Условно «гуд»

И пока эта муха будет гладить свои лапки Я буду говорить, что у меня всё в порядке В среднем человек в день может врать до двухсот тысяч раз Вот и я солгу сейчас А потом ты уйдешь ты уйдешь, а я останусь Станет странное сердце бестолковая усталость И я буду бояться остаться один на один

Между ними всё было условно «ок», хорошо, гуд, прекрасно. Просто невероятно. Просто оставались друг у друга на время съёмок, раз в диминой квартире, другой уже в серëжиной. Так все друзья или даже знакомые поступают, да ведь? Вот и они так поступали, особо нервно и глухо посмеиваясь сидя вместе на разных кухнях. То Дима нервно и лающе, как пёс, улыбнётся, явно играя неясную ему самому эмоцию — не себя показывая; то Серёжа оскалится и даже страшно искривит губы, как-то поджавшись от Димы сразу, держа крючками-пальцами его кружку в руках. Это было окей, это было приемлемо, так бывает у всех друзей. Нервный, но всё же смех — эмоция позитивная, значит хорошо, думал Горошко. Да и почему вообще у них что-то может быть не ок? Они вместе как друзья состоялись, что хоть анкетку друг за друга заполняй, ту самую, типичную девичью, где ещё сплетни о парнях и вопрос о любимом цвете и сорте ромашек. Ну они всего один раз потрахались, ну с кем не бывает, а? Серёжа курил, крутил это в голове и думал: да ни с кем такого не бывает! Но, чëрт. Разве стоит по такому поводу рушить крепкую дружбу, склееную уставшими слезами и соплями в грудь? Разве может один единственный секс, который как секс то вообще не считается, наверное, разрушить руки на спине, сжимающие ткань, притягивающие близко, греющие от истерики? Да нет, блять, это точно всё порушит, если не уже! Серёжа злился — в первую очередь на себя, а во вторую на судьбу, что подвела всё к тому, чтобы тот вечер произошёл. Чтобы всё так «удачно» сплелось воедино косой, затянувшись туго-туго. Горошко знал изначально, что пожалеет обо всём этом, знал и понимал, но не мог остановить себя и не мог дать сделать это Диме. Дима его не останавливал, не напирал, он просто взял контроль, когда губы взъерошенного, мокрого от дождя, похожего на несчастного воробья, Серёжи коснулись его щеки. Серёжа укололся об его бороду словно бы об шипы розы — бурая капля крови казалось появилась на губах, хотя в реальности её конечно не было. Но целуя мужчину в губы, поддаваясь всем корпусом в его тело, отдаваясь ему в самом буквальном смысле этого слова, Серёжа ощущал металл на языке, чувствовал сырость и остроту крови. Серёже было хорошо несмотря на знание о том, что потом ему будет максимально хуëво. Диму не хотелось отпускать и Серёжа ныл, почти рыдая, когда он отстранялся от него, поглаживал горячей большой ладошкой, такой родной и пахнущей терпким запахом парфюма, смотрел своими омутовыми яро-синими глазами в его потемневшие глаза. — Всё хорошо? — спрашивал он так беспокойно, но так буднично, так по своему, говором особым, говором одного единственного Димы Чеботарёва. Парень шмыгал носом, заполошно кивал и почти напрыгивал на него снова, сковывал руками и даже ноги на его пояснице сводил, желая раствориться где-то у Димы в голосе, где-то у него в груди, остаться следом на коже. Серёжа мог остаться только шрамом рядом с Димой — думал он уже после. Грубым, натужно длинным, отвратительно некрасивым. Такой свести — только лазером, и то после этого место шрама напомнит о себе постоянным зудом и отвратительно смазанной кожей. Горошко знает, что он приставуч как банный лист. Однако вот что он не понимал тогда, не понимает и сейчас: почему Дима говорил это дежурное «всё хорошо?». Ох, нет, по Серёже тогда было более чем видно, что ему хорошо — весь мокрый от пота с блестящей по той же причине кожей, с бардовыми припухлыми губами. Он сорвал голос после той ночи — настолько там было хорошо. Там — в словно давно забытом месте под названием «дом», в месте, где им пахло, где он и был. Серёже стыдно ощущать димину квартиру своим домом (при том редко чувствуя нечто подобное в своей квартире), но он грызёт губы, вспоминая о том насколько хорошо было в своём доме лежать на мягких, ни разу не шёлковых, но просто прекрасных простынях, как приятно там было гнуть спину, пока горячие руки спокойно и плавно гладили по телу, насколько Серёжа ощущал себя там счастливой лужей. Было