Или, может?

      — убери от меня свои грязные руки, — шикает Санзу, намереваясь боднуть позади стоящего парня локтем.       Шуджи уворачивается, вздыхая не без характерной ему напускной разочарованности. подмечает с нахальной ухмылкой:       — но они не грязные.       и смотрит на свои ладони нарочито невинно, с озорной игривостью в глазах, что так не нравилась Санзу. показывает их Харучиё. который, в свою очередь, раздраженно закатывает глаза.       — однако, это всё ещё твои руки. и знать, что они в непозволительной близости от меня, я не имею никакого желания. иди и занимайся своим делом.       Харучиё взмахнул головой, нарочно ударяя Ханму копной взметнувшихся волос, оставляя ни с чем и переходя к следующей части палатки, которую нужно было выпрямить и поставить ровно по каркасу.       Ханма скучающе хмыкнул ему вслед:       — и каким это?       — собирай хворост. — бросает Хару небрежно в ответ, не отвлекаясь от поставленной задачи. однако, уже тогда он понимал, что Шуджи на этом не успокоится, и ему ещё придется заиметь дело с его… характером.              безудержным и очень, ну очень неприятным.       ***              когда ему грубо затыкают ладонью рот, Харучиё не удивляется, лишь возмущенно выдыхает, сводя к переносице свои светлые, но такие выразительные брови. и мычит в ладонь не менее язвительно. даже среди этого неразборчивого мычания Ханма чисто интуитивно слышит-понимает ругательства в свою сторону, ехидно смеясь. если бы Санзу было нужно, если бы он в действительности был против, он бы уже сломал Шуджи руку в двух местах. ну, может быть. возможно, сейчас Ханма лишь мысленно польстил Санзу касательно его возможностей. так или иначе… он, привыкая к этой сгущающейся между ними темноте, не гнушается прильнуть поближе, заглядывая в чужие распахнутые глаза. он различал лишь смутные очертания всего прочего, но благодаря совсем блеклому отсвету полной луны, — рассеянно доходящему через крону деревьев над разбитым ими лагерем и плотный материал палатки, — он разглядывал искры-бури в его, Харучиё, глазах. в двух диких аквамаринах.              и наслаждался.              эта злость, эти раздражение, немой, — возможность возмущаться вслух у него так по-варварски отобрали, — протест, делали его эмоции настолько кристально-чистыми, что Ханма находил это искренне интересным. чем-то, что по-настоящему увлекало и завлекало его, в отличие от всего прочего похода. на который, к слову, он согласился из всё той же разъедающей его нутро скуки, но, честно, без какой-либо надежды найти для себя хоть что-то, взаправду стоящее внимания. но Харучиё, смотрящий из-под своих пушистых ресниц не то с вызовом, не то с нескрываемым желанием свернуть ему, Шуджи, шею, если не убедил в обратном, то как минимум заставил усомниться в сделанных выводах. и будоражил.              возбуждал.              каждой попыткой дернуться под его, Ханмы, превосходящим весом, словно это извилистое и тонкое тело могло посоревноваться с телом жнеца из Кабукичё. куда ему, со своими едва ли метр семьдесят. однако, каким бы щуплым и откровенно говоря посредственным бойцом Ханма не считал Санзу, — умение владения катаной не в счет, для Ханмы это было несерьезно, — Харучиё ему нравился иначе.              немного иначе. совсе-е-ем.              нравился так, что тонкие и нелепо-шершавые губы Шуджи грубо мажут по его тонкой шее, впиваются в ключицу, вот так сходу и сразу набрасываясь на лакомое, сладкое, долгожданное. никакого терпения в этом продолговатом подобии человека. Санзу пользуется его увлеченностью: кусает за ладонь до ощутимого металлического привкуса на языке, до чужого и очень красноречивого “да блять…”, оброненного куда-то ему в ключицу, но толку-то? Ханма даже не шелохнулся, даже не подумал прекращать свою постыдную трапезу, только шикнул, да кончиком языка очертил слабо выраженный кадык.              — если тебе нравится пожестче, с кровью, мог бы и сразу сказать. я б здесь не миндальничал с тобой.              