когда человек умирал

По ту сторону берега пруда была роскошная листва мазками масляных красок: пряной оранжевый, рыжеватый блекло-зеленый и оттенок потемнее, доходящий глубиной до изумрудного. Сплетенье увесистых ветвей и их тяжелой шуршащей листвы скрывало линии замка почти полностью, отдельные стройные башни с их места редко выбивались в поле зренья. А по эту были лебеди. Целая уйма лебедей — молочно-белое пенное море из мягких перьев в постоянном движении. На строгом лице ее пружинкой лежала упавшая кудрявая прядка, может, игриво сдутая ветром, а может, выбившаяся своевольно, пока они спускались сюда по скользким камням, грязи и сухим, пожухлым листьям непротоптанной дорогой. С такой дороги их сносило по сторонам, тянуло упасть в сокрытые буйными кустами ямы, изогнутые рвы оврагов или просто обмарать-оцарапать руки при падении. И когда они шли вдвоем в не нарушаемом промежутке друг от друга, никаких локоть об локоть или ладонь в чужой, раскрытое пространство их добровольной отдаленности в ровно три шага, Тео моментами мерещилось, что он ловит краем глаза, как она уже оступается и падает; рефлекс подхватить ее пробивал его насквозь, тело с напряжением уже порывалось рвануть. Но она не падала. Как-то ловила себя и возвращала контроль, в нем не нуждаясь, а его, как ей казалось, просто брала дрожь от прохлады. Вольная прядка ласково щекотала ей висок и обкусанную изнутри щеку, а Тео почти не хотелось ее убрать — он знал, что этим движением необратимо прогонит с лица Грейнджер покров умиротворения. Он и не думал испытывать границы, играя с огнем; с ней ему ежесекундно приходилось четко помнить о дозволяемом с бдительной осторожностью, довольствуясь тем, что позволялось ею без щедрости и неосознанно. Пускай — сколько дают, столько и бери. Гермиона с возмущением цокнула, чем-то недовольная в страницах поднятой перед лицом книги. «Грозовой Перевал». Тео следом поднял голову, до этого сонно опущенную на крупно связанный шарф и сложенные на колене руки. Брови его встали выше вопросом: — Что случилось? Потрескавшиеся губы Гермионы тонко сжались — они наощупь, наверно, как пергамент. Сжала их, будто забылась, с кем сидит, и ей не хотелось с ним делиться. Но перед влиянием поднятых строчками эмоций она сдалась, и когда она ответила, нехотя, в этом голосе зазвенела трогательность, почти детская в подлинности: — Этот негодяй Хитклиф не выпускает Кэтрин из их дома увидеться с отцом, пока она не выйдет замуж за его трусливого, слабохарактерного сына. А ее отец же умирает — теперь еще и с мыслью, что она по своему желанию от него сбежала и не возвращается, понимаешь? Смешная она, Грейнджер, у Тео почти вырвалась усмешка — ее святого сочувствия сполна хватало не только на самых обделенных судьбой волшебников, магглов, сквибов, домовых эльфов, зверей и никчемных тварей, так еще и на несуществующих. Это ему, Тео, не доставалось от нее и грамма этой бьющей через край сердечности, доброты, чем бы оно ни являлось, хоть бы и жалости. — Мгм, — лишь промычал, зарываясь подбородком и носом обратно в Грейнджеровский шарф. Уродливое изделие: крупные грубоватые нити неосторожно торчат с петлей, и цвет такой идиотский, ярко-голубой, как небо в детских рисунках. Наверняка ей сшил его с большой любовью кто-то из семьи или друзей, или даже мама рыжих Уизли, начиная с октября не вылезающих из домашних свитеров-шапок-перчаток. Отвратительно не по себе при об одной лишь мысли — он позволял себе эту небольшую, колкую ревность без рефлексии. Движение не прошло незамеченным — Гермиона обернулась к нему именно в этот момент. — У тебя так-то есть свой шарф, — кивнула головой на его кожаный портфель, обмотанный тонкой лентой шелкового шарфа. Итальянский шелк, невесомый. — Можешь обмотаться им. Тео пальцами следом запутался в мотках ее