Ларька

                   Возможно, если бы Илларион упирался сильнее, то сейчас не стоял бы у ворот сына маминой подруги, придерживая правой рукой лямку сумки с вещами, а левой — чехол с ноутбуком и мышкой. Позади мерно шумели ивы у блестящего на июльском солнышке озера, небо сияло чистой-пречистой голубизной с редкими перьевыми облачками, в сочной траве под ногами стрекотали зелёные и серо-коричневые кузнечики, иногда выпрыгивая то тут, то там. Парень вздохнул, прослеживая своими выразительными карими глазами контуры одного из паровых образований — когда-то в классе пятом на географии он учил, что существует три вида облаков, и перьевые являются самыми высокими, появляющимися лишь в тёплую и относительно сухую погоду. Однако на душе у него сейчас было весьма и даже очень не хорошо и не приятно. Он со вселенской тоской посмотрел на старый деревянный забор, домик из красного кирпича, виднеющийся за густой лозой винограда во дворе, хозяйственные пристройки… Ну, и что он здесь будет делать-то кроме работы, а? Благо, что Интернет хоть проведён, зато мобильная связь исчезла практически сразу, как он отошёл от автобусной остановки ещё полчаса назад. Илларион честно пытался объяснить матери, что ему не нужно оздоровиться, да и вообще у него заказы, но та упорно отказывалась слушать, лишь позвонив своей подруге и защебетав, как бедный-несчастный Ларька похудал за своим компуктером и лицом посерел. Шатен объективно сомневался насчёт второго, а вот с первым был более чем согласен, радуясь тому, что наконец-то удалось избавиться от мягкого животика и пухлых щёчек, пусть благодаря и сидячей работе веб-разработчика, за которой он совсем забывал поесть. Впрочем, радовался данному только он, мать же причитала и намеревалась даже затащить его в больницу на обследование, чай сыночек любимый чем-то прихворал. Но на это Ларька не дался, потому был благополучно отправлен в ссылку — в село, и не к кому-нибудь, а к сыну той самой подруги, которого он крайний раз видел больше десяти лет назад.       Серёжа Захаров остался в его памяти несколько туманным детским воспоминанием: невысокий мальчик с тёмными, почти чёрными волосами и пронзительными серыми глазами; он улыбался, раскачивая Ларьку на деревянной качели, что сделал его отец. Ещё в голове держался фрагмент, где тот тыкал в него стаканом с освежающим напитком, смеясь и приговаривая: «Узваров!» На самом деле, фамилия у Ларьки была «Уваров», однако Серёжина версия звучала действительно забавно. В общем-то, сын маминой подруги человеком был приятным — по крайней мере, в детстве, когда им было около семи лет. А вот каков он сейчас — ёбанная загадка и манящая тайна, хотя… Кого Илларион пытался обмануть, ему просто было жизненно необходимо попытаться найти нечто, скрасившее бы факт его пребывания в селе на неопределённый срок. «Пока на человека похож не станешь, домой тебя не пустим», — именно так сказали мать с отцом, называя номер автобуса, идущего до нужной глухомани. Ну, вот, собственно, он здесь. В глухомани полнейшей, блять.       Поразительно, как такое количество мыслей успело пролететь в его голове, пока шатен ожидал хозяина дома у ворот, предварительно позвонив тому с автобусной остановки. Маршрут до одноэтажного поместья ему детально объяснили, потому он не запутался в двух дорогах, выбирая ту, что шла по низу близ озера. За полчаса ходьбы он успел понять, в какую же масштабную залупу влипла его задница — из объектов цивилизации были обнаружены лишь магазинчик «у Аркадика» да хлебный киоск, причём оба находились у остановки. Дальше — ничего, только поля подсолнечников и кукурузы, редкие домики, православный крест церкви в отдалении на другом берегу озера. И ти-ши-на, шумят красивыми крылышками стрекозы, порхают бабочки, мычит чья-то корова, кукарекает петух и кудахчут куры, гавкнет собака, но людская речь… Нет, это уже слишком, товарищи. Илларион отмахнулся от жужжащей возле мухи, чувствуя себя сраным юннатом без красного галстука, что приехал в село изучать полевые травушки-муравушки.       