Санзу не успевает обдумать только что услышанное, да и теряется смысл сказанного вовсе за ощущениями, что обрушились на него сразу же после: своими клыками, будто он вампир, ей богу, а не человек, Ханма впился в шею парня, вгрызаясь. Харучиё подумал, что ему сейчас пустят кровь. справедливости ради, кровь и вправду была.              ну нельзя так кусать людей за шею, нельзя!              это всё вызывает скулеж непреднамеренный, случайный и болезненный, Хару дергается. да, он и не надеялся встретить от Шуджи нежность, — куда там? — но почему-то такого подлого поступка в столь уязвленное и открытое место он не ожидал. вот дурак, на что он надеялся, подставляя шею? С одной стороны, он и не сам сделал это, с другой же… Харучиё возится под ним, бьет ладонями, вырываясь из чужой хватки, отстраняет от себя, отвешивая смазанную пощечину. пинает не глядя, заезжает куда-то коленом, — слышится рваный выдох. куда-то он, кажется, попал все же, — но будто бы даже смиряется, когда чувствует, что кончиком языка Шуджи прошелся по слегка кровоточащему месту укуса туда-сюда, движением круговым. словно рану зализывал.              — злопамятный и обидчивый, — колко и язвительно комментирует Ханма все тем же полушепотом, даже не думая менять своего положения над Санзу. его все устраивало, а устраивало ли это самого Харучиё…              — мгмм! — раздается в ответ мычание через ладонь. это должно было быть: “да пошел ты к черту, мудак”. в глазах же читалось “я убью тебя, вырву тебе трахею зубами, и…”              а вот что — Ханму не интересовало, поскольку он вынужден был прервать зрительный контакт для того, чтобы судорожно приняться за избавление юношеского тела под собой от лишних, то есть всех, одежд. по крайней мере верхних уж точно, да и одеяло-плед отлетело куда-то в сторону. воздуха на двоих в палатке становилось маловато, и Хару чувствовал, как все тяжелее и тяжелее дышать ему одним ртом. он снова ударил Ханму по руке возмущенно, жмурясь и втягивая носом воздух. намек был прочитан, но Ханма не спешил. в усмешке склонившись к чужому уху, он прошептал:              — давай без громких звуков, ладно? Манджиро в соседней палатке ты точно разбудить не хочешь.              а вот это было необязательно. если Харучиё ведет эту игру по-своему, позволяя Шуджи такие вольности, это не означало, что он имел право произносить его имя своим дрянным ртом. в Санзу это убивает весь настрой. он хотел сказать об этом, упрекнуть, но даже когда ладонь Шуджи больше не является преградой, он не делает этого. почему? потому что придумал кое-что получше. он даже не рыпается первые секунды, когда между ним и Ханмой создается какой-то неясный зрительный контакт, и никакого компромисса они не достигли даже так: один смотрел раздраженно, укоризненно, второй же… немигающе и плотоядно. однако, это секундное замешательство Харучиё только на руку —пусть над собой и приходится делать усилие, чтобы смочь провернуть задуманное. он совершает рискованный выпад, кардинально меняя их положение относительно друг-друга, ведь больше у Санзу не было желания поддаваться хоть на толику, лишь изображая сопротивление.              теперь над Ханмой возвышался Харучиё, чувствуя, как у самого быстро-быстро, часто-часто, бьется сердце, тудум-тудум. кровь в висках отбивает удары пульса, это так мешает, оглушает, и именно поэтому, кажется, — или он ищет себе оправданий, — до рассеянного Санзу совсем не сразу доходит, что Шуджи откровенно поддается, откровенно насмехается над ним, позволяя сделать это без должного сопротивления, без попыток вернуть себе доминирующую позицию. это вызывает на бледном, затененном лице такое сложное и одновременно с этим забавное выражение, что Ханма не сдерживается, издает неясный звук. смотрит на парня над собой с хитрым прищуром.              — пфф… — приподнимается едва ли, пряча лицо в чужом изгибе шеи и там глушит свои смешки ехидные. слышится шутливое: — хоть бы лицо попроще сделал. всех леших в округе распугаешь.              