between the pleasure and the pain

— Ты это начал, тебе и заканчивать. Скарамучча устраивается на кровати удобнее, разводит колени, а руками, для равновесия заведя их за спину, упирается в матрас. Из одежды на нём только нижнее бельё; на щеках — лёгкий румянец, хотя, больше похоже на то, что ему просто жарко. Он смотрит прямо на Казуху, чуть улыбается и ждёт. Казухе кажется, что он ослышался. Он тянется рукой к тощему телу, касается ладонью талии и ведёт медленно вверх, чтобы потом, задев большим пальцем сосок, тут же отстраниться. Скарамучча никогда не предлагал ему вот так. Обычно он только брал: заламывал Казухе руки, душил его стоны, вдавливая голову в матрас, и всегда был исключительно сзади. Теперь же вот он — сидит и предлагает, изгибается всем телом и тянется за прикосновениями, втягивая воздух сквозь плотно сомкнутые зубы. Знал бы Казуха, что так можно, давно бы уже полез сам целоваться и поддразнивать, как делал это с самого утра сегодня. Он подбирается ближе, кладёт руки на плечи и, касаясь губами, ведёт кривоватую и неуверенную линию от шеи до виска. Казухе, кажется, что это шутка. Если он уточнит, то Скарамучча точно рассмеётся. А потом вдавит Казуху в кровать и всё кончится, как обычно. Нет, казуха на самом деле не против. Изначально на что-то такое он и рассчитывал. Но теперь перед ним открывается новая возможность, отказываться от которой — ужасная глупость. Он коротко лижет языком тонкие губы Скарамуччи и спрашивает только: — Ты пробовал когда-нибудь вот так? Скарамучча не отвечает, то ли непреднамеренно, то ли нарочито пряча взгляд за тёмными ресницами. Он чуть поворачивает голову в сторону и говорит лишь: — Будешь тупить, я передумаю. Казуха понятливо кивает. Он отползает немного, но лишь для того, чтобы дать им обоим чуть больше места для манёвра. Он тянет Скарамуччу за лодыжки, вынуждая лечь. А сам нависает над ним, упираясь руками по обе стороны от головы. Он нервничает, мешкает и, не зная, с чего начать, облизывает губы, чтобы потом прижаться ими к лунке между ключицами. Тело у Скарамуччи немного холодное, отзывчивое на прикосновения и красивое в каждом изгибе. Казуха целует, куда придётся — без спешки, без грубостей, без собственничества. Скарамучча, конечно, не церковная девственница, чтобы церемониться вот так, но Казухе просто хочется. И он рад не встречать подначиваний по этому поводу. Сегодня выходной. У них обоих нет планов, но есть целая куча свободного времени. Казуха не столько целует, сколько изучает: прижимается губами к груди прямо между рёбрами и чувствует, как трепыхается под кожей заведённое сердце. Ладонями он ведёт по талии — какая же невероятно она тонкая. Наверное, если сжать пальцы сильнее, синяки расцветут на ней пышными фиалками. Языком Казуха вылизывает самый низ живота — прямо над резинкой трусов, которые кокетливо и неспешно стягивает всё ниже. Скарамучча не говорит ни слова. Не смеётся, не подгоняет, ни пытается издеваться — только дышит шумно и прерывисто, задерживания дыхание, когда Казуха целует его бёдра. Скарамучча сжимает в пальцах простынь, ведёт плечами и чуть выгибает шею, подставляя её новым поцелуям. Он говорит лишь когда Казуха, лизнув широкой полосой поперёк груди и задев соски, отстраняется. — Стой. — просит он, задыхаясь. — Можешь так ещё раз? Казуха облизывается, кивает вместо ответа и снова склоняет голову, чтобы обхватить губами каждый сосок по очереди, втянуть немного в рот, обвести языком по кругу и отпустить.  Он чувствует пальцы Скарамуччи в своих волосах, ощущает кожей, как изгибается его тело, и слышит тихо хихикающее: — Умница. Кто бы мог подумать, что ему нравится такое. Раньше Казуха едва ли мог его касаться. Разве что член до самой глотки запихать. Теперь же всё совсем иначе. Когда Казуха целует, тело Скарамуччи реагирует, как и любое другое: оно становится горячее, податливее, мягче. Член же, сомкнутый в кулаке, наоборот, твердеет. Сам Скарамучча постанывает, кусает губы и жмурится, беспокойно ёрзая. Иногда Казуха забывает, что его парень тоже человек. Сегодня он узнаёт его почти заново. Разгорячённый, заласканный, но не получивший ещё и половины, Скарамучча податливо прогибается в спине, когда Казуха размазывает по пальцам смазку и берётся неторопливо растягивать. Он звонко вскрикивает, когда к одному пальцу добавлется второй; облизывает губы и скрещивает ноги у Казухи на пояснице, когда уже и трёх пальцев оказывается мало. — Так и будешь играться или уже возьмёшь член в руки и трахнешь меня? Говоря это, Скарамучча дышит шумно, прерывисто. Он смеётся, и взгляд у него одурманенный, почти шальной. Синие глаза блестят по-больному, и даже в этом лихорадочном желании Скарамучча умудряется выглядеть донельзя властным. Это красиво. Это до одури великолепно. Это почти как античное искусство, как тот миф о скульпторе, возжелавшем своё творение. Казухе смешно вспоминать: общее здесь только то, Скарамучча с его алебастровой кожей выглядит как статуя. Будь на нём сколы, Казуха бы вылизывал их до тех пор, пока они, как камни на море, не стали бы гладкими. Проникновение ощущается жаркой теснотой — приятной, обволакивающей, такой, что в глазах темнеет. И всё же для Скарамуччи это ощущение новое. Он сильнее жмурится, кусает губы и дышит часто-часто.  