За забором послышалось какое-то движение, что-то скрипнуло, звенькнуло, и вскоре калитка распахнулась, а на улицу вышел молодой человек, откидывая прилипшую к вспотевшему лбу прядь тёмных волос. Он сразу же просиял, в два шага оказываясь возле оторопелого Ларьки, поражённо уставившегося на него, ведь, честно сказать, Уваров не рассчитывал увидеть кого-то… весьма привлекательного. Серёжа так и остался парнем роста невысокого, зато сухие мышцы отлично смотрелись, проглядывая соблазнительным рельефом загорелого тела; слегка засаленные густые локоны выбивались из-под узорчатой косынки, а серые очи по-доброму смотрели на гостя и новоиспечённого сожителя. По внешнему виду было понятно, что Захаров только вылез с огорода — старющие и грязные кроссовки, латаные штаны и растянутая майка, болтающаяся на очевидно уж давно сгоревших плечах. Парень широко улыбнулся, протягивая руку с аккуратно обрезанными ногтями, под которыми всё равно набилось немного земляной пыли. От него пахло разнотравьем, сладкими яблоками и естественным мускусом. — Привет… Илларион? — он неловко пожал плечами, стискивая протянутую правую руку. — Мама сказала, я могу тебя Ларькой называть, но мне не хочется сходу фамильярничать. — Здравствуй, — Уваров не ожидал услышать также и складную речь, думая, что когда Серёжа объяснял ему маршрут по телефону, то просто зачитал с листочка. — Всё нормально, меня так всегда зовут. Илларион звучит слишком официально, что ли, — он ощутил приятное покалывание на ладони от чужой, тёплой и шершавой. — Мы ведь когда-то виделись даже. — Да-да, было дело. Ты к нам с родителями на праздник какой-то приезжал. Я тогда ещё подумал, что у тебя фамилия «Узваров», — брюнет хихикнул, мило сощурившись. Ларька только сейчас заметил, что Серёжа косоглазил, уводя левый глаз ко внутреннему уголку. — Ага, помню, — он взглянул на выразительный кадык, острые ключицы, по коим мелко стекал прозрачный пот, убегающий дорожками к подтянутой груди, и смутился. Серёжа был очень недурен собою. — Ладно, пошли давай, — парень прошёл во двор, приглашая его к следованию за ним. — Быстренько осмотришься, а потом поужинаем.       Оказалось, что участок достался Захарову от дедушки по его смерти, а родители жили в другом доме на том берегу озера, ближе к церкви. Сергей был исключительно хозяйственным человеком: двор с натянутыми бельевыми верёвками и покошенной травкой, благоухающий розарий, выкрашенный и чистенький курятник, штабеля дров в сарае, организованные пристройки по правой стороне двора, убранная летняя кухня и необшарпанный столик со скамейками, ухоженный сад и малинники, тщательно обработанный огород с множеством различных овощей, но главное — прохладный дом с белыми ставнями, что был разделён на две половины. В одной просто был порядок и некое подобие кладовки, в другой — жилая комната с телевизором, модемом, обеденным столом и двумя кроватями, а также ещё одна, оборудованная под кухню, где помимо старых электрических печек на две и ещё одну конфорки располагалась и основная печь, а также электрическая духовка, работающая просто от розетки. На конце галереи, проходившей коридором, была ванная комната, новёхонькая и с ремонтом, оборудованная душевой кабинкой, унитазом, раковиной и даже стиральной машинкой, при виде которой Илларион облегчённо вздохнул — стирать руками не придётся. Сергей махнул ручкой на его кровать, невысокую и застеленную чистым-чистым белым постельным. В углу комнаты, возле платяного