он хлопает его по спине будто бы утешительно, и подмечая, что Харучиё от этого действия только напрягается сильнее, возвращается в исходное положение, распластавшись под Санзу несуразной громоздкой фигурой, смотрит-смотрит, выжидает, пока у Хару что-то да щелкнет в голове. обычно он сообразителен, но сейчас — от Ханмы так насыщенно пахло костром, сигаретами и хвоей, сейчас его дыхание почему-то было оглушающим, что совсем сбивало с мыслей.              щелкает. Хару моргает — ресницы такие пушистые, Шуджи не может не засмотреться. в принципе, торопиться некуда, да и такое положение не то чтобы претило ему. абсолютно всегда выигрывать в драках тоже уже наскучило Жнецу, и эта податливость прямое тому подтверждение. да и…              Хару вздрагивает, когда понимает, осознает, что именно было странным в их положении. что именно так тепло и настойчиво упирается ему в колено, вставшее между ног Ханмы. о боже. его пробрало — зато стало в момент ясно, почему Ханма так спокоен, когда Харучиё уложил его на лопатки.              — фу…              срывается с губ на автомате, и Санзу морщится, как ребенок, съевший отварное брокколи. у Ханмы эта несуразная реакция вызывает лишь ещё больше смеха, который сдерживать становится все тяжелее. что очень некстати: смеётся Ханма громко, так что Харучиё хочется закрыть его рот рукой. или запихать туда тряпку, от греха подальше.              — разве ты сам не вел игру к этому исходу?              — я не собирался упираться в тебя своим вставшим членом так нагло.              — а жаль. наглость — второе счастье, знаешь. попробуй как-нибудь.              Харучиё раздраженно хмыкает, позволяя своими бедрами накрыть чужой таз, зная собственные преимущества.              попробовать, говоришь.               его тело не отличалось особой.. м. как бы это назвать? мягкостью? да, оно было угловатым, резким, не таким грубым и нелепым, как у Ханмы, но все ещё далекое от нежных припухлостей, характерных для девушек. и особо нечего было ощущать на этих бедрах. просто Харучиё знал, что подобное Ханме придется по нраву. даже не так. не знал, а прощупывал рамки дозволенного. каждый друг-другу в чем-то, да подыгрывал, потому что это было в их интересах. в интересах Ханмы потому что он гребаный фрик, в интересах Харучиё потому.. потому что..              а, собственно, почему?              Хару мотает головой, прогоняя этот неудобный вопрос из своей белокурой макушки. сейчас у него были другие планы. например — обратить внимание на реакции Шуджи, довольно-таки красноречивые. ведь чужое дыхание стало таким явным. Ханма дышал тяжело, несколько судорожно, и его извечная ухмылка приобрела нервозную кривость. Харучиё это понравилось. он сделал ещё одно движение бедрами, не ожидая, что всем своим нутром внезапно ощутит последствия собственных же действий. так твердо и горячо, так настойчиво Ханма упирался в него прямо сейчас, и на его лице не было ни капли стыда, ни тени неловкости. словно это само собой разумеющееся.              — мерзость.              крупные ладони Шуджи легли на юношескую талию. опасно. ему не нравилось это положение. Ханма хотел перекрыть ему пути отступления, создать для себя мнимую уверенность, что пойманная добыча не сбежит и не оставит его ни с чем.              — на этот раз это точно целиком и полностью твоя вина.              и ведь в этом был смысл. это гадкое “попробуй как-нибудь” от Ханмы спровоцировало Харучиё на конкретные действия. свои, куда более меньшие, чем у Шуджи, ладони он кладет поверх его татуированных. сжимает. хочет убрать.              — нет, просто ты извращенец.              — один лишь я? но ты до сих пор на мне, между прочим. значит, тебе нравится?              — я могу легко это исправить.       Ханма показательно выгибает бровь, мол, серьезно? не верит. ну, не то чтобы Санзу спешил что либо ему доказывать. в этой напряженной переглядке, где каждый по-новой берет друг-друга на слабо, проходит пару секунд, после которых Шуджи парой длинных и тонких пальцев закрадывается под бежевую и уже слегка помятую футболку Харучиё. вот черт.              