я просто лучше шифруюсь.       – Не ври мне во благо!       – Я не вру, – Ринчин сжал его в объятиях, – Я тебе никогда не врал. Даже не так, я всегда говорил тебе правду, Айхан.       Туймаада вновь шмыгнул носом, и Ринчин подал ему салфетку. Айхан звонко высморкался и смущённо ответил:       – И я тебе.       Они ненадолго замолчали.       – Ненавижу Московского.       – Весьма неожиданно, – Ринчин искренне засмеялся, продолжив поглаживать плечи Айхана.       – Пиздец он тварь.       – Согласен.       – Он мерзкий и стрёмный.       – И старый.       – Я старше!       – Тогда забудь, – Ринчин в уме отсчитал всего 382 года от даты основания Якутска, но не стал спорить. Наверное, Айхану виднее, сколько лет он живёт.       – Вот бы он был как ты, Ринчин.       Уланову показалось, что он ослышался.       Но слова продолжали звенеть в ушах, и ему очень захотелось если не ударить, то хотя бы оттолкнуть Айхана.       – Вот бы все были как ты, Ринчин.       Он, ещё не совсем понимая, что вообще несёт Айхан, продолжил молчать.       – Многие так долго и так бессмысленно живут… Ты младше меня, младше того пидора, младше большинства из нас… А такой… – Айхан икнул и устало зарылся носом в плечо Ринчина, – …Мудрый. Ты молодец. Я тобой восхищаюсь.       Всё же алкоголь давал о себе знать.       Ринчин выдохнул, наконец, понимая, что хотел сказать Айхан. Злость отступила, и он наобум пробормотал:       – Главное, чтобы ты был счастлив.       Наверное, Айхан этого не услышал, потому что уже уснул. Ну и ладно. Всё равно они оба ляпнули полную херню.       И несмотря на эти пару секунд стресса, Ринчин, кажется, впервые в жизни почувствовал себя умиротворённо.       Скорее всего, роль сыграло то, что он был в ссоре с братьями и ни о чём другом тогда думать не мог. А тут так удобно подвернулся совершенно разбитый Айхан, с которым Ринчин давно хотел подружиться, и отвлёк его от собственных проблем, позволив ему выручить себя. Уланов не хотел считать, что по-настоящему сблизились они из-за того, что стыканулись травмами, но, видимо, так оно и вышло.       Однако сейчас, сидя у Айхана на кухне и вполуха слушая его очередную гневную тираду, Ринчин ни о чём не жалел. Его первоначальные надежды оправдались, и Туймаада действительно оказался хорошим другом. А после того, как Ринчин проиграл ему пари и впервые после долгого перерыва выпил, а утром очнулся, совершенно ничего не помня о прошлой ночи, лишь по одному лицу Айхана догадавшись, что лучше и не вспоминать, про себя решил, что они квиты. Да и пил Туймаада сейчас значительно меньше. И Московского поносил основательно, по пунктам, как любил это делать Дугар, приправляя при этом свой монолог крепкими словами, какие неизменно проскальзывали в запасе Соёла.       – А у тебя что?       Ринчин встряхнулся.       – Так тебя часа четыре не было. У меня пока ничего.       – Ешь чир, растает.       – Ем.       Айхан отпил чай из своего кривого глиняного стакана, не менее криво подписанного синей акриловой краской: “Амматтан”.       – Надо было всё-таки пять ложек…       – А зачем ты вообще коньяк с чаем пьёшь? Почему не в стопке?       – Я их смешиваю, чтоб быстрее отогреться.       Ринчин удивлённо вскинул брови.       – Правда? Помогает?       – Очень.       – А можно мне?       – Нет, нет! Не стоит! Лучше покури…       Лицо Айхана выражало чистейший ужас. Он медленно отодвинулся от стола прямо на стуле, держа чашку в руках.       – Прямо тут?.. Дом же деревянный, запах осядет…       – Ну и что. Зато будет пахнуть тобой.       Ринчин чуть не подавился и смущённо прокашлялся, отложив полоску строганины на тарелку. Айхан запоздало понял, что именно только что сказал, и густо покраснел, фальшиво закашлявшись вслед за Улановым.       – Я хотел сказать, мне нравится запах твоих трав… Они не пахнут, как обычные сигары и тем более сигареты. Кури, сколько хочешь.       – Хорошо, спасибо?..       – Да глупости. Но, если сильно хочешь, выйди на балкон. Только оденься потеплее, не ходи вот так…       – Я как приехал никак согреться не могу, я сейчас ни за что на улицу не выйду.       – Неудивительно, у нас почти минус пятьдесят. Я могу прибавить печку, подожди.       Айхан встал из-за стола, отставив кружку. Но затем, чуть поколебавшись, взял её с собой и направился куда-то вглубь дома, минуя гостиную и прачечную. Ринчин услышал только звук открывающегося замка, неясный грохот и сдавленные ругательства на якутском.       “Опять, наверное, об что-то споткнулся”, – подумал он, собирая свою складную трубку. Айхан вскоре вернулся, но без чашки.       – А стакан?       – Блять! Забыл, – Туймаада прошаркал обратно в темноту.       Ринчин сдержал усмешку и стал неторопливо набивать трубку травами из привязанного к шее мешочка.       – Ты в заварку что-то добавил, да? – поймав непонятливый взгляд только вернувшегося Айхана, Ринчин дополнил, – В зелёный чай.       – А, да! Чабрец.       – Я почувствовал.       Ринчин щёлкнул дешёвой пластиковой зажигалкой – газовую он с собой не возил.       – Не нравится?       – Напротив.       Ринчин затянулся и медленно выдохнул сизый дым. Айхан сел в этот раз рядом и вытянул ноги на соседний стул.       – Ты чем-то комнаты окуривал? Я просто как приехал почувствовал знакомый запах…       – Да, Ыйдана всегда, как не погостит, можжевельник в ручном камельке жжёт. Я тоже периодически.       Ринчин кивнул.       – Мне нравится этот запах. Напоминает детство.       – Правда?       – Ага. Дугар раньше часто жёг можжевельник, багульник или чабрец. И чай с чабрецом заваривал. Соёла от него в какой-то момент тошнить стало.       – От чего Соёла не тошнит… – Айхан спрятал усмешку в стакане, делая большой глоток.       – Действительно.       Ринчин улыбнулся в ответ и снова затянулся.       Настенные кухонные часы лениво потряхивали секундной стрелкой, застыв на без десяти двух.       – Давно сломаны?       – Как повесил, так и стоят. Там на микроволновке цифровые если что есть, но это таймер, поидее…       – А чего не починишь?       Айхан пожал плечами.       – Чиню, потом опять ломаются. В квартире в городе тоже стоят, их я даже чинить не пытался…       – У меня так с лампами, – Ринчин медленно выдохнул – дым постепенно двигался по комнате, просачиваясь дальше в дом, – Думал, в проводке дело, но нет – всё исправно. Какие лампы ни прикручу, на кухне всё равно свет моргает.       – То есть, логически, если мы вдруг съедемся, у нас либо всё починится, либо сломается окончательно.       Ринчин засмеялся.       – Будем жить в темноте и не зная точного времени.       – Да и похуй, – Айхан потянулся и прохрустел спиной, – Время – социальный конструкт.       – Действительно, – Ринчин кашлянул. – И спать раньше ложиться будем без света. Тебе не помешало бы восстановить график.       – С моим нынешним расписанием и капризами Московского легче вообще не спать.       – Да ну…       – Палки гну.       Уланов лениво ткнул Айхана локтём в бок.       Туймаада вдруг встрепенулся и сияющими глазами уставился в пустоту. Ринчин терпеливо выждал, когда тот сформулирует мысли в слова и продолжил курить, внимательно наблюдая за его реакцией.       – Ты не хочешь суши?       – Я только что чира наелся.       Айхан поник, и Ринчин уступчиво добавил:       – Но если ты хочешь, то давай закажем.       – Нет, так не пойдёт… А пиццу?       Ринчин прислушался к себе.       – С двойным сыром и цыплёнком.       – И соусом барбекью…       – И халапеньо.       – Халапеньо! – Айхан всплеснул руками от восторга. – Ты сильно устал?       – Ну… Такое. Покурил и легче стало.       – Хочешь погулять?       Уланов глянул на не зашторенное окно, за которым уже синела полярная ночь.       – ...Сейчас?       – У меня хуёво работает доставка, а сейчас ночь, тем более ничего не привезут. Зато можно самим сходить за пиццей, есть круглосуточные филиалы.       – “Сходить”?       Айхан поджал губы, стараясь сдержать улыбку.       – Не шути так, пожалуйста, и скажи, что мы поедем на машине…       – Бензин дорого стоит и её придётся оставить заведённой, чтоб не замёрзла! А перед этим прогревать! Я ж только в гараж загнал…       – Айхан, я не пойду пешком, так ещё и с тракта.       Туймаада тяжело выдохнул и подпёр челюсть ладонью, уставившись в свой пустой стакан.       – Как насчёт такого: мы доедем до пиццерии на такси, погуляем, и домой поедем тоже на такси.       – Пойдёт.       – Ура-а!       Айхан вскочил из-за стола и бросился в прихожую, а оттуда – на лестницу, ведущую на второй этаж. Ринчин засмеялся и принялся чистить трубку, прислушиваясь к шуршанию и топоту наверху.       Иногда Айхан напоминал ему ребёнка. Особенно когда с таким восторгом предлагал ему идеи для совместного времяпрепровождения. Ринчин невольно вспоминал ещё совсем маленькую Сэсэг, уговаривавшую сходить с ней до речки или в лес. Её не останавливали увещевания Ринчина о том, что Дугар не разрешает им гулять одним, так ещё и уходить так далеко – в конце концов Сэсэг, зло сопя, топала к реке одна, а Ринчин, не вынеся вида её крохотной фигурки на горизонте, бежал вслед. Тонуть так вместе.       – На-ка вот, возьми, – Айхан спустился с чёрной кучей вещей. – А то замёрзнешь и носоглотку обожжёшь.       Перспективы, описываемые им, повергали Уланова если не в ужас, то в ленивую тягучую тоску. Он не хотел повторять, что не очень хочет гулять, потому что пицца сейчас звучала привлекательнее, чем стоящий в холодильнике суп. Отчего-то после долгих перелётов ему совсем не хотелось есть чего-то привычного и полезного. Да и он только приехал, а прогулка по ночному и очень зимнему Якутску – наверняка идеальная затея для первого впечатления. В том, что оно будет неизгладимым, Ринчин не сомневался.       Правда, не рассчитывал, что настолько. Туман не сходил весь день и, как деловито, с видом знатока убеждал их таксист, не сойдёт ещё неделю, а может и две. В правдивости его слов Ринчин убедился, когда глянул на Айхана, и тот лишь коротко кивнул и показал два пальца. Две недели…       – Остановите здесь! – вдруг воскликнул Туймаада, и водитель заехал куда-то во дворы.       Ринчин непонятливо огляделся.       – Пойдём, – шепнул ему Айхан. – Спасибо, до свидания! Перевод дошёл?       – Да, всё хорошо. До свидания. А вам добро пожаловать! – таксист, кряхтя, обернулся и дружелюбно пожал руку Ринчина в перчатке напоследок, несмотря на явно стеснявший его движения пуховик.       Машина неспешно уехала. Уланов поправил маску на лице, затянул тесёмки капюшона и сказал:       – Выглядим, как головары.       Айхан расхохотался.       – Или мамбеты. Или любой другой прохожий в это время года.       – Зачем мы во дворах остановились?       – Чтоб ты к холоду привык.       “Спасибо, бля”, – подумал про себя Ринчин, жалея о том, что согласился на эту авантюру.       Больше говорить не хотелось. Айхан же трещал без умолку, а лютый мороз его не останавливал. Ринчин совершенно не понимал, как он терпит боль в горле и лёгких. Нос отмёрз почти сразу, несмотря на то что Айхан укутал его в плотную маску, шарф и собственную запасную ушанку с лисьим мехом. Уланов еле дышал, а Айхан мало того, что шёл быстрее, так ещё и умудрялся ему что-то подробно рассказывать, активно жестикулируя.       – А это наш республиканский лицей… Вот прямо напротив спорткомплекса. В принципе, самые яркие достопримечательности.       Айхан обернулся.       – Ну и Ленин на площади целый. Не только голова.       – Когда ж ты от меня с этим… Лениным… отстанешь, – на выдохе прошелестел Ринчин, стараясь не вдыхать ртом воздух.       Туймаада засмеялся.       – Не переживай, мы почти пришли!       “Бурхан…”, – прозвучало в голове отчего-то голосом Сэнгээ. Уланов почти взбежал по лестнице вверх и шмыгнул вслед за Айханом в тёплое помещение.       Пока тот активно общался с кассиром и что-то ему объяснял насчёт заказа, Ринчин пытался почувствовать свои конечности. Если утром было холодно, то ночью в Якутске было… пиздец как холодно. Ринчин наощупь уселся на какой-то стул и, как пластиковая кукла, застыл, оттопырив руки и ноги. Айхан очень скоро вернулся к нему и незамедлительно расхохотался, принявшись обтирать ему плечи, предварительно вытряхнув его из пуховика.       – Гулять не будем? Сразу домой?       Ринчин окоченевшими пальцами стянул маску и посмотрел на раскрасневшегося от мороза Айхана. Тот теперь присел на корточки и терпеливо массировал ему голени, словно ничего и никого вокруг не существовало – унты Ринчина были аккуратно отставлены в сторону, а на удивление тёплые руки Туймаады мягко касались обмёрзших ног под ватниками.       – Нет, - слова вырвались сами собой, – Погуляем. Ты мне что-то хотел показать?       – Да, но это может подождать до завтра.       – Думаю, есть причина, по которой ты решил показать мне город сейчас, а не утром.       Айхан поднял на него взгляд и улыбнулся.       – Завтра выходной, людей будет много.       – В такую погоду?..       – В любую. Тем более в такую, я бы даже сказал.       Ринчин улыбнулся в ответ.       – Тогда точно погуляем.       – Ну, смотри. Только если замёрзнешь, сразу скажи, домой поедем. Надо было тебе лицо медвежьим жиром намазать…       Ринчин ощупал чуть горящие щёки.       – Зачем?       – Холодный ожог мог получить. Ну, ничего, у меня вроде во внутреннем кармане детский крем есть, перед выходом намажешься.       – Да ладно, чего-…       – И руки смажь. Совсем окоченели.       Ладони Айхана выскользнули из-под штанин Ринчина, и он невесомо провёл кончиками пальцев по его красным костяшкам.       – Обветрятся ещё.       Он как ни в чём не бывало встал и ушёл за заказом, предварительно придвинув унты ближе к Ринчину. Уланов спешно натянул обувь, чувствуя, как лицо краснеет ещё пуще прежнего.       Айхан поставил перед ним высокий картонный стаканчик.       – Чай. Только чёрный с лимоном, чтоб не болел.       – Спасибо…       – Осторожно, горячо.       Ринчин хотел было сказать, что он уже не маленький и сам разберётся, но отчего-то казалось, что прозвучит это очень грубо. Айхан не Дугар. Айхан не считает себя умнее и мудрее Ринчина, и не навязывает ему своё собственное, "единственно правильное" мнение. И забота его была искренняя, чистая, Ринчин замечал это в мелочах: например, сейчас, когда Айхан открыл ему крышку стакана, когда сам разрезал пиццу тоненьким пластиковым ножиком на кусочки поменьше – как Ринчин любит; когда после первого же куска спросил, всё ли ему нравится и не хочется ли чего-нибудь ещё. И Уланов слегка капризно кивнул, попросив принести соуса. Почему-то так тепло стало на душе от того, что Айхан охотно встал и ушёл докупать ему две упаковки сырного, а на кассе, пока ожидал замешкавшегося кассира, покривлялся Ринчину, вызвав у него невольную глупую улыбку.       Ринчину нравилось это внимание. Наверное, ему оно даже льстило. Чувствовать заботу в ответ – не удушливую и контролирующую, не детскую и неловкую, а от того, кто был ему равен, было до неприличия приятно.       Сначала, после того инцидента в отеле, Ринчин решил, что снова будет играть в спасателя, как с братьями, и решился сделать первый шаг. Когда Айхан к третьему числу января оклемался, Уланов позвал его прогуляться по новогодней Москве. Развеяться. Туймаада тогда был вялым и уставшим, и Ринчин почти всю прогулку вёл его за собой, внимательно наблюдая за тем, чтоб ему не было неудобно. Напоил малоградусным глинтвейном на площади, привёл его в тихий ресторан бурят-монгольской кухни подальше от туристического центра, накормил за свой счёт, а потом проводил до дверей номера, убедившись в том, что он точно зашёл внутрь, умылся и улёгся спать. Айхан не дерзил и не воротил нос от его заботы, как Дугар, и не язвил и не ворчал, как Соёл – молчаливо всё принимал, одним взглядом и беззвучным бормотанием благодаря в ответ. Ринчину, казалось, и этого было достаточно. Он слишком привык постоянно заботиться о ком-то, а когда братья отдалились, Ринчин почувствовал, что ему некуда девать своё внимание и любовь. Единственные, кто этого, по его мнению, заслуживал, отвернулись от него. Он и так редко виделся с близкими, а после двухтысячных и вовсе стал встречаться с ними, если повезёт, раз в год. И каждое семейное застолье проходило в напряжённых беседах, колких фразах, балансирующих на лезвии ножа, и обиженных, мрачных взглядах. А друзей у Ринчина почти не было. Как почти… Не было. С Судуром, с которым они как будто должны были быть на одной волне, беседы совершенно не клеились, а если разговор и завязывался, то обычно только на пространные философские темы, которые Ринчину вскоре надоедали и выматывали. Кяхта познакомила его с Сэнгээ – казалось, вот он, идеальный кандидат на роль друга и родственника, однако что-то в его поведении и характере откровенно раздражало Ринчина. Возможно, некоторая вальяжность и фамильярность, с которой он общался именно с ним и Баямой. Кровь – кровью, но он по факту был Ринчину никем, а потому подобного панибратского отношения он не переносил.       