шкафа, располагался столик с образами. Шатен, отставив подле на ковру сумки, хмыкнул. — А ты верующий? — Ну… Наверное, — темноволосый провёл пальцами по чёрной нити на шее, которая держала православный крест из древесины. — Неуверенно ты говоришь об этом, — Ларька взглянул на спокойный лик Иисуса за стеклом центральной иконы, поверх которой было аккуратно накинуто расшитое крестиком хлопковое полотенце. — Красивая вышивка, кстати. — Спасибо. Это я сам на досуге, когда зимой нечем заняться было, — Серёжа покусал нижнюю губу, отводя взгляд к столу. — Я не знаю просто, что ты имеешь ввиду, говоря о вере. — Как же? Молитвы там, посты… Всё в этом духе. — Я для себя верю, вот здесь, — он приложил руку к сердцу, опустив глаза. — Это, возможно, не та вера, о которой говоришь. — Странный ты. Разве вера бывает разной? Православная, то есть, — Ларька поспешно добавил. — Бывает. У большинства людей она — индульгенция. У меня это христианство в душе. Я живу, время от времени обращаясь к Богу с надеждой или благодарностью, и стараюсь искренне покаяться, ежели согрешу. Я человек, и мне нужно во что-то верить. Лучше я буду верить в хорошее и светлое — тогда жить приятнее, — он слабо улыбнулся, глядя на Ларьку серыми, косыми глазами. Тот отчего-то замер, будучи не в силах оторваться от острых черт чужого лица, приобрётшего умиротворённое выражение. Серёжа был абсолютно спокоен и уравновешен, с безграничной добротой взирая на собеседника, так что Уварову стало даже несколько неловко. — Вот как… Это… это звучит правильно, — шатен замялся, ведь тонкие губы напротив слишком изящно растянулись в улыбку, завораживающую и лёгкую. — Так правильно для меня. Уверен, у тебя свой взгляд на это, но я совершенно не собираюсь убеждать в чём-то моём. Не переживай, — он подмигнул, а затем пригладил одну из выбившихся прядей, даже не пытаясь заправить её под косынку. — Да я и не думал переживать, — Ларька увёл взгляд от образа, перемещая его на комод с телевизором. — Слушай… А кем ты работаешь? Я как-то совсем не подумал спросить об этом раньше. — Я преподаватель. Езжу на автобусе в соседний городок в колледж. — Правда?! — шатен удивлённо посмотрел на него. — Погоди, сколько тебе? — Двадцать пять. Я на два года тебя старше. — И уже преподаватель? — Ну, так получилось. Платят не много, а сотрудников не хватает; в течение учебного года занимаюсь ещё индивидуально со студентами и со школьниками местными. Я уник на физмате в областном центре закончил, читаю высшую математику. Вот и имею на жизнь теперь, — Захаров почесал кончик веснушчатого носа и забавно поморщился. — Я думал, такие люди всегда отрицают религию. — Обычно, да. Меня просто воспитала иначе жизнь. — О… Понятно, — шатен умолк, не зная, что говорить дальше. Серёжа нежно коснулся его плеча, немного поглаживая. — Ты чувствуешь себя неловко из-за этого разговора; он исчерпал себя. А я не хочу, чтобы ты ощущал неприятные эмоции. Мне кажется, ты очень добрый и мягкий человек, и это огромная редкость в наше время. Я ценю таких людей. Мама сказала, тебе нужно отдохнуть и приобрести человеческий вид, потому давай не будем говорить о сложном, идёт? — он скользнул пальцами ниже, дотрагиваясь до вздрогнувшего предплечья и запястной косточки, лишь достигнув её, остановившись. — Ты меня одёргивай в будущем, если что. Я могу говорить долго, ведь мне не хватает людского общества в непосредственной близости дома. Я немного странный. Извини.       