Ah, It's a Wonderful Cat Life

--- – Хм-м-м, – вслух промурлыкал бродячий сам себе, и его мурчание машинально отдалось в горле; а затем он медленно поднял взгляд на породистого перед собой. – Мукухара? – окликнул его тот. – М-м? А… Да..? – Казуи попытался подобрать слова в уме, но в голову больше ничего не пришло. – Я просто хотел сообщить, что отправил Ваш рецепт в местную аптеку, – ответил тот. Казуи с трудом сдерживал восхищение от того, как его серебристые волосы падали на лоб, прикрывая матово-голубые глаза чёлкой, будто занавесом. Бродячему ужасно хотелось сказать что-нибудь дурацкое. Что-нибудь вроде «Как насчёт чашечки кофе вечером?» Но… Даже такой паршивец, как он, не был настолько глуп. Легкомысленно погнаться за чистокровкой, от которого веяло такой аристократичностью… Не стоило даже пытаться. Ухоженный чистокровка с безупречной шерстью и такими ледяными глазами… На его лице под правым глазом красовались две родинки, будто бы сам Бог, создавая его, сказал: «А этого я сделаю особенно красивым». Да, он был красив… Уф… Чуть заметная бледная розоватость его губ угрожала свести с ума. Как же отчаянно он желал к ним прильнуть. Бережно поднять его лицо за подбородок, заглянуть в ледяные голубые глаза, оставляя на его губах мягкий поцелуй. Щетина бы чуть царапала тому подбородок и заставляла остановиться ненадолго, прежде чем вернуться в тепло их объятий… Хотелось бы знать, настолько ли они нежные, насколько выглядят… Это была просто глупая, слепая влюблённость… И он это знал. Всё-таки тот был его врачом. Они никогда не встречались вне приёмов и, наверное, никогда не встретятся. Это было непрофессионально, это бы заставило его рискнуть собственной работой. Было эгоистично желать большего… Кроме того, даже если бы большее и случилось, они были бы обречены на провал. Он был уличным. Паршивый бродячий кот, выброшенный на улицу… Его шерсть была растрёпана, а щетина на подбородке ясно давала понять, что он давным-давно перестал заботиться о собственной внешности. Потухшие голубые глаза уже потеряли всякую надежду, а под ними залегли морщины и мешки, напоминавшие о возрасте и о напряжении, изнурявшем его. Но когда-то у него был тот, кто был готов всё это принять. Все эти недостатки, все неприглядные несовершенства, что портили и его облик, и само его существо. …Но он отказался от этих отношений. В приступе эгоизма открыл рот и предал то единственное, что у него оставалось в этой жизни. Он это сделал только потому, что продолжать лгать было больно… но теперь стало ещё хуже. Быть брошенным и плутать по улицам, быть лишённым всякой привязанности, прятаться в тенях тёмных переулков… Нужно было просто продолжать лгать. – Ага, – ответил бродячий, поднимаясь с места. – Спасибо, док. Он сказал это совсем будничным тоном и ушёл из кабинета, а затем покинул и клинику. . . . Он поднял взгляд на небо и увидел медленно клубящиеся серые облака, будто пенящиеся, нависающие всё ниже, тяжело заволакивающие небосвод. Казуи чуть прикрыл глаза, и его привычная улыбка сменилась на более нейтральное выражение лица. – Дождь… – пробормотал он. Отправляясь по своему привычному маршруту, он опустил взгляд на землю. Выйдя на станцию, позволил себе взять передышку, чтобы выкурить сигарету и чуть успокоиться — тщетная попытка свести на нет нескончаемую тоску, терзающую его всё время, что он находился в сознании. Конечно же, это не сработало. Конечно же… Но каждый раз он лгал себе — убеждал себя, что сработало, что немного помогло; и тогда он мог продолжать двигаться дальше. Плетущийся по железнодорожным рельсам бродяга, полностью предоставленный своему одиночеству. Он закончил курить: запах табака намертво пристал к нему и распространялся вокруг, будто отвратительная аура отчаяния. Он сел на свой поезд и плюхнулся на сиденье, сцепив руки в замок и не поднимая взгляд от собственных ботинок. Его разум гнал все мысли прочь, лишь бы не поддаваться горю на людях. Дожидаясь своей остановки, он чувствовал себя так, словно душа вот-вот покинет тело. Он не мог осмелиться заглянуть в соцсети. Даже если бы он