А Айхан ему раньше даже не нравился. Скорее бесил. Со слов Дугара и многих других его сибирских коллег, Айхан поначалу представлялся ему подхалимом и верной собачкой Московского. Довольно стрёмной собачкой. Скорее псом на цепи. Опричником?.. Правда, после того, как он пару раз случайно застал его плачущим в коридоре (но намеренно не выдал себя), а после – наставляющим младшего брата на какой-то серьёзный разговор со столицей, а ещё позже стал свидетелем того, как Айхан беспардонно припёрся на первое после развала совещание в своей уже ставшей фирменной вязаной белой кофте, расшитой якутскими узорами, а не в стандартном костюме, Ринчин кардинально поменял своё мнение насчёт него. Уже после Второй Мировой он хотел познакомиться с ним ближе, но ещё не отпускавший его от себя Дугар всё время этому препятствовал. Зато когда их с братом отношения затрещали по швам, Ринчин как будто впервые смог свободно вздохнуть и посмотреть на мир своими глазами.       Ринчин никогда не стеснялся себя и того, кем он являлся. А Дугар с раннего возраста то ли боялся, то ли стыдился за себя и своих братьев, навязывая эти чувства и им. Уланов не знал, почему, но именно это было единственным, что ему кардинально не нравилось в старшем брате. Дугар сначала никак не мог отказаться от хара шашин, а потом принять буддизм, который, к слову, так и не принял. Но на самом деле это Ринчина не особо волновало. Вера лишь вера. Вера имеет лишь тот смысл, который ты в неё вкладываешь. Однако именно от буддизма Дугара почему-то выворачивало наизнанку, и он, на удивление и неодобрение всех (особенно Баямы) в итоге крестился. Ринчин, однако, и к этому сомнительному выбору отнёсся весьма прохладно. Он уже тогда начал понимать, что, что бы ни он, ни Соёл, ни кто либо-ещё, ни даже сам Дугар не сделал, Дугар никогда не будет доволен. Дугар сам в себе разобраться не мог и перекладывал неприязнь и злость на самого себя на близких. Оттого отвязываться от него было больно и головокружительно пьянительно.       А Айхан, как и сам Ринчин, никогда себя не стеснялся. Сдерживал – это Ринчин замечал, но также замечал, как тот был готов буквально лопнуть на месте от ограничений столицы. Ринчин его в этом прекрасно понимал.       Айхан, быть может, не всегда осознавал, чего именно он хочет, но никогда не делал из этого проблемы. Тем более для своих родных. Напротив, близких он защищал остервенело и отчаянно – как Дугар, и от самого себя тоже – не как Дугар. В нём была резкость и прямолинейность – как у Соёла, но ядовитые неосторожные слова не отравляли жизнь ему и его семье – не как у Соёла. Айхан контролировал себя и свои эмоции – как Ринчин, но порой всё же весьма осознанно вредил себе – не как Ринчин. А уж наглости, упрямства и дерзости Айхану было не занимать. Этого ни в Ринчине, ни в окружавших его людях (что близких, что неродных) не было. Эти черты были скорее присущи Московскому. Быть может, оттого тот и держал его на расстоянии вытянутой руки. Врагов стоит держать ближе, чем друзей. Тем более таких злопамятных и хитрых, как Айхан.       Ринчин осознавал, что, возможно, парочку обольстительных приёмов перенял именно от Туймаады. В конце концов, Дугар больше полагался на свою силу и годами выстроенный авторитет, чем на ум, а Соёл вообще был младшим и отчаянно жаждал только свободы – больше его ничто не волновало. Прямолинейность и дерзость лозунгов соседствующего Лёни граничила с идиотизмом, наивность и невинная преданность Володи раздражала, дерзость и вспыльчивость Ланзыы на руку не играла, загадочная молчаливость и обманчивая нейтральность Судура угнетала, слишком явная лесть Анфира бросалась в глаза, а плохо прикрываемая жажда Руслана “просто выжить” на один уровень с Московским Ринчина бы не вывела. Зато молчаливая учтивость в пределах строгого этикета, внимательная напускная забота, показательная демонстрация характера и обезоруживающая искренность Айхана – вполне. Он и ставил границы допустимого – как мог, конечно, и отстаивал свои (и не только) права. А подкупали столицу не столько меха и алмазы, сколько скромный, но непреклонный взгляд и твёрдость каких-то собственных внутренних убеждений Айхана. Было явно ещё что-то, но это “что-то” пряталось глубоко под слоями их неоднозначных отношений, и лезть туда Ринчину совершенно не хотелось. Он знал точно – ничего хорошего там нет.       Потому что каждый раз, как только в крови Айхана поднималась доза алкоголя, Московского купали по уши в дерьме и хаяли по маме и по папе. Вот тогда Айхан мог обронить и совершенно идиотские оскорбительные фразы по типу: “Вот бы он был, как ты”. Правда, до такого уровня мерзости Туймаада опустился лишь раз – и больше не позволял Ринчину видеть себя в совершенно невменяемом состоянии, за что тот был ему как-то даже благодарен. Уланов знал, что он всё равно явно напивается, но понимал, что делает это Айхан теперь подальше от глаз Ринчина. Отчего-то он чувствовал в этом сомнительном жесте проявление уважения в его сторону.       Хотя, конечно, было бы лучше, если б Айхан вовсе бросил так себя мучать. Самотерзание было его единственным минусом. Во всём остальном он для Ринчина был идеален.       И после той тихой прогулки Айхан сам разузнал дату и тактично отправил Ринчину несколько подарков на Сагаалган, который тот – впервые – проводил в одиночестве, лишь грустно созвонившись с закопанной по уши в делах Баямой. Уланов был бы очень рад, если б Айхан приехал сам, но тот, видимо, постеснялся. И подчеркнул это в открытке словами “семейный праздник”. Не знал ведь, насколько Ринчину сейчас на самом деле плохо. И ужасно одиноко.       Зато тем же летом Айхан пригласил его на нацлитфест – на презентацию какого-то сборника стихотворений. Ринчин несколько смутился, незапланированно познакомившись там с Асадом, но обрадовался, наконец увидевшись с Сараной. Мероприятие было каким-то совсем незначительным и не особо освещённым новостями, и Ринчин догадался, что Айхан так отлынивает от основной работы и развлекается. Он, кажется, даже почувствовал укол зависти, заметив, как тот легко и непринуждённо общается с Сараной и шутит с Асадом, который каждый раз взрывался неприлично громким хохотом. Но когда пришло время выступать бурятскому поэту, Айхан всё бросил, подскочил к Ринчину, посмотрел на него горящими глазами и, быстро наклонившись, зашептал ему прямо над ухом:       – Первый раз, когда наши стихи переводят на бурятский. Я так рад! Очень хотел, чтобы и ты был здесь.       И крепко стиснул его ладони в своих.       Два часа непонятного ожидания, нудной речи президента, записанной на видео много заранее, дежурного обмена любезностями и неловкого выступления парочки стеснительных поэтов-переводчиков того стоило. Если отлынивать от многочисленных скучных отчётов, то только так.       Ринчин тогда прикоснулся к горящему уху и криво, неловко улыбнулся, сделав вид, что поправляет длинную серьгу. Зато, кажется, впервые за долгое время улыбка была искренней.       