Серёжа отпустил его, делая шаг назад, а затем и вовсе развернулся, и его ноги зашагали в кухню. Илларион недоумённо посмотрел ему вслед, и коснулся своей руки, где ранее кожу согрели чужие подушечки рабочей ладони, грубоватые, но такие чувственно заботливые. — Давай ужинать, Ларька, — темноволосый глянул из-за плеча, и его левый глаз слегка покосился, уехав в сторону внутреннего уголка. — Ты, небось, голоднющий-то с дороги. Иди в сад за столик, там сейчас много лучше, чем в доме сидеть. — А… Конечно, — шатен нагнал его, коротко касаясь горячего сожжёного плеча, и ощутил, сколь приятна сухая кожа, будто чистое накрахмаленное бельё. Серёжа вздрогнул и замер. — Спасибо… Ты можешь говорить со мной столько, сколько захочешь, когда не буду работать. Я люблю послушать разное, — Уваров ретировался в галерею, быстро выходя во двор, поскольку смущение захлёстывало с головой, поднимаясь жаркими волнами из недр груди. Серёжа вызвал необъяснимый трепет, проникая своими серыми очами прямиком в самый потаённый уголок души, где стало почему-то тепло и сладостно-томно. Он вышел в сад и уселся на деревянную лавочку без спинки, принявшись разглядывать окружающие деревья.       Солнце клонилось к закату. Мягкие лучи пронизывали густые кроны разносортных яблонь, вишен и слив, абрикос; во дворе кудахтали куры, стайки мелких мошек кружились над малинником, а в траве по-прежнему стрекотали кузнечики; одичавшие пионы смотрели на него розово-белыми бутонами, фиолетовые колокольчики расползлись по стволам вокруг, крупные ромашки тянулись к остаточным лучам небесного светила. Из дома доносились звуки стучащих друг о друга тарелок, а вскоре чрез открытую дверь потянул приятный аромат еды. Уваров сглотнул, чувствуя, как желудок радостно заурчал и слюна стала жиже, обволакивая ротовую полость. Карие глаза поражённо наблюдали за Серёжей, принявшимся носить в сад кучу посудин и столовые приборы: Ларька чуть не раскрыл рот от того, сколь аппетитно выглядели все блюда, украсившие жёлтую поверхность стола, застеленную широким расшитым полотенцем. Крестики складывались в сиреневые цветы и листья, усыпавшие белую ткань ладными узорами; на хлопке виднелись блеклые, хорошо отстиранные пятна, что свидетельствовало о том, что его всё-таки действительно используют в качестве скатерти. Шатен осмотрел «меню» — тарелка борща со сметаной, два разных вида хлеба, тушёное мясо с луком, пахнувшее просто умопомрачительно, перловка, миска салата, а на сладкое — блинчики с творогом и изюмом, посыпанные сахарной пудрой, маленькие крендельки с грушёвым повидлом и глиняный чайник, от которого пахло мятой и чабрецом. Илларион растерянно ойкнул, закусывая губу. — Что-то не так? — Серёжа опустился напротив, ставя и себе тарелку с первым. — Нет-нет, всё отлично. Я вообще не ожидал, что будет столько еды, — Ларька всё не мог оторваться от стоявших блюд, непроизвольно облизываясь. — Ты выглядишь как-то потеряно, — парень взволнованно бегал по нему взглядом, пытаясь найти настоящую причину его замешательства, но Ларька решил не таить. — Да… Просто, понимаешь… — он замялся, поднимая взор: — Можно с тобой кое-чем поделиться? Только не передавай своей маме, а то она моей позвонит, лады? — Разумеется, — Захаров кивнул, готовясь слушать. — Я долгое время не мог похудеть, а как начал работать — сайты клепаю — то вес ушёл, потому что не ем ничего целыми днями. Мама считает это всё глупостями, а я… Я устал, что на меня вечно смотрят с презрением и надменностью. Вот. — Но ты ведь любишь покушать, м? — Серёжа встал, подходя к нему, и склонился, вручая ложку. Его рука бережно держала чужую ладонь. — Я помню, ты в детстве был таким полненьким, но выглядел хорошо. А сейчас и вправду посерел, — он пристально уставился на него, однако косые очи смотрели исключительно доброжелательно. — Ты совсем-совсем худышка теперь, — Сергей отпустил его руку, распрямляясь. Ларька смущённо потупился. — Куда там… Вон, смотри, — шатен поднял низ свободной футболки, и показалось маленькое аккуратное пузико, явно бывшее когда-то значительно больше. — Живот