наткнулся на малейшее упоминание — на проблеск того, что потерял — того, что о нём теперь думал кое-кто, кого он раньше любил… От одной мысли об этом в животе всё скручивалось. Записи о разочаровании в личных беседах, пусть и недостаточно конкретные… Записи о том, какое горе пришлось пережить… Даже фотографии или видео, показывающие, что этот кое-кто наконец смог всё отпустить… Мысли об этом были невыносимы. От них хотелось спустить собственные внутренности глубоко в канализацию. . . . Ой… Моя остановка… Казуи сходит с поезда и направляется в бар. …В этом баре не происходит ничего особенного, хотя он и навевает… …Неприятные воспоминания. «Слушай, если я скажу, что люблю тебя, как ты поступишь?» Эти слова пронзили его ужасающей острой болью. Он запустил пальцы в волосы на затылке, больно дёргая за них, пока слёзы капали на барную стойку. Он глушил боль спиртом и тёр глаза, а по щекам разливалось приятное алкогольное тепло. Уже очень скоро разум начал ускользать. Боль отступила, уступив место прекрасному ощущению пустоты. Уже очень скоро он смог продолжить жить этот день. Он сунул руки в карманы, выходя под льющийся дождь и направляясь обратно к станции. Он поднял взгляд на небо. Одеяло из серых туч накрывало город… Казуи закрыл глаза и позволил дождю барабанить по лицу, водяным каплям – охлаждать тело от жгучего жара опьянения. …Это успокаивало. Иногда он представлял, что это – его собственные слёзы. А он добровольно стоит на дне этой пучины отчаяния, и она скоро заполнится до краёв, а он так и останется там и наконец утонет. Он позволил этой мысли ненадолго себя поглотить… Потакая заманчивому желанию раз и навсегда покончить с этой болью. – Чёрт, – услышал он знакомый голос, бормочущий под боком. – Зонтик забыл... Он открыл глаза и опустил взгляд, тут же натыкаясь на среброволосого чистокровку из клиники. Сердце пропустило удар. И благодаря влиянию спирта он немедленно, даже не думая, стащил с себя джинсовку, чтобы прикрыть его ею. – Я и не знал, что Вы настолько рассеяны, док. Тот встретился с ним изумлённым взглядом, всё ещё не до конца осознавая происходящее. – Мукухара! – воскликнул он приятно удивлённым, почти счастливым тоном. – Я Вас даже не заметил… Похоже, нам в одну сторону? – Похоже на то, – улыбнулся Казуи, глядя на него сверху вниз. – Вообще-то, я собирался ехать назад, но… нельзя же дать Вам вымокнуть. Если Вы заболеете, кто позаботится о пациентах? Шидо едва-едва усмехнулся: очаровательный смешок, из-за которого щёки Казуи снова покраснели. – Справедливо, – ответил он. – На улице и правда довольно прохладно. . . . – Не хотите зайти за кофе, чтобы согреться? – эти слова сорвались с губ против его воли в приступе хмельного любовного оцепенения. Казуи тут же застыл, окаменев, будто статуя, испуганный неожиданностью и смелостью собственного предложения. Казалось, будто время остановилось. Будто весь мир неожиданно притих, за исключением только грохота его собственного сердца, отдающего в барабанные перепонки. Пока не… – Давайте, – ответил Шидо (довольно быстро, хотя в разуме у Казуи пролетели тысячелетия). Его голос разорвал тишину и в ней показался почти ангельским, а его слова заполнили всё пространство вокруг них и в голове у Казуи – вернее, в его сердце. – Звучит неплохо. – Я-я… – запнулся Казуи, абсолютно сбитый с толку тем, что кто-то вроде Шидо согласился провести хоть один лишний миг рядом с убогим бродягой вроде него самого. – О-отлично. – продолжил он. – Я знаю неплохое кафе неподалёку. – Ну тогда, – Шидо мягко улыбнулся ему, – ведите. – Л-... – слова Казуи тут же застряли в горле; его тревога всё нарастала, а в груди закручивался неприятный узел. – Ладно… – единственное жалкое слово, которое он смог из себя выдавить, прежде чем направиться в ту сторону, куда им было нужно. Взгляд Казуи спешно метнулся вниз, на Шидо, торопясь эгоистично утащить в память образ того, кто заставлял его сердце стучать, пока он держал над его головой собственную куртку, защищая чуть более низкого спутника от дождя. И так, вместе, они шли… Два заблудившихся кота брели под дождём.