хорошо, слишком хорошо и тепло. Дима — он солнце, он тёплый и Серёжа понимал, что век солнца не долог. Придёт время и оно зайдёт, как и Дима откроет перед ним дверь и скажет своей белой улыбкой «ну, до встречи, Серёг. пиши, звони». Горошко упивался солнцем пока была возможность. Есть такое выражение — принимать солнечные ванны. Так вот он тогда окунулся в эти ванны и не мог позволить себе даже нос из огненно золотой воды показать. Боялся, что не сможет напитаться этой солнечной энергией, ибо хотел, чтобы напитана была каждая клеточка организма. Но погружаться в ванную с головой точно гиблое дело. Дышать-то нечем. Горошко понял это уже после, когда нервные смешки стали перекрывать горло, мерно скатываться в нечто одно, большое, в конечном итоге став комом, что душил его. Серёжа не знает, как ощущал после этой их ночи себя Дима — у него тоже был ком в горле, рой мыслей и желание обжечься заново или что-то другое? А может у него вообще ничего не было или было совершено иное, негативное, страшное чувство неловкости и отторжения от Горошко. Парень сжирал себя заживо думая обо всём этом. Он опять и опять думал и раня себя принял самое ужасное — Дима после их ночи отстранился от него. — Не получится, Серёж, прости, — говорил Чеботарёв в пятницу (в очередную пятницу, отрывал от себя кусок с рёвом Горошко) извиняющимся тоном, когда парень звал его отдохнуть и сходить в бар, посмотреть на то, как сам он выступает с группой. — Загруженный график. Серёжа знал, как Дима извиняется, знал, что извинений он не стесняется и всегда говорит на прямую. Но это «не получится, прости» звучало не так. Звучало наигранно, звучало до чёртиков сильно натянуто. Как будто Дима говорит, а его язык режут тонкой серебряной нитью. Горошко тогда спокойно угугкнул, вроде даже ответил что-то, уже не помнит даже что именно и выключил телефон на совсем. Лёг на кровать и закрыл голову руками. Плакать — нельзя, да и желания как такового не было. Вот орать — да, но Серёжа боялся испугать Китти, что мирно посапывала рядом на подушке. Пришлось глотать ком, раздирая себе горло. Он сглотнул так один раз. Потом второй. Третий. Пятый. Потом сглатывать эмоции и давиться ими вошло в привычку. Пагубную, ужасную, разрушающую, но привычку. И когда Горошко осознал это, осознал это как проблему, как ужасную зависимость, он не решил бороться с ней, он просто свыкся и смирился. И потонул в водах уже не тёплого, уже не золотого яркого солнца, а в грязном, тихом омуте, что своей тишиной убивает. Казалось, что пути из этого омута нет, потому что распутать клубок который довёл парня до него было слишком сложно. Слишком великой и ужасной была эта проблема неловкой натянутости, Серёжа ощущал стрелу в сердце каждый раз, когда вспоминал димину неловкую улыбку. — Чай вкусный. — Фанаты подарили. По мне что-то обычное, — Серёжа тщетно мял упаковку чая и не мог поднять глаз. Опять вернулись к тому с чего начинали — Дима, серëжина квартира, съëмки в Питере. Вновь пришли, буквально заглянув на чай, неловкие улыбки и убогие разговоры. Серёже выть уже не хочется, в груди ноет желанием заткнуть Чеботарёву рот. Закрыть его руками, надавить, закрыть, заставить молчать, лишь бы он больше не говорил всякую дежурную и условную чепуху. — Что-то не так? Лицо у тебя такое... Серёжа сжимает руки в кулаки и не поднимает глаз, пытается сглотнуть эмоцию вновь. Идёт туго. Слишком. А в груди тем временем ноет по настоящему от громкого желания разобраться во всём, во всей этой натянутой условной доброжелательности, в условных словах «у нас всё хорошо, у нас всё окей». — Какое? Ты уж говори, — говорит, а на зубах ощущается песок, больно трущий дëсна. Дима смотрит на него хмурого в упор и будто не выражает эмоций. Будто сидит перед ним в маске или скорее в не до конца смытом гриме. Серёже отчего-то кажется, что мужчина перед ним похож на вдумчивого пса, что смотрит на своего хозяина умными и осознанными глазами. Серёжа не был ничьим хозяином, как и Дима не был псом, но в голове всплыл такой лакомый образ того, как парень довольно чешет улыбающегося Чеботарёва по кудрявой голове, с наслаждением пропуская пальцы между прядок... Губы опасливо поджались, пока по щекам растеклось красное. Нет, это точно не «гуд». — Нет, всë хорошо, я... Для Серёжи эти слова — не слова