всё никак не уходит. Растянул себе с детства желудок и наел запасов, вот и мучаюсь, — он отпустил светлую ткань, вздыхая. Серёжа вдруг тихо хихикнул, умильно смотря на него. — Да ладно тебе. Не всем же скелетами быть. — Сказал человек, у которого ни жиринки нет, — Ларька проследил, как Захаров усаживается на место, смахивая мешающиеся пряди из-под косынки. — Ты себя беспричинно сравниваешь с другими людьми, мне кажется. Это не полезно. Я считаю, если хочешь кушать — кушай на здоровье, что тебе до чьего-то особо важного мнения? Жизнь ведь иначе пройдёт безо всяких удовольствий. — А разве чревоугодие это не грех? — Смотря с какими мыслями ты ешь, — темноволосый неожиданно серьёзно посмотрел на него. — Человек не может без пищи. Когда кушаешь, думая о том, сколь вкусной является еда, как она придаёт тебе сил и радости насущного дня и ощущения близости с другими, что делят с тобой трапезу… Я считаю, это вовсе не грех. Прегрешение — есть бездумно, от нечего делать и с негативными эмоциями, ну, и так далее. Это мой взгляд на данные вещи, если что, — он пожал плечами, беря кусочек серого хлеба. — Хм, интересно. Я никогда ранее не размышлял о таком. Думал, ну, чревоугодие, значит, есть в принципе. — Это бессмысленно. Если мы отталкиваемся от того, что Бог любит нас, то не может быть так, чтобы пища — необходимый элемент человеческого существования — являлась чем-то греховным. — Наверное, — Ларька покрутил в руке ложку, тоже потянувшись за хлебом. — Но это не отменяет того факта, что похудение пошло мне на пользу. — Как знаешь, — он задумчиво посмотрел на него, а шатен еле сдержался, чтобы не улыбнуться от того, сколь мило косил у Серёжи глаз. — Эх, чувствую, с такими кушаньями я тут быстро вернусь к себе прошлому или даже ещё больше разъемся, — Уваров уложил ложку в ароматный борщ, хекнув. — Поесть я действительно люблю. — Кушай, не стесняйся. Я буду только рад, что моя стряпня придётся кому-то по вкусу, — Захаров прикрыл глаза, беззвучно шевеля губами, и неспешно перекрестился три раза, приступая к трапезе. Илларион хотел отвести взгляд, но не смог, отчего-то наблюдая за прочитавшим скорую молитву человеком, будто зачарованный. Серёжа был весьма своеобразным, это точно.       На вкус еда оказалась ещё более превосходной, чем на вид и аромат — Ларька не заметил, как оприходовал борщец с хлебом, который Серёжа, оказывается, сам испёк, а затем выкушал хорошую тарелочку мяса и каши с салатиком, даже взяв добавки. Кусочки свинины просто таяли во рту, так что он блаженно замычал, мечтательно вздыхая. Человек напротив лишь застенчиво улыбался, попивая чай. Блинчики и крендельки Ларька вмял уже не так бодро, как основные блюда, но тоже с большим энтузиазмом, остановившись лишь тогда, когда стало уж очень жарко, а живот чуть-чуть заболел. Он утёр пот, выступивший на крыльях носа, и перевёл взгляд вниз, обречённо стоная — набитое пузико округлилось, постыдно натянув футболку, и выдалось вперёд. Шатен положил на него руку, легонько поглаживая, и растроенно взглянул на Серёжу. — Ну, вот, пожалуйста, наелся, как дурень мыла, — слова давались с трудом из-за непривычного количества пищи, — так ещё и на ночь глядя. — Ничего страшного, подумаешь. Главное, что тебе было вкусно, и ты хорошо покушал, — темноволосый отпил ароматного чаю, мягко смотря на него. — Я такими темпами за пару недель обратно всё наберу, что ж это такое… — Ларька растроенно похлопал по животу, кидая взгляды на пару оставшихся блинчиков. Вот зараза, и хочется, и колется, и вообще наелся он просто до невозможного, конечно. — И пусть. Что плохого в том, чтобы ты был пухленьким? — Не знаю… Мне хоть бы отношения какие, что ли, а то за всю жизнь один раз несколько месяцев повстречался, и всё на этом, — шатен