шарфа, накручивая его между ними, растягивая узлы в переплетении. — Знаю. Твой теплее, — и, чуть погодя, — и мягче. Отвернулся к пруду — смутился? Прохладная вода пруда наливалась с глубины пепельно-коричневым грязным цветом, но на поверхности мерцала золотой рябью, миражем Мидасовой роскоши. Лебеди невесомо проплывали мимо друг друга с едва различимым шелестом, неспешно и сонно, будто заведенные. Изгибы хрупких шей были темнее перьями безупречной белизны крыльев; эти птицы вжимали их в себя и вытягивали, точно грудь при дыхании. Морковно-оранжевые клювы, как листья поздней осени, яркими пятнами тянулись к другим лебедям или припадали ниже, отхлебнуть воды с пузырями. Нежные движения и завораживающие очертания. Эта безмятежность убаюкивала утомленные до красноты глаза. У Нотта в укромном кармашке сердца растянулось жасминовой тягучестью перевалочное, недостающее в этом году спокойствие — будто кто-то передышкой на секунду расправил грудь. Тео задышал чаще, осознавая каждым вдохом, что то скоротечное состояние, в котором он прибывал сейчас, другое, и что другое оно не из-за лебедей, леса и пьянящего воздуха с ароматом пряных листьев, или не только из-за них. Он неразличимо пробормотал в сторону Грейнджер что-то, что она не расслышала. Она уже вовлечено читала вновь где-то на захватывающем моменте, но повернулась к нему снова: — Да? Просить ее под прямым взглядом было сложно. Тео с сухостью в горле сказал как можно равнодушней: — Почитай вслух, пожалуйста. Птицы не обернулись, когда голос Гермиона зазвучал над водой. Пальцы Гермионы с лаской пересекали сухие страницы книги на ее коленях. У Тео предательски скрутило живот — это тягостное помутнение сознания безжалостно тянуло его устроить голову на ее коленях. …сколько дают, столько и бери. Или пока дают, бери. Эти скоротечные, украденные встречи баловали его отдушиной от всего реального рядом, барьером-заглушкой укрывали от всестороннего давления и суматохи — трансгрессия в нездешние края, где и не слышали о разбоях Пожирателях смерти и прочих кошмарах их повседневности, как о чем-то инопланетном. Тео платил и за это своеобразной ценой: с ней его грудную клетку непрерывно стискивало призрачное, нервное ожидание ее ухода. Ненормальная тревога — опасаться этого, предвкушая тоску серости в отсутствии их пересечения, пока Гермиона все еще сидит рядом, рукой подать. Не появляться было исключительно ее прерогативой: бывало, что-то проскочит в Ежедневном пророке о нападении на магглорожденных или их сторонников, или издевательства слизеринцев над кем-то взбесят ее, и он мог словить взглядом ее в коридоре — лицо сердито вытягивалось натянутыми мышцами, в выразительной ярости рыжевато-карие глаза мечут, и она почти с криком ругается перед друзьями от досады — и уже заведомо знать, что она не придет сегодня в условленное время, не стоит надеяться попросту, а все равно ждать на месте, пиная камешки ботинком, верно, будто на привязи. И все же, на следующий день она появлялась. А ему все равно было не по себе: вдруг в Пророке проскочит особо зверская, невыносимая по жестокости новость, или ее друзья узнают об их недодружбе и отрезвят ее на его счет, и темнеет сейчас с каждым днем все раньше: вечер нападает на ясность неба над ними все скорее, стремительно погашая день закатной дымкой и навевая холоднее, зыбко и пора обратно, в раздельные жизни, а им все меньше часов и меньше… Тео прикрыл глаза, оттягивая момент возвращения в замок. Голос Грейнджер оседал на его сознание покрывалом. Если бы он мог позволить себе в нем запутаться, как в ее шарфе, окружиться им и раствориться, он бы, наверно, испортил себе жизнь, если жизнь еще могла идти по рельсам в их реалии. Пускай Пожиратели Смерти не испортят происходящее этой ночью — она не давала ему безоговорочного обещания прийти завтра.