это заставляет Хару замереть. взгляд опустить к чужим рукам, внимать касанию. отчего-то, он позволяет этому случиться. позволяет себе ощутить, поддаться и расчувствовать, как если бы у касания можно было распробовать послевкусие. допускается мысль, что, может быть, это даже приятно. более чем приятно. Ханме большего и не нужно: он воспринимает это как зеленый свет, как очевидное разрешение, позволение действовать. он приподнимается, прижимая Харучиё к себе, руки стремительно уходят ему на спину, все также под футболку. ладони у Шуджи холодные, это вызывает мурашки, тощее тело подрагивает в его, Ханмы, руках.              Харучиё жмется к нему, в него, понимая: оборона трескается. он жмурится, ругаясь под нос, а как чувствует укус на плече — так и вслух. осознавая спутанный ком горячих неопознанных ощущений где-то ниже живота, он понимает, что теперь ему не отвертеться от самого себя же. потому и звучит раздраженно, почти приказывает.              — закончи с этим побыстрее.              — чтобы ты так и не признал, что тоже хочешь?              сейчас, как минимум, хотелось придушить кое-кого. и этот кое-кто очень и очень сильно действовал на нервы.              — издеваешься…              — и я абсолютно честен в этом!              к черту.              Харучиё затыкает его, Ханмы, невыносимый рот поцелуем. лишь бы заткнулся и перестал нарушать ночную тишину. и целовал Хару так, словно и не целовался вовсе, а наказывал, кусал, оттягивал, дай волю — рычал бы, но лишь взгляд злостный бросал, когда Шуджи пытался провернуть в ответ что-то подобное. хочет поиграть в доминацию? хорошо, Ханма позволит. и пока Хару терзал его губы, руками превращая остатки укладки в катастрофу на его голове, Ханма зашел дальше. пальцы его по пояснице прошлись, вверх, к позвоночнику, каждый позвонок очерчивая касанием особым. это превращалось в игру, и у Шуджи, на удивление, не терялся интерес. он не знал, как Харучиё отреагирует на каждое из касаний, изучал его, любопытство распалялось нещадно.              как и возбуждение.              интереса в сексе как таковом у Ханмы не было, будь на месте Санзу кто-то, кто согласен безоговорочно, кто уверен в своем “да”, и готов был подстелиться под него, у Шуджи бы все желание сошло на нет. так он был устроен. Харучиё был готов за любую оплошность Ханме ребра наживую вырвать, и терпел, несмотря на то, что Шуджи сам по себе весь как воплощение слова “оплошность”. Харучиё отстраняется от него, откидываясь немного назад. смотрит с вызовом и ожиданием. руки поднимает.              — а?              цыкает, закатывая глаза. с выражением, мол, совсем тупой? и кивает на себя.              — сними.              Ханме и одной просьбы достаточно.              бежевая футболка Харучиё оказывается в углу палатки буквально через пару считанных секунд, скомканная, едва не разорванная. если бы порвал — его бы этой тканью и придушили, Шуджи был уверен.              — ведешь себя, как дикарь.              раздается шепот над ухом Ханмы, пока он увлекся юношескими плечами и изгибом, переходящим в ключицы.              — мне кажется, подобными обвинениями, — Шуджи замолкает, и Хару, чувствуя, как жар опаляет щеки, ощущает и то, что к его ключице так сладко-сладко припали, целуя, оставляя после себя явный след. — ты только больше хочешь вывести меня.              Шуджи укус настойчивый оставляет на ключице, и Хару, вздрагивая, издает странный сдержанный звук, ни на что более им изданное не похожий. удивленный и пораженный, что может так, он рот прикрывает рукой тут же. на что Ханма смешки издает тихие, в изгиб чужой шеи прячась.              — ну надо же. вот об этом я и говорил. даже в руках себя не можешь держать. умничка. продолжай.              протяжная усмешка, губы искривляются в ней же; Ханма облизывается.              — и давай-ка обратно.              Санзу смысл сказанного переварить не успевает, как оказывается в положении, что было у него с самого начала: под Шуджи, на своем спальном месте, что превратилось за все эти махинации с телами друг-друга в полный беспорядок. это раздражало, но Харучиё не дают об этом думать больше пары секунд, так как чужие губы накрывают бусину соска, уже напряженного от прохладного воздуха и мурашек, пробежавших по телу, стоило телу лишиться одежды.              Хару хотел оттолкнуть Шуджи от себя, от таких решительных действий, но Ханма, уставший от постоянных промедлений, позаботился об этом заранее. завел чужие руки наверх, держа за запястье своей. Санзу понимает это только в момент, когда пытается дернуть ими, но ничего, совершенно ничего не происходит. горячий язык на его груди, терзающий возбужденные бугорки сосков, лишает самосознания и остатков разума в принципе, превращая все мыслительные процессы в кашу. потому-то он не понимает. всего не понимает. где его руки, где он, и почему ему так хорошо, внизу — так горячо, а перед глазами, под зажмуренными веками, пляшут искры. не понимает и того, почему не может отстранить этого человека от себя, прекратить эти интенсивные ласки, которые, почему-то, ему так сильно нравятся.              сумасшествие.              он — либо жертва сумасшедшего, либо же сам сходит с ума, выгибаясь в пояснице до хруста, чувствуя, как свободная ладонь Шуджи беспризорно и беспрепятственно шествует по его бедру, выше-выше, забираясь под краешек шорт. игриво, издеваясь, как хищник может издеваться над добычей, то отпуская, то снова зажимая в пасти, грозясь перегрызть шею. то забираясь под ткань достаточно, то уводя пальцы, и все, что оставалось Харучиё, это ноги позорно и пристыженно сводить вместе, чувствуя, как это пагубно влияет на него. чувствуя, что от накапливающихся в нем ощущений он просто потеряется в них, перестанет ощущать себя и станет сплошной эрогенной зоной без какого бы то ни было самоконтроля. неужели так сказывалось воздержание от любой близости хоть с кем-либо? это замечает и Ханма.              — ты такой чувствительный.              на этот раз Ханма не лукавил, не привирал. говорил то, что видел, а видел он припухшую, покрасневшую от касаний-покусываний-поцелуев грудь, сводящего ноги Харучиё и искренне страдальческое выражение лица. поистине необычное комбо для кого-то, вроде Санзу, учитывая образ, который он сам себе выстроил собственноручно.              — завались, заткнись, — возразить нечего, конечно, в ход идет бессвязная ругань. — просто прекрати. прекрати!              в наказание, Шуджи кусает его за и без того замученный сосок. Харучиё губу нижнюю прикусывает до крови, веки сощурив так сильно, что под ними неведомая пляска всех цветов радуги и не только началась, вытворяя совершенно немыслимые узоры.              ткань его походных шорт, что замечает Шуджи, все ещё водя рукой где-то там, к его удивлению, намокает. как-то очень уж сильно. а Санзу, потерянных в ощущениях, кажется, ничего не понял.              Ханма присвистнул.              — что я вижу…              Хару дрожал, и всё ещё не понимал, о чем говорил парень.              — а.. о чем ты?..              чувства смешались, и хватая ртом воздух, осознание доходило медленно-медленно. он что, только что..? кончил. от одних касаний, и не абы куда, а к груди, соскам. нахальные пальцы Ханмы даже близко не подобрались к эрогенной зоне, скрытой бельем и шортами, а там уже цвело влажное пятно.              на Харучиё будто бы вылили ведро горячей воды. кипятка, снял бы кожу заживо. он заворочался с новой силой, на сей раз стараясь вырваться как-то слишком уж серьезно. до кого-то только что дошла вся суть и положение, в котором Хару предстал перед Шуджи. только вот незадача: теперь-то Ханма поддаваться не планировал. у него был свой план, и его он собирался придерживаться, хотел того Санзу или же нет. поэтому следующее, что он сделал, это схватил за край шорт и стянул их, под тихое, сорванным шепотом паническое: “стой, блять!”              — у меня итак стоит, не знаю, о чем ты.              — уебок.. — шипит.              Шуджи не спорит. вместо этого оставляет бегло-смазанный поцелуй в чужую яремную впадину, вряд-ли из сильной нежности, скорее из желания пометить как можно большую часть чужого тела, ставшего ему внезапно доступным. он ведь прекрасно понимал кратковременность данной “акции”. как бы это сейчас не звучало — хотя, не сказать, что Ханму это заботило. он переворачивает Харучиё на живот, и это действие сопровождается сдавленным судорожным выдохом. Санзу, ощущая, как голова идет кругом, сразу же прячет лицо в сгибе руки, радуясь, что теперь сдерживать звуки должно быть проще…              но то до него просто не доходит ещё, что Ханма собирается делать с ним дальше. поэтому он так наивен.              — теперь постарайся продержаться подольше, лады? меня заводит твоя гиперчувствительность, но не хочу, чтобы все удовольствие доставалось одному тебе, да ещё и так просто.              чем чаще Шуджи открывал рот, тем сильнее Харучиё хотел вырвать ему язык, чтобы он никогда больше не мог говорить. чтобы никогда больше не…              …не водил им по впадине на его пояснице, проделав влажную, поблескивающую в полумраке дорожку вверх по коже, к лопаткам. спина покрылась мурашками, волосы на загривке встали дыбом. Санзу не мог видеть его лица, но предполагал, что на нем сейчас расплывалась самодовольная улыбочка этого полудурка, думающего, что подобные реакции от его, Хару, тела на его жесты это высшей инстанции доказательство мнимого превосходства.              но в этом Санзу ошибался. до превосходства Ханме не было и дела — уже не было. он не думал об этом, всё было куда проще, но от того не менее увлекательно. суть была в противоречиях, которые оба испытывали. в горько-сладком привкусе от этой связи, даже когда им вдвоем приятно, но.. всегда было но. в лице чего-то, либо кого-то. развивать эту мысль Ханма не станет сейчас, просто-напросто не хочет сбивать настрой. так что вывод напрашивался один: его увлекало, через тело, через жесты, касания, кончики пальцев, губы и глаза, вязкие поцелуи, грубые укусы, добираться до чужой души.              мерзко? возможно. низко? тоже.              но как же это будоражило всё его существо. так, что кончики пальцев мелко подрагивали. ими Шуджи стискивает юношеские тощие бедра, судорожно выпуская воздух сквозь сжатые зубы.              — расслабься.              Харучиё хочется расслабиться, хочется лишиться мыслей лишних и отравляющих, хочется-хочется. не можется. он руку свою закусывает в момент, когда чувствует спускающиеся к пояснице пальцы, думая, что ещё чуть-чуть, и будет больно, неприятно, но… пока что эти пальцы только огладили ягодицы, слегка сжимая, оставляя красноватые следы на пару секунд. пусть Ханма и не видел их в темноте, но чувствовалось характерное напряжение, и это его устраивало. ведомый внезапной мыслью, Ханма, с тихим смешком, склоняется. шуршит спальник, Хару не понимает, почему тело над ним перемещается, хочет оглянуться, и в этот момент ощущает укус прямо в мягкую ягодицу. едва успевает рот закрыть, чтобы странный звук, рискующий сорваться с уст, не прорезал ночную тишину. Шуджи с прищуром глянул на это презабавнейшее выражение, склонил голову набок, — языком провел по укусу очень ощутимому, возможно, расплывется синяк, — и захихикал характерно себе, улыбаясь так по невинному.              — не удержался.              Санзу уже понял, что если скажет “не смей так больше делать”, то он просто-напросто не отобьется от Шуджи сегодня. поэтому он решил молчать. молчание от Харучиё было вполне красноречивым, однако, спрятавшись лицом обратно в свою руку, он ворчливо прошептал:              — как я, по-твоему, должен расслабиться…              мгновение — и вот их лица рядом, Хару дыхание чужое слышит. Шуджи носом ткнулся в его разгоряченную щеку, вынуждая в очередной раз приподнять голову и взглянуть с явным возмущением. даже так, в такой интимно-личной обстановке, когда люди обычно открываются друг-другу с новых сторон, они были такими пустыми. почти что полыми. словно Харучиё в стекляшки смотрел, не имеющие никакой ценности. духовной в том числе.              — что тебе ещё?              вместо ответа его целуют прямо в губы — это необычно. от Ханмы. он не особо ценил подобные жесты, да и если бы целовал, то рвал бы губы, терзал, как уже было за сегодняшнюю ночь, но сейчас иначе. к чему была эта мнимая нежность, Хару не понимал, да и грош ей цена, стоит только глаза его вспомнить, такие пустые. но с другой стороны, а ты чего ожидал, спрашивается? да, так не смотрят на любимых, так не целуют любимых. но тебе оно не надо, он и не дает. не надо ведь?              поцелуй мокрый. неумелый. потому что Хару желанием целоваться не горел совсем, кажется — решил Шуджи. но он все равно спрашивает, когда отстраняется.              — помогло?              — …наверное.              — тогда я продолжаю.              с явным сопротивлением он не встретился, к собственному удивлению. вообще ни с каким не встретился. значит, его маленькая и скромная ласка для того, кто с ней почти не сталкивался и был всё время отвергнут, так сказывается? Ханма глухо усмехается своей мысли, наклоняясь и смазано целуя меж лопаток.              — должен признать, ты умница.              ощущает, что почти добил, чувствует, как тельце под ним сжалось непроизвольно, и решая, что это подходящий момент, он, — все ещё одетый, между прочим, — стаскивает нижнее белье и разводит чужие бедра в стороны. вот так сразу. Ханма навалился на Санзу, поднося к его губам два пальца. нарочно или нет, так и норовит коснуться шрамов, очертить границы давно заживших рубцов.              откусить бы эти пальцы.— знаешь, что нужно делать?              Харучиё поджал губы. противился морально, не желал поддаваться, и эта внутренняя борьба отражалась на лице. но толку от неё, когда чужое тело буквально над тобой, — на тебе, — и ты чувствуешь, насколько оно пылает, чувствуешь его габариты, и думаешь, что если двинешься не так, как надо, или ещё немного потянешь время, то тебя тут и растерзают, подобно стае диких лесных волков. Хару приоткрыл губы. вобрал пальцы в рот, причмокивая, прикрывая веки с вздрагивающими ресницами, поддавался вперед, смачивая слюной.              ну и мерзость. он надеялся, что Шуджи достаточно тщательно мыл руки. но, конечно, Харучиё просто себя утешал. старался не думать о том, каким грязным во всех смыслах был человек, с которым ему предстояло заняться подобным. Ханма же был признателен такой сговорчивости — честно, член уже до одури болезненно упирался в ткань белья и джинс, но было что-то в том, чтобы так уничтожительно для себя оттягивать момент. да, больно, да, Ханме вот-вот сорвет крышу, но как же, сука, хорошо.              — вижу, тебе вкусно.              его тут же прикусили за палец. Шуджи смеётся хрипло, негромко.              — да ладно тебе. давай сюда…              отбирает ладонь, уводя её куда-то вниз, Харучиё уже не видит и это его напрягает. немного. самую малость. к его шее жмутся, чмокают, целуют, а потом Хару ощущает это. настойчивое касание ко входу одним пальцем, и то, как в него протискиваются. внутри нарастает какая-то паника, все в животе скручивается комом, отвергая подобное.              — постой…              Ханма, кажется, не принял это всерьез. прикусил кожицу на шее.              — да Шуджи!.. просто разверни меня. я хочу.. лицом к тебе.              это застает его врасплох. вынуждает замереть и убрать руку, отстраниться., чтобы спустя небольшое промедление, все же, выполнить чужую просьбу. Харучиё подстраивается под его руку, сжимает самого Ханму в своих руках.              — лучше? — спрашивает Шуджи.              получает положительный кивок в ответ вместе с руками, сомкнутыми за шеей в подобии объятия, или же в попытке не потеряться от вновь нахлынувших чувств, как было с ним до этого.              — больше не остановлюсь, — предупреждает Ханма, не давая партнеру и пары секунд на понимание этих слов, так как Хару тотчас, всем своим нутром сжимаясь, чувствует как в него проникают влажные, его же слюной смоченные пальцы. и кротко дрожит. это неправильно, все неправильно, думает, ощущая жжение. без дискомфорта никак, это очевидно, но все же!.. но все же, Ханма мог бы и постараться сделать этот долгий и неприятный процесс терпимее, ведь все это время Харучиё придется терпеть его непременно, терпеть то, как он смотрит на него. так плотоядно. Харучиё щурится, жмурится, но не жалуется. он не принцесса, как любил часто называть его Ханма, издеваясь над его чистоплотностью и брезгливостью. ещё чего. вытерпит…              даже то, когда в него проталкиваются с намеренной грубостью, и он едва сдерживает громкоголосую реакцию на это. но, когда ему помогают не закричать тем, что снова втягивают в поцелуй, — выражения его лица Харучиё не видел, глаза застилала пелена слез, — он думает, что, может быть, все не так уж и плохо, как неплох и вкус чужих губ, насквозь пропитанных тошнотворным привкусом дешевых сигарет. когда влага сходит с глаз, не мешая обзору, он видит, — понимает, — что янтарно-золотой взгляд устремлен прямо на него, то есть, на него, куда-то внутрь, туда, куда сам Санзу предпочитает не заглядывать вовсе, — ну а зачем? что такого он там найдет, кроме, разве что, разочарования? — и почему-то хочется заплакать. так что изгиб чужих плеча и шеи, так удобно подставленные ему, приходятся как раз кстати, чтобы спрятать свое лицо.              возможно, всё было бы куда проще, увидь в них он снова — как и до этого, — беспроглядное равнодушие.              любит же Шуджи всё усложнять.                     

***

      

      — ты выглядишь, — начинает разговор Мучо, смотря на своего зама с прищуром. недоверчиво, словно пытался уличить в чем-то. раз даже Мучо проявлял такую странную вовлеченность, значит, все было и вправду не очень. — потрепано. плохо спал?              Ясухиро не отвлекался от того, что разводил в металлической кружке быстрорастворимый кофе. даже тут без него не мог, заливая кипяток из потрепанного походного чайника. Харучиё сделал над собой усилие, чтобы не забрать эту чашку. непозволительно, к сожалению.              потрепано. потрепано — это мягко сказано. как минимум, Санзу ощущал себя так, будто по нему катком прошлись. поясница ныла нещадно. да и голова раскалывалась, как будто дятлы стучали не по дереву, а по его черепной коробке непременно. насладиться прелестями природы в таком состоянии просто-напросто не получалось. всё в нем противилось и раздражалось от мысли, что он не мог закрыться в душе на час, поливая себя кипятком. словно все касания, что остались на теле, можно было вывести как пятно с одежды, если хорошо постараться и замочить в воде. да и не только касания, но и все слова-воспоминания тоже было бы неплохо.              тут до него доходит, что, кажется, он слишком долго молчит. Мучо смотрит все подозрительнее, и Хару совсем не выражает желания, чтобы этот взгляд забирался ему под кожу. он отвечает односложно.              — ага. что-то вроде этого.              когда из палатки напротив его выходит, — скорее выползает, — та самая причина “что-то вроде этого”, Харучиё отводит глаза и все же протягивает Мучо руку в немой просьбе. чашка с кофе в ту же секунду переходит в его ладонь без лишних вопросов, Санзу кивает в знак благодарности и запивает кофе все вспыхнувшие мысли, надеясь этим же их и утопить.              Шуджи оглядывается на них с сигаретой в руках, отсалютовав, и, казалось бы, привычное действие, Ханма улыбается. но дело в том, как именно он улыбается. не натянуто? искренне. Харучиё давится кофе. ну зачем ему с утра аппетит портить. и не аппетит. и вообще все портить. ну, может быть..              какая глупость. недопустимо. у каждого — свой крест, от которого отказаться недопустимо, несмотря на ночью произошедшее.              или, все же,              может?              . . .