Наверное, после того мероприятия они и стали общаться чаще и действительно ближе. Исчез айханов стыд за новогодний случай и некоторая неловкость со стороны неопытного в общении Ринчина. Они с самого начала, казалось, хотели подружиться, но не знали, с какой стороны друг к другу подступить. И как только Уланов молчаливо дал добро, заботиться о нём Айхан стал как о родном. Ринчин знал, потому что видел, как тот относится к младшим сёстрам и братьям. Отчего-то это радовало и расстраивало одновременно. Возможно, Айхан в нём видел именно кого-то вроде младшего брата. Неродного, естественно, но кого-то близкого именно в таком смысле. И ничего иного. Очень близкого младшего друга.       Да, скорее всего, именно поэтому Ринчину так хотелось съязвить ему ранее, как это любит делать Соёл. “Я не маленький”. “Не смотри на меня, как на своих младших”.       Братьев в жизни Ринчина предостаточно.       – Ну как ты? Согрелся?       Уланов рефлекторно кивнул, дожёвывая свой последний кусок пиццы.       – Вот, вытри руки, и кремом намажем.       Братьев хватает, а вот заботы – нет.       Ринчин тщательно протёр руки влажной салфеткой и ненавязчиво протянул их Айхану. Тот и бровью не повёл – принялся втирать ему крем в тыльные стороны ладоней.       – Он очень жирный, так что на лицо немного совсем нанеси.       – Хорошо.       Айхан хитро улыбнулся.       – Сам лицо намажешь или мне помочь?       Ринчин усмехнулся.       – Сам!       – Молодец.

***

      Выйдя на улицу Ринчин ожидал вновь почувствовать колючий мороз, норовивший пробраться во все щели в одежде, однако воздух словно стал легче – дышать было уже не так больно, руки-ноги не коченели, хотя туман будто стал гуще. В отдалении мерцали высокие фонарные столбы, расположенные вдоль шоссе, и с каждым шагом из темноты постепенно приближались тёмные фигуры домов, постепенно, по мере отдаления, вновь исчезая во мгле. Айхан молчал.       – Знаешь, когда я был маленький, – Ринчин поравнялся с ним и всем корпусом повернулся лишь на секунду – куртка стесняла движения, – Дугар рассказывал мне о Царстве Мёртвых.       – Ух ты, это где??       Тон Айхана рассмешил Ринчина.       Спрашивает так, будто собирается туда смотаться на каникулах, как в соседствующий Казахстан.       – Угадай. Я тебе её опишу.       – Ура! Фольклор Бурятии!       Туймаада чуть замедлился, заметив, как Ринчин тихо и тяжело говорит. Он подал ему руку, и Уланов охотно взял его под локоть.       – Он говорил, что спуститься туда можно только по определённой реке.       – Ого, как в греческой мифологии Стикс… Или река Смородина.       – Смородина в Греции?       – Нет, в русском фольклоре!..       Айхан согнулся от смеха, и Ринчин вслед за ним присел на корточки. Глупая шутка и не менее глупый смех – Ринчин ни с кем так звонко и раскатисто не смеялся, как с Айханом.       – Так вот, – они возобновили прогулку, и он продолжил, – С этой реки на наши земли приходит первый холод. Она течёт далеко-далеко на север, и там, на краю земли, впадает в Нижний Мир. В том мире нет солнца и луны, звёзд и облаков, лесов и тайги, степей и долин. Там нет даже неба и земли. Туда тяжело попасть и невозможно вернуться. Вечно белое, закованное во льды Царство Мёртвых… Окутанное мглой и холодом.       Туймаада ненадолго задумался.       – Арктика, что ли?       Ринчин прыснул и громко расхохотался.       – Ну, а как… Арктика ведь, по факту, океан, окружённый сушей! Земли там почти нет, только ледники и вода, а небо сливается с горизонтом… Да хватит ржать! – Айхан тоже засмеялся и ткнул Ринчина в бок. – Я не прав, да?       – Чуть южнее.       Айхан ошалело уставился в пустоту.       – …Новосибирские острова??       Уланов остановился и запрокинул голову, не переставая громко смеяться. Айхан инстинктивно придержал его за плечи, тоже хохоча.       – Ещё чуть южнее.       – Ещё чуть южнее только… Блять, идите нахуй!       До Туймаады, наконец, дошло, и Ринчин засмеялся пуще прежнего, медленно садясь на корточки.       – Спасибо, дура! Вот, значит, какого вы обо мне мнения!       – А ты гадал, почему Дугар тебя боится.       – Кто вам это рассказал?       Ринчин, наконец, успокоился, и снова взял Айхана под локоть, медленно продолжив двигаться вперёд.       – Мне Дугар рассказал, а ему, кажется, его ахайшка.       Айхан задумчиво помолчал.       – Как, Дугар ведь старший?..       Ринчин поправил маску на лице и медленно выдохнул.       – Да. Я не знаю, кто был ему ахайшкой. Он никогда о нём и о других наших абгай и ахай не говорил подробно. Хотя они точно были – Дугар иногда рассказывал истории из своего детства. Часто наставительные, конечно, но иногда и смешные мелькали в его репертуаре.       Айхан молчал. Тишина была непривычной, казалось, после посиделок в пиццерии ему что-то взбрело в голову и не отпускало – Уланов заметил это ещё когда они одевались, и Туймаада долго глядел в одну точку, наматывая шарф на шею. Ринчин снова заговорил первым:       – На самом деле, описание мира, в который ведёт Зулхэ-мурэн, мне показалось довольно правдоподобным.       Он остановился, вынуждая Айхана обратить на него внимание.       Туймаада всем корпусом развернулся к нему, глядя на Ринчина несколько растерянно. Взгляд из-под заиневших ресниц блестел чистым летним небом, и казалось, будто он глядит не на Ринчина даже, а куда-то сквозь него – такое бывало и не раз, особенно, когда Айхан был вынужден долго беседовать с Дугаром или Московским. Их разговоры всегда проходили исключительно в деловой обстановке, но даже тогда Туймаада словно бы вспоминал о чём-то далёком, почти забытом, подёрнутом пыльной занавеской прошлого… О котором Ринчин не имел ни малейшего представления.       Его это, однако, никогда не останавливало.       – Оглянись.       Ринчин вплотную встал к Айхану и очертил рукой невидимый горизонт.       Они вышли на небольшой пустырь, размером, наверное, метр четыреста на метр триста. Но зимой в туман здесь не было видно ни зги. Казалось, они из города неожиданно очутились в бескрайней далёкой степи, терзаемой недвижимым, давящим холодом.       Теперь о степи они могли лишь мечтать, и возвращаться к ней только в самых дерзких своих снах. Мать-Степь встречала Ринчина совсем ещё малышом, заблудившимся в её бездонных просторах в поисках разбежавшихся барашков, а Айхана – отроком, только-только взявшим в руки оружие и окропившим её земли кровью первой своей битвы. Ринчин порой гадал, каким был Айхан-подросток, которого ни он, ни Дугар не застали. Был ли юный Айхан скован страхом и непосильной ответственностью, что стягивали его плечи напускной дерзостью и резкостью, как Дугар? Или же он был подростком, походившим и на девчонку, и на мальчишку своей внешностью и плавностью движений, как Ринчин? Был ли он неловким и дёрганым, как Соёл? Или же никогда в нём и не было того, что придумывал себе Уланов?       Не имеет значения, что кроется в его прошлом. Потому что сейчас, именно в этот момент, он дышит в унисон с Ринчином и внимательным взглядом скользит по темноте белоснежной мглы, сливающейся в единое бескрайнее целое.       Ни неба, ни земли. Ни степей, ни тайги.       Белое царство вечной мерзлоты.       – Действительно, похоже.       Айхан прильнул к Ринчину, уткнувшись плотным капюшоном ему в плечо.       – Мы, кстати, на скотомогильнике стоим.       Уланов издал нечленораздельный вопросительный возглас и повернулся к нему лицом, стягивая с носа и рта шерстяную маску.       – Что?       – Мы на скотомогильнике. Поэтому кажется, будто вокруг домов нет.       – Почему у тебя в центре города скотомогильник?       – Раньше это место не было частью города…       Ринчин шумно выдохнул и засмеялся. Айхан, наконец, улыбнулся, тоже снимая маску.       – Ты удивительный.       Ринчин глубоко вздохнул, чувствуя, как колет лёгкие молочный туман.       – Скажи ещё, что у тебя город на болоте стоит…       – Ну, да…       Уланов наклонился к нему ближе.       – Серьёзно?       – Мамой клянусь. Западнее отсюда Сайсары-күөл, из-за застройки там образовались местами небольшие болота, но и те засыпают теперь землёй. Город у меня не прямо на реке, а рядом, и окружён озёрами и болотами. Как окружён… Стоит на них.       – Кёль… Что значит Кёль?       – Күөл – озеро.       – Сайсары звучит очень чинно.       – Это имя женщины, которая раньше жила в тех землях. По крайней мере, по одному из преданий…       Ринчин сомневался лишь секунду, а затем вдогонку спросил:       – А ты что помнишь о тех землях?       Айхан помолчал.       – Помню, что это было первое озеро, у которого я остановился после долгой кочёвки. Удобно. И озеро рядом, и родная река. Сайсары стоит почти в середине долины Туймаада.       Он обернулся на запад.       – Московский когда-то именно поэтому и согласился перенести острог с правого берега на левый. Там и топило по весне меньше. И через реку переправляться не нужно…       Айхан снова задумчиво замолчал. Ринчин не стал ничего говорить, чувствуя, что он вскоре продолжит, и не прогадал.       – Но больше всего ему полюбились, конечно, Маҕан и долина Аммы. Неудивительно, сплошь березняк и холмы, Мэхээлис говорил, что они напоминают ему дом…       Ринчин навострил уши.       Впервые Айхан говорил о Московском не только то, что тот урод и контролирующая тварь.       – Он думал какое-то время поставить острог на берегу Аммы. Специально выискивал место, что особенно откликается в душе. “О семи холмах”... Там сейчас посёлок. А Маҕан, что западнее Туймаады, сдал в аренду Китаю. Под пашни.       Айхан резко обернулся, вперившись пустым взглядом куда-то над плечом Ринчина. Смотрел он точно на юго-восток.       – Амму мою заселил своими, московскими, крестьянами. Специально из своего города подбирал, сказал, не потерпит, чтоб “его реку” осваивал кто-то другой…       Голос его был глухой и низкий. Ринчин снял с руки перчатку и, игнорируя холод, осторожно провёл тыльной стороной ладони по его щеке. Туймаада словно бы очнулся, проморгался и натянуто улыбнулся ему в ответ.       – Ладно, неважно. Что-то мне пить захотелось от всех этих рек и озёр, ты как?       – Очень хочу, – честно сказал Ринчин, продолжая поглаживать скулу Айхана.       – Пойдём. Придётся сделать крюк и пойти обратно, но тут близко. Я знаю короткую дорогу.       Непонятное тревожное чувство, свербящее где-то под сердцем, наконец, отпустило, когда Айхан посмотрел ему в глаза и мягко отстранился. Ринчин спрятал улыбку под шерстяной маской, запоздало осознавая, что за чувство беспокоило его.       Ревность. Наверняка это была ревность.       Уланов в глубине души боялся, что услышит что-то тёплое и хорошее о Московском от Айхана. Неспроста сейчас столица получает в свой адрес столько гневных тирад. Наверняка в прошлом Туймаада либо изначально люто ненавидел его, либо…       – Нихуя себе блять, а это тут откуда взялось?       Ринчин, бездумно следовавший за Айханом, встрепенулся и глянул ему через плечо.       Перед ними стоял непонятный узенький, но высокий забор в семь чугунных столбиков. Упирался он точно в стену здания и в густые заросли камышей, укрытых толстым слоем снега – не протиснуться.       – Не помню, чтоб здесь стоял забор… – Айхан похлопал себя по шапке и снова всем корпусом развернулся к Ринчину. – Перелезем?       – Что, как?...       Договорить Уланов не успел – Айхан ухватился за верхнюю перекладину забора, подтянулся, всего на пару секунд опёрся правой ногой о чугунную рейку и ловко приземлился с обратной стороны. Только забор едва задрожал и скинул с себя комья мелкого снега…       – Как ты… Как ты вообще это сделал?       Ринчин повертелся, покрутил в воздухе руками и потопал ногами. Сквозь многочисленные слои одежды он чувствовал только тяжесть собственного бытия.       – Давай, у тебя получится! Залезь хотя бы вот на верхнюю перекладину и прыгай, камнем вниз, я тебя поймаю.       – Ни за что! Звучит даже хуже, чем попытаться втиснуться в этот забор.       – Ну, сквозь стену ты не пройдёшь, через камыши тоже нет…       – А в обход?       – Долго.       “Нашёл, блин, короткий путь”, – подумал про себя Ринчин и задумчиво уставился на тонкие чёрные столбики забора, покрытые изморозью.       Ладно, была не была. На одну кофту больше, в Улан-Удэ он тоже хорошо утепляется и ведь как-то ходит.       Ринчин прошёлся вдоль забора – два шага и стена, три шага – камыши. Он присмотрел место, где рейка была наиболее прямой – висеть ему, возможно, придётся долго. Айхан терпеливо ждал его по ту сторону, изредка хихикая, наблюдая за телодвижениями Ринчина. Наконец, тот ухватился за верхнюю перекладину и изо всех сил подтянулся. Он попытался найти опору ногами – мягкая подошва унтов соскользнула с заледеневших столбиков, и в этот момент Айхан придержал его за икры, просунув руки через забор.       – Всё, теперь всем весом вперёд!       – Я так упаду.       – А я тебя поймаю.       Ринчин отрицательно промычал в ответ. Он с трудом и кряхтением подтянул себя вверх и закинул одну ногу на рейку. Айхан отпустил его, и Уланов, не особо задумываясь, сел на забор, втиснув ноги между острыми верхушками столбиков.       – Зачем ты сел?       – Отдохнуть…       Айхан расхохотался.       – Долго отдыхать будешь?       – Да погоди, сейчас…       Сидеть было на удивление удобно. Только воздух был острее и колючее.       Ринчин глубоко дышал, оглядывая землю под ногами. Туман чуть убавился, и свет от фонарных столбов падал на стены здания, в который упирался забор.       – Всё хорошо?       – Сейчас спущусь. Если что, подстрахуй.       Айхан кивнул почти всем туловищем.       Ринчин выдохнул и попытался вытащить ногу. Однако забор опасливо затрясся, и он чуть не свалился спиной обратно.       – Ты чё, застрял?..       Уланов огляделся.       – Видимо.       Он попытался вытащить другую ногу – с ближнего конца забора свалился огромный сугроб.       Айхан громко захохотал, согнувшись в три погибели.       – Хорош ржать, – Ринчин нервно улыбнулся, холод обжёг дёсны даже через маску, – Чё мне делать?       – Пры… Прыгай давай, весь вес вперёд, я тебя поймаю.       – Как галантно с твоей стороны… Вообще надо было в пиццерию вернуться через дворы, что там, воды что ли нет?       – Прости, прости… – Айхан вытер слёзы ладонью в плотной зимней перчатке, – Всё, давай, я готов.       Он чуть присел и выставил руки вперёд. Ринчин боязливо осмотрелся, а затем, поразмыслив секунд десять, чуть приподнял себя над забором, чтоб не задеть один из остроконечных столбиков, и повалился вниз.       – Үдхөө… – прокряхтел Ринчин, тяжело приземлившись на Айхана.       Он и вправду поймал его, правда от смеха сразу свалился на землю и утянул за собой Уланова. Ринчин, отойдя от падения, засмеялся вслед за ним, продолжив лежать где-то под боком Айхана.       – Ну ты даёшь… Ринчин, зачем ты сел на забор?       – А зачем ты вообще нас посюда повёл? Надо было опять через дворы, или дальше идти, магазинов что ли круглосуточных нет…       – Прости, прости…       – Как ты вообще так легко его перепрыгнул?       – Опыт…       Туймаада не переставал хихикать. Ринчин только улыбался, глядя на серо-синюю гладь поредевшего тумана, отливавшего бронзой в свете городских фонарей.       – Пойдём, я куплю тебе что-нибудь ещё, если хочешь… В качестве извинений за мою необдуманность.       – Шоколадку.       – Будет тебе шоколадка… – Айхан встал, посмеиваясь, и подал Ринчину руку.       Тот, оказавшись в вертикальном положении, почувствовал, что болоневые штаны как будто стали легче и тоньше. Ринчин глянул на свои ноги и, наконец, заметил, что обе штанины были порваны ровно с внутренних сторон бёдер. Айхан тоже заметил это, проследив за взглядом Ринчина, и захохотал пуще прежнего.       – Спасибо, дура… – Уланов закрыл лицо ладонями в запасных арктических перчатках Айхана, стараясь сдержать собственный смех.       – Пойдём, пойдём, я найду нитку и иголку, всё зашьём… Пух не разлетится, всё нормально… Я тебе теперь ещё новые штаны должен.       