вовсе. Сталь, сталь в чистом виде, тяжёлая, горячая, текущая по венам заместо крови, дарующая боль долгую и резкую, сосущую. — Всё хорошо? — спрашивал он так беспокойно, но так буднично, так по своему, говором особым, говором одного единственного Димы Чеботарёва. — Ну зачем, — цедит Горошко, а сам ощущает, как подрагивают руки. — Зачем? — Что зачем? — спрашивает так, будто не понимает, спрашивает так, будто не знает. Серёже не хватает кипящей злобы, буквально пары капель, чтобы всерьёз начать злиться на Диму, оттого он злится на всё и вся кроме него. Дима ведь знает, он понимает и прекрасно всё осознаёт, но... — Зачем ты напоминаешь о том разе, — «когда я ощущал себя счастливым и верил словам о всëм хорошем» обстоятельно проглатывает. — если я тебе противен? Тишина проглатывает подобно рыбе, что сжирает наживку на рыбалку, протыкает своё тело и повисает мёртвым висом на тонкой леске. Серёжа трясется, по собственному ощущению даже весь колошматится и едет, облизывает губы и хочет со всей дури заехать кулаком себе в лоб — лишь бы прекратил показывать кадры плёнки того Димы, что целовал и обнимал, что прижимал и осторожно усаживал на бëдра, что двигался медленно, как бы размазывая по его телу патоку, что тут же стекала и пачкала, но на то не обращали никакого внимания. Страшно поднять голову с этими мыслями и увидеть совершенно иного Диму, которого рисует его безрадостный мозг. Горошко яро отрицает то, что мужчина перед ним может быть таким же. Актёру нельзя верить, он извечно в маске героя, не себя самого. Серёжа себе не всегда верит, а что говорить об иных? — Серёжа, — обращается по имени он и Горошко жмурит глаза, думая о том, что это не ему. Но когда ощущает ладонь — ту самую тёплую, родную, осознаёт, что ему. Ему одному. Но ладони от головы так и не убирает, чувствую шорохом воздуха то, как Дима садится перед ним на колено. — Серёжа. — Да что! — не выдерживает, всё же взрывается, вскрикнув горестным голосом, оторвав ладони от головы, обернувшись на мужчину. И замерев. Вдохи — через раз, выдохи — долгие и длинные, но рвущиеся местами. А на коже — тепло. Потому что обогрето солнцем. Димой. Тем самым. Солнечным. Димой. Серёжа давится в собственном дыхании, закрывает на секунду глаза, думая о том, что перед ним ничто иное как сон. Что добрые глаза, с едва заметными морщинками от улыбки в уголках, что совсем иная, не нервная и не натянутая улыбка, а настоящая живая, тёплая и родная, улыбка, что тепло, ощутимое даже на расстоянии — не воспоминания, а то, что происходит здесь и сейчас. Здесь и сейчас, прокатывается на языке и покалывает как шипучка. А Дима... А Дима — он здесь, рядом, живой и настоящий, без маски полностью нагой и открытый. Реальный. Ладони укладываются на колени, пальцы легонько сжимают, мягко гладят. Серёжа слышит вдруг, среди всех звуков, что могли попасть ему в уши, только лишь дыхание Чеботарёва. Протяжное, тихое, спокойное, лишь слегка дрожащее. Горошко оказался на полу в секунду, просто соскользнул со стула и оказался прижат к давно родному телу. Ощутил тот самый запах терпкого парфюма, аромат от волос чего-то ментолового. И понял, что по коже бегают мурашки. На ресницах налипло, стало мокро и сыро, одна за одной покатились слезинки по белым щекам, а потом и рот с тонкими губами раскрылся и искривился. Прорвало. Накрыло. Дал таки волю комку, показал его миру и рухнул в чужую грудь, задëргался, согнулся. Стало больно, но не из-за слез, прорываемых наружу, а из-за того, что Дима... Он всё время был таким. Он не менял своего отношения. Он действительно, как и думал Горошко изначально, был как и он, ощущал то же самое. Слезы как в мультфильме льются фонтаном, а грудь словно бы связывают натуго морским узлом. Серёжа хватается за Чеботарёва, а тот этому не сопротивляется, он улыбается ласково и нежно, покуда парень снова, как тогда, прыгает на него, обнимет, едва не лижет, целует сам не понимая куда. Дима целует укромно, тихонько в висок и макушку и Серёжа чувствует улыбку в этих поцелуях. Слова боле не нужны объяснения и диалоги о том, что «противен? Нет, ты что, совсем нет!», буквы вовсе не нужны. Они возвращаются к тому же отчего казалось ушли, к тому с чего начинали — слезы и сопли в грудь и всё хорошо, всё окей. Только гуд теперь кажется больше не условно.