Казуха выжидательно притормаживает. Одной рукой он продолжает упираться в матрас, другой же гладит побледневшее лицо, смахивает со лба прилипшие пряди волос, вычерчивает большим пальцем линии скул, бровей и век над трепещущими ресницами. Он прижимается губами к губам, не целует, но обещает, что боль скоро пройдёт. Скарамучча только подаётся вверх немного и превращает прикосновение в поцелуй. Ему хочется проникнуть языком, глубже, огладить зубы, мазнуть по дёснам и отпустить. Казухе кажется, будто Скарамучча так пытается вернуть себе контроль. И он позволяет ему. Он послушно высовывает язык, позволяя его лизнуть; наклоняется ещё ниже, чтобы Скарамучча мог обхватить его руками за шею и вцепиться пальцами в волосы. Беспечно было думать, что повёрнутый на контроле нервный ипохондрик так просто позволит себе отпустить ситуацию. Даже то, чем они занимались теперь было продиктовано только его желанием. Он предлагал, потому что захотел. Казуха брал, потому что ему позволили. Каждое движение бёдрами накрывает обоих обжигающей волной. Пелена перед глазами плывёт и тает. У Скарамуччи, сжимающего в кулаке измятую и влажную простынь, белеют костяшки. Сам он внутри — горячий и тесный, его стоны больше походят на судорожные вскрики. И в этот момент Казухе тяжело признать, что обычно Скарамучча бескомпромисный и немного даже жестокий, когда дело доходит до постели. Он никогда не делат Казухе больно, никогда не заходит слишком далеко, и всё же обычно он двигается изломанно, рвано, нервно. Теперь же он упоительно откровенен и податлив. Если он реагирует так в свой первый раз, что будет, когда он привыкнет? Казуха думает, что за просьбу когда-нибудь повторить ещё раз он вполне готов лишиться клока волос или способности ходить все выходные. Скарамучча под ним задыхается, срывается со стонов на настоящие восторженные крики, мечется беспорядочно и невпопад, нарушая ритм. Казуха затыкает его поцелуями, пальцами — чем придётся. Он то склоняется совсем низко. что бы коснуться его тела своим, то приподнимается немного, чтобы толчки получались плавнее и размашистее. Одурманивающее, яркое удовольстве скручивает низ живота тяжёлым узлом. Мысли путаются, и Казуха сам не понимает, в какой момент позволяет себе раствориться —  в лихорадочном жаре, в том, как отчаянно Скарамучча цепляется ногами за его талию, в каждом новом толчке, рваном дыхании, тонкой гранью между нежностью и острым наслаждением. Скарамучча — живое противоречие. Он рвётся во все стороны, а секунду спустя сам пытается насадиться полнее и глубже. Он кусает пальцы, трахающие его рот в такт движениям бёдер, а потом вдруг обхватывает их губами и посасывает, вылизывает с упоительным бесстыдством. Он такой же, как и в обычной жизни. И Казухе не пристало бы удивляться в таком случае, но для него всё это какое-то новое, странное, непривычное. И к этому определённо можно привыкнуть. Казуха вынимает влажные пальцы изо рта Скарамуччи, размазывает слюну по ладони и обхватывает этой рукой его член. Он ведёт тесным кольцом по всей длине и теряет себя в рикошетной отдаче — потоке эмоций и ощущений, уже неясно, чьих именно. Всё смешивается, путается. Всё не так, как обычно. Впервые в этих отношениях Казуха не отдаётся — берёт, и впервые за всю жизнь, наверное, берёт кого-то настолько ценного, настолько любимого. Когда Скарамучча оказывается близок к развязке, Казуха понимает это сразу же — чувствует, как сильно чужие ноги начинают давить на спину. Скарамучча выгибается, давит, сглатывая, громкий стон и изливается, пачкая свой живот и ладонь Казухи. Он тут же тянет руки, путаясь в светлых волосах и тянет. Казуху к себе, увлекая его в ленивый, затягивающися поцелуй. Дышать получается с трудом, отстраниться и глотнуть воздуха — тоже едва ли. Сам Казуха кончает, когда от недостатка кислорода начинает кружиться голова. Он стонет прямо в губы, и лишь тогда Скарамучча его отпускает. Он довольно улыбается. облизывается, и смотрит с поволокой из-под подрагивающих ресниц. Нет, если они и повторят однажды, Казуха сделает всё, чтобы увидеть на этом самодовольном лице исступление и слёзы.