Айхан взял его под руку и, смеясь, спешно зашагал вперёд, видимо, торопясь отвести его в тёплое место. Ринчин не удержался и тоже тихо засмеялся, еле переставляя дрожащие ноги вслед за ним.       Справедливости ради, Айхан был прав, и продуктовый магазин советского вида действительно был очень близко. Они влетели вверх по лестнице, продолжая хихикать, и Айхан сразу же усадил Ринчина на стул рядом со входом. Пожилая продавщица, сидевшая за высоким стеклянным стеллажом со жвачками, оглядела их поверх своих очков и, заприметив Уланова, медленно встала, откладывая в сторону сборник судоку.       – Что, на забор наткнулись?       Айхан и Ринчин переглянулись и снова взорвались безудержным хохотом.       – Эдьий, а что, часто к тебе такие заходят?       – Дэлэй. Хойут оҕолор күлэйдии тахсаннар ол олбуорга кэтиллэн сорохторо охтоллор, таҥастарын алдьаталлар, сороҕор көҕүрэн да кэлээччилэр…       – Иҥнэлээх сап баар дуо?       – Баар буо. Бэйи бу, тугу дьаабылана сылдьаҕытый?       – Доҕорбор куораты көрдөрөбүн.       – …Саха буотах дуо?       – Суох, эдьий… – Айхан снова глянул на Ринчина и улыбнулся – мягче, теплее, - Бүрээт.       – Түй-сиэ! Ини-биилэргит диэн санаатым!       – Майгынныыбыт дуо?       – Майгыннаан! Мэ, тоойуом, иҥнэлээх сап…       Она, покопошившись где-то за кассой, дала что-то Айхану в руки, и он подошёл обратно к Ринчину.       – Что она сказала? – тихо спросил он, разглядев в руках Айхана чёрную нитку с длинной иголкой.       – Говорит, мы на братьев похожи, – с улыбкой ответил он, так же вполголоса. – Снимай штаны, я зашью.       – Да я и сам…       – Не надо, лучше отдохни.       Ринчин стянул с себя ватные штаны и остался сидеть в плотных шерстяных подштанниках и куртке.       – Хантан сылдьаҕыный? – крикнула ему пожилая женщина, и Ринчин непонятливо глянул на Айхана. – Э, туох этэй… Ты откуда?       – С Улан-Удэ.       – Не деревенский?       – Нет, городской.       – Ээ… – продавщица кивнула, – Чэ, добро пожаловать.       – Һайн даа, – Ринчин кивнул, сняв с рук перчатки. – Энэ газарта ехэ дуратайб.       Женщина вдруг громко довольно хохотнула.       – Хата ийэ тылын билэр эбит ди! Молодец, – она сжала кулачок, внутренней стороной развернув его в сторону Ринчина, и ободряюще улыбнулась, – Что-нибудь брать будете? Я женщина старая, пока похожу, вы там штаны зашьёте…       – Эдьий, уута биэриэн дуо, кыра бытыыккаҕа, – заговорил Айхан, не отрываясь от шитья.       – И шоколадку, – тихо шепнул Ринчин ему на ухо.       – Уонна сакалаатта.       – Ханнык?       Айхан глянул на Ринчина.       – Какую? – спросил он, и Ринчин пожал плечами; Айхан опять обратился к продавщице. – Ханнык баарый?       – Элбэх буо… – женщина уставилась на стеллаж с конфетами на развес.       Уланов навострил уши, услышав чуть знакомое слово.       – Можно барбариски, пожалуйста, – вполголоса попросил он, и продавщица громко спросила, глянув на него:       – А???       – Барбариски, пожалуйста.       – Ол сакалаат буотах буо, кэмпиэт бытта…       Ринчин снова посмотрел на Айхана и тот, не поднимая взгляда, улыбнулся, тихо ответив:       – Говорит, это не шоколад, а конфеты.       – Поправляет… Прям как ты. Душнила.       – Сам такой.       Айхан завязал узел и зубами отгрыз нитку. Вторая штанина была порвана не так сильно, и он управился быстрее.       – Бүттэ. Мэ, кэт… Надень, – он протянул штаны Ринчину и двинулся к кассе.       Ринчин провёл пальцами по шву – незаметный, так и не скажешь, что пару минут назад содержимое его ватников чуть не узрело якутскую зиму во всей её красе… Быть может, даже новые штаны не придётся покупать. Ринчин выдувает почти весь бутыль воды, который ему даёт Айхан, и на выходе из магазина они долго целятся в урну, стремясь с первого раза закинуть бутылки в чёрную мятую пасть старой чугунной мусорки.       На улице Уланов умудряется поскользнуться и со всей дури приложиться задницей об обледеневший островок снежной дороги. Айхан дико ржёт, подбирая рассыпавшиеся барбариски, и какое-то время убегает от обиженного Ринчина, который в порыве возмущения бросает ему вслед комья рассыпчатого снега. В погоне за Айханом Ринчин снова подскальзывается, но в этот раз ему удаётся сохранить равновесие, и Туймаада издаёт непонятные восторженные звуки.       – Похлопал бы ещё.       – Не слышно всё равно, я в перчатках.       Ринчин обиженно пыхтит, чувствуя себя неловким подростком. Понятно теперь, отчего Сэсэг так обижалась на Дугара…       Айхан вдруг приближается к нему, продолжая улыбаться – Уланов видит это по его сощуренным блестящим глазам – снимает с лица плотную флисовую маску и прижимается кончиком холодного носа к его мёрзлым щекам. Он коротко вдыхает, и Ринчин от удивления резко отстраняется.       – Ой! Прости…       Ринчин молчит, не зная, что ответить.       – Ты выглядел таким расстроенным и таким смешным, я что-то… забылся, – Айхан медленно проводит рукой по капюшону – мелкий снег, заброшенный туда Улановым, падает ему на плечи. – Прости. Почему-то показалось, что я с кем-то из родных гуляю.       Ринчин тоже полностью снимает маску, вдыхая холодный воздух ртом.       Они молчат. Айхан поджимает губы и, кажется, краснеет уже от стыда, а не от холода – румянец яркий, словно акварельные разводы.       – Нет, всё в порядке, – Туймаада встрепенулся, глядя на наконец заговорившего Ринчина словно бы с надеждой, – Я просто… Мне непривычно.       – Тебя братья никогда так не целовали, что ли? – невозмутимо спрашивает Айхан, уперев руки в бока.       – Целовали, но очень давно, когда я был совсем маленьким. Соёл вообще “все эти нежности” с детства терпеть не может, а Дугар… Дугар так перестал делать, как только я стал жить самостоятельно.       – Давно это было?       – …Очень давно.       Айхан попытался почесать макушку.       – Прости, я больше не буду.       – Нет, не-... – Ринчин вновь задумался.       Туймаада порывисто снял капюшон и небрежно поправил съехавшую шапку. Он в упор продолжал смотреть Ринчину в лицо, терпеливо ожидая его ответа.       Уланов три раза набирал в лёгкие воздух, собираясь ответить, но каждый раз не мог выдавить из себя слова. Айхан стоял рядом, склонив голову чуть набок, словно дикий зверь – от мысленного сравнения его с волком или лисой Ринчин заулыбался, и Туймаада вернул ему улыбку. Поборов стыд, Ринчин тихо пробормотал:       – Я не против.       Айхан улыбнулся шире.       – Тогда можно ещё раз?       Ринчин смущённо кивнул, подставив щёку. Айхан сначала загрёб его в объятия, чуть приподняв над землёй, и, вдоволь насмеявшись, поставил обратно. Он смерил его пытливым взглядом, и Уланов почувствовал, что тоже краснеет от стеснения – аж глаза заслезились. Наконец, Айхан прижался носом к его скуле и глубоко вдохнул – по шее Ринчина пробежали мурашки, он крепко зажмурился, чувствуя, как холодеют от волнения руки.       Правда слова, которые в следующую секунду проронил Айхан, вернули ему трезвость мыслей по щелчку пальцев:       – Бедный ребёнок.       Точно, “ребёнок”.       Вот, кем его видит Айхан.       Ринчин открыл было рот, желая как-то возразить, но почти сразу передумал. Айхан тепло улыбался, и Уланов только сейчас почувствовал, что кончики их носов почти соприкасались – чужое дыхание обжигало его губы. Румянец на щеках особенно подчёркивал сине-ледяные глаза Айхана, словно бы сливавшиеся с серебристым от белого света фонарей воздухом. Они стояли у какого-то шоссе, окружённые тишиной и шелестом морозного воздуха. Пар от их дыхания медленно поднимался вверх, словно купол, и Ринчину как никогда захотелось поцеловать Айхана.       – Чукурук… – Туймаада, однако, вновь крепко его обнял и покачал из стороны в сторону.       Ринчин не мог сопротивляться. Он охотно обнял его в ответ, изо всех сил, как мог, и прикрыл глаза.       Рано. Не сегодня. Не сейчас.       – Пойдём.       Айхан вновь взял его под локоть, и они бодрым шагом направились дальше.       Часть оставшегося пути Ринчин провёл в прострации, крепко держась за руку Туймаады. Айхан вновь принялся о чём-то рассказывать – Уланов слушал, но вполуха, улавливая лишь общий смысл его слов: 202 микрорайон, площадки, бывший русский район, Площадь Победы, набережная, причал… Пляж и нычка.       – Какая нычка? – осторожно спросил Ринчин, и Айхан ехидно захихикал.       – Щас увидишь.       “Не станет ведь он о закладках так говорить…”, – мысленно успокоил себя Ринчин, доверившись ему.       Однако, когда они обогнули памятник с именами героев Советского Союза и проскользнули куда-то под трубы, Уланов слегка запаниковал.       Почти сразу они вышли на высокий берег, резко уходящий вниз к реке, уже давно заледеневшей и покрытой толстым слоем снега. Айхан жестом попросил его постоять тут и сам сбежал вниз по накатанной дорожке, проскользив часть пути. Ринчин с подозрением наблюдал за тем, как он копошился в густых зарослях мёрзлого камыша, тщательно что-то выискивая. Наконец, Айхан выпрямился и выставил над головой плотный пакет, в который что-то было замотано.       “Закладки такими огромными не бывают”, – с облегчением подумал Ринчин, чувствуя, как опускаются его напряжённые плечи. Айхан ловко взбежал обратно наверх, выуживая из пакета тёмно-синие ледянки.       – Бурха-ан, ты об этой заначке говорил?..       – Да!       Айхан гордо улыбался.       – А ты не мог из дома их принести?       – Так неинтересно, – Туймаада аккуратно придавил пакет лежавшим неподалёку булыжником. – Ты так забавно тянешь “Бурхан”. Прям как Сэнгээ.       – Удивительно. Наверное, мы с ним родственники.       Айхан захихикал.       – Это многое объясняет. Понятно теперь, что у вас это семейное – быть такими красивыми.       Ринчин не знал, смутиться ему или приревновать Айхана ко всем бурят-монголам, которых он знал. В особенности к Сэнгээ.       – Сэнгээ красивый, что ли?       – Это всё, что ты услышал? – Ринчин по тону понял, что Айхан улыбается.       – Дугар тоже?       Ринчин сказал это назло, прекрасно зная об их взаимной несимпатии, но Туймаада лишь довольно гоготнул.       – Вы все очень красивые. Самые красивые из всех, кого я встречал. Только Камалии об этом не говори, она уверена в том, что мне нравятся блондины.       Ринчин прыснул.       – А зачем ты ей врёшь?       – Вру? Я? Никогда в жизни, – Айхан ему подмигнул. – Просто правду не договариваю.       Уланов неуверенно взял в руки ледянку, которую тот протягивал ему.       – И подлизываюсь к Московскому со всех сторон.       Ринчин бросил на него вопросительный взгляд, и Айхан, заметив это, продолжил:       – Она до сих пор близко с ним общается. Мне неприятно, зато для работы на руку. Пусть змей думает, что я от него без ума. Меньше поводов подозревать меня в чём-то.       “Мерзко, но умно”, – мелькнуло в голове у Ринчина, и он поспешил сменить тему.       – Ты зачем мне салазку дал?       – Как зачем? – Айхан сразу же приободрился. – С горки кататься!       – Здесь?.. – Ринчин опасливо глянул вниз. – Сейчас?       – А когда ещё.       Уланов попытался почесать затылок.       – Я ведь правильно понимаю, что это берег реки?       – Абсолютно верно.       – …И что вон там – огромные бугорки?       Айхан глянул вниз, куда указывал Ринчин.       – Нихуя у тебя зрение! Хардааччы! Я ничё не вижу.       “Придуривается…”, – подумал Уланов, чувствуя, однако, что заражается его задорным настроением.       – Я не буду спускаться.       Туймаада усмехнулся, несильно толкая его в плечо.       – Трусишка. Ты вообще был ребёнком?       – Конечно.       – С горок зимой катался?       – Только с невысоких, Дугар специально нам их делал.       – Какие избалованные… На коне-то хоть самостоятельно ездил, или на коленках убайки?       – Сам, конечно…       – Чем спуск со стихийной горки страшнее поездки верхом?       – Тем, что конь свой, домашний, и скачет прямо…       Айхан вновь мерзко захихикал.       – Куттас куобах, ырыган ниэмэс!       – Өөр тиимэ байнаш… – пробурчал Ринчин, отворачиваясь.       Туймаада звонко рассмеялся, хватая его за предплечье.       – Прости, прости…       Уланов вяло отмахнулся от него, упорно глядя в другую сторону. Айхан обнял его, не давая свободно двигать руками, и стал раскачиваться из стороны в сторону.       – Ну Ринчи-и-ин… – Айхан заглянул ему прямо в лицо, и Ринчин резко отвернулся, сдерживая ухмылку, – Прости, я пошутил… Прости-и-и…       – Бү гонгиныш, – Уланов поджал губы, сдерживая смех.       – Обожаю, когда ты по-бурятски говорить начинаешь.       – Подлизываешься?       – Нет, честно. Раньше ты так редко говорил со мной на родном языке, и даже когда я просил перевести какое-то слово просто из интереса, ты отвечал очень тихо. Будто стеснялся.       Ринчин застыл, и, поколебавшись, посмотрел ему в лицо.       – Я действительно стеснялся.       – Почему? – в голосе Айхана сквозило искреннее недоумение.       – Я… – Ринчин задумался; Айхан ослабил хватку, чуть отстранившись. – …Обещаешь никому не говорить?       – Обещаю. Мне и некому, у меня нет друзей.       – Ты всегда так говоришь, а потом оказывается, что с тобой пол-России на ты.       – Разве ж это друзья? Так, знакомые, собутыльники, коллеги… Родственники. Очень дальние.       Туймаада выпрямился, серьёзно глядя на Ринчина.       – У меня только один друг.       Уланов почувствовал неожиданный прилив гордости.       – У меня даже таких хороших знакомых нет, – Айхан вновь забавно склонил голову набок, прислушиваясь к нему, – И дальних родственников.       Туймаада глядел на Ринчина взглядом, в котором смешались грусть, нежность и безмятежное спокойствие. Светлый, тёплый взгляд. Открытый и безукоризненный.       – Только один друг.       Улыбка тронула губы Айхана, но он спешно спрятал её под сползшей с лица маской. Ринчин улыбнулся в ответ.       – Дугар раньше осуждал меня за то, что я говорю с ним и Соёлом на бурятском.       – Почему?       – Не знаю. Стыдился. Говорил, это некультурно, особенно, когда вокруг есть другие люди, которые нас не понимают.       – Вздор! – Айхан нервно одёрнул подол куртки, хватая Ринчина за ладонь.       – Сейчас я это понимаю. Но тогда его слова так глубоко запали мне в душу… Я очень долго стыдился вообще переходить на родной язык. А потом и вовсе стал его забывать, и стеснялся говорить даже со своими людьми, боясь ошибиться. Особенно в девяностые.       Айхан шумно выдохнул, стискивая его ладонь сквозь толстую перчатку. Ринчин сжал его руку, благодаря за безмолвную поддержку.       – ...Урда сагта нилээд һайнаар буряадаар дуугарааб, – заговорил вдруг Айхан, и Уланов от удивления вздрогнул, – Харин мүнөө xуу мартааб. Но, если хочешь, можем говорить между собой. Чуть-чуть хотя бы.       Ринчин помолчал, пытаясь переварить слова Айхана.       – То есть, ты хочешь сказать, что всё это время прекрасно понимал, что я говорю, но молчал?       Айхан пожал плечами.       – Отчасти…       – Отчасти! – Ринчин пихнул его в плечо, смеясь, – Врунишка…       – Я не вру, я честно забыл. Долго не практиковался, а когда с тобой стал общаться и слушал твою речь, что-то да вспомнилось.       – Кто тебя научил? – с искренним интересом спросил Уланов, касаясь плечом его плеча.       Айхан задумчиво улыбнулся.       – Близкий друг.       “Не Соёл и точно не Дугар”, – сразу же отметил у себя в голове Ринчин, и, не стесняясь, спросил вдогонку:       – Кто, если не секрет?       Туймаада беззвучно усмехнулся.       – Боюсь, что секрет.       Ринчин почувствовал, как горло предательски душит ревность.       Как бы он не старался убеждать себя в том, что его не особо волнует прошлое Айхана, на самом деле, оно очень и очень его волновало. Ему было, во-первых, до жути интересно, о чём болтливый Айхан так упорно молчал, во-вторых, его, быть может, и не беспокоил конфликт Туймаады с Московским, а вот только всплывший на поверхность загадочный “близкий друг” насовсем разрушил напускное равнодушие Ринчина. Потому что Московского Айхан совершенно точно всем сердцем ненавидел, а об этом “друге” отзывался с нескрываемой нежностью и теплотой. Это очень тревожило Уланова.       Но он промолчал.       – Хорошо.       Более того, согласился на молчание Айхана.       Туймаада лукаво улыбнулся, рассматривая лицо Ринчина.       – Ревнуешь?       Тот мотнул головой, бросив все силы на то, чтобы проконтролировать мимику.       – Нет конечно.       – Врунишка.       Айхан вдруг прильнул ближе, коснувшись кончиком носа его носа. Ринчин слегка зажмурился, млея от такой близости.       – Я не готов пока о нём говорить. С ним связана очень большая часть моего прошлого, о котором я никому не рассказывал. Даже о его существовании из моих близких знают только Эдьий Ыйдана и Убай Эрхаан. Но и им я не раскрывал всей правды.       – Зачем тогда ты так честен со мной?       Айхан отстранился, мягко улыбаясь.       – Потому что хочу.       Туймаада будто знал, что говорить и как говорить, чтобы Ринчин полностью растаял и позабыл обо всех своих сомнениях.       – И, мне кажется, когда-нибудь тебе всё равно пришлось бы узнать. Ну, ладно, не будем сейчас о грустном… – Айхан так же резко сменил тему, как неожиданно вошёл в этот серьёзный разговор, – Мы вообще-то с горки кататься собирались.       – Я не пойду…       – Да ладно тебе, не бойся. Отсюда даже пятилетки катаются.       – У меня не настолько пластичные кости.       – Да, у тебя ситуация хуже, заочное бессмертие. И ты хочешь провести его, не катаясь со снежных горок.       Ринчин пораскинул мозгами, уставившись в серое небо.       – Я не хочу скатываться один.       – Тогда садись ко мне на колени.       – Мы навернёмся.       – Возможно, но не попробуем – не узнаем!       – Есть ли вообще смысл с тобой спорить… – Ринчин отложил в сторону свою ледянку и опасливо присмотрелся к усевшемуся на верхушке горки Айхану.       Обошёл его с одной стороны, затем с другой. Потом всё же выбрал угол и неуверенно присел на корточки, глядя то на бёдра Айхана, то вниз, к подножию стихийной горки.       – Садись, садись!       Ринчин сначала сел на землю рядом, а затем, подбадриваемый Айханом, залез к нему на колени. Тот сразу крепко обнял его, и Ринчину показалось, будто его только что очень глупо поймали в ловушку.       – Удобно?       – Да…       – Тогда держись!       Айхан сильно толкнулся, и они, сначала медленно, начали катиться вниз. Ринчин чуть было не сказал: “Не так уж и плохо, оказывается”, – однако в ту же секунду, как он открыл рот, туда залетел ком снега, и они ударились о кочку, подлетев над землёй. Ринчин издал испуганный возглас, полный сожаления, и Айхан громко захохотал, обнимая его крепче.       Где-то на одной трети спуска они набрали скорость, и Ринчин в ужасе сам прижался к не перестававшему смеяться Айхану, борясь с желанием закрыть глаза. В итоге завершилась их десятисекундная поездка тем, что они на полной скорости влетели в кусты мёрзлого камыша, и Айхан, задыхаясь от смеха, свалился прямо на Ринчина.       – Какой ужас!.. – в сердцах воскликнул Уланов, медленно и боязливо щупая свои конечности.       – А вот если бы один скатился, не улетел бы в кусты! – сквозь хохот выдавил Айхан, похлопывая его по переднему карману куртки.       – Это почему же?       – Общая масса была бы меньше, и такую скорость ты б физически не смог набрать… – Айхан перевернулся на живот, придавив обратно к земле вставшего было Ринчина. – Ну что, будешь ещё кататься?       Уланов поднял руки и посмотрел на свои ладони в массивных перчатках, скользнул взглядом по нависшими над ними жёлтыми камышами и серо-чёрным небом, и, наконец, посмотрел на Айхана.       Маска съехала, капюшон слетел, и шапка, казалось, вот-вот сползёт с его макушки. Ринчин аккуратно поправил её, случайно насыпав мелкого снега себе в лицо. Айхан снова звонко рассмеялся, и щёки его заалели ещё ярче.       – Буду.       – Не ожидал услышать положительного ответа, – Туймаада наклонился ближе и дохнул ему на лицо; Ринчин зажмурился, чувствуя, как стремительно тают на замёрзшем лице колючие снежинки. – Сам скатишься или опять с убайкой?       – Если ты говоришь, что один я так страшно лететь не буду, то сам… И не называй себя моим “убай”.       – Почему нет? Не нравится?       – Не совсем. Ты ведь мне не старший брат. Да мне и не нужен ещё один ахай… – Ринчин не мог отвести взгляда от бледно-голубых глаз Айхана. – Мне и Дугара раньше по горло хватало… А сейчас ещё Сэнгээ лезет…       – Куда?       – Да куда попало. Не в свои дела.       Уланов недовольно поджал губы. Айхан вдруг жалостливо протянул:       – Ньо-о-о… Оҕону-у… Как насупился!..       – Да перестань, – Ринчин невольно всё же улыбнулся.       – Прости, я тебя понял. Больше не буду.       – Махтал.       Айхан счастливо улыбнулся, заслышав родную речь от Ринчина. Он прильнул ближе, тёплым дыханием опаляя подбородок Уланова, и протяжно выдохнул. Ринчин довольно промычал, чувствуя, как медленно отогреваются губы и холодный нос.       – Ресничка, – вполголоса сказал Айхан.       – Где?       – Тут, рядом с переносицей.       Он снял перчатку и тёплыми пальцами провёл по его лицу. Ринчин прикрыл ненадолго глаза, а когда вновь открыл их, сразу встретил взгляд Айхана.       Туймаада едва заметно улыбался, всё ещё водя кончиком указательного пальца по его носу.       – Руки замёрзнут… – вяло сказал Ринчин, медленно моргая.       Айхан мотнул головой.       – Я привыкший. Не замёрзнут.       Уланов что-то промычал в ответ, довольно улыбаясь. Айхан тихо усмехнулся.       – Знаешь, что, – Ринчин бросил на него сонный взгляд из-под прикрытых ресниц, вопросительно вскинув брови, – Всё-таки из всей вашей семьи ты самый красивый.       Ринчин смущённо засмеялся.       – Подлиза… – пробормотал он, но Айхан промолчал, скользнув пальцами по его бровям.       Уланов испуганно замер, наблюдая за его мимикой.       Айхан внимательно рассматривал лицо Ринчина. Невесомо провёл по его скулам, мягким щекам, тонкому подбородку; остановился только когда чуть не коснулся его губ большим пальцем, и тихо сказал:       – Хара харах… Киис курдук. Хап-хара харахтааххын… Эчи кэрэтиэн.       У Ринчина дрожали от волнения руки. Он незаметно сглотнул и тихонько выдохнул, крепко держа в узде трепетавшую в душе надежду.       Он сейчас отстранится.       Он сейчас наигранно улыбнётся, отстранится и сделает вид, будто ничего и не было.       И Айхан действительно встрепенулся, натянуто улыбнулся и отстранился, тыкнув напоследок Ринчина в кончик носа.       – Чукучук.       Уланов медленно, сдержанно выдохнул.       – Бери тогда вторую ледянку и пошли!       Айхан был уже у подножия горки, когда Ринчин нашёл в себе силы встать.       Над застывшей Леной пробежал студёный ветер, взметнув ворох снега с многочисленных зарослей камыша. Туман совсем поредел, и сквозь него можно было разглядеть иссиня-чёрное небо, казавшиеся далёкими огни города и массивные силуэты пришвартованных на зиму грузовых кораблей, напоминавших Ринчину горы. Он засмотрелся на них, и отчего-то ему вдруг показалось, будто с ним такое когда-то уже было: дикая зима, скользящие между ног снежные змейки, шорох снега и собственного тяжёлого дыхания; гудение большой воды, скрытой подо льдом и многочисленными сугробами, да извечный спутник обманчивого одиночества – колючий мороз, ревниво кусавший его скулы и обветренные губы…       Ринчин неосознанно прижал руку к животу, словно бы желая отчего-то защититься или понять, что с ним происходит. Он чувствовал, будто что-то не так. Словно чего-то не хватает... Однако наваждение слетело с него, как тонкая шёлковая вуаль, когда Айхан вернулся к нему и осторожно толкнул в плечо. Ринчин встряхнулся, глубоко вздохнул и ободряюще улыбнулся ему.       – Домой?       Уланов мотнул головой.       – Нет, горка.       – Кто последний, тот чмо.       Айхан шутливо хлопнул его по спине и побежал вперёд. Ринчин увяз ненадолго в снегу, но быстро догнал его и, сориентировавшись, полез обратно на крутой берег по другой тропинке.       В тот вечер никакие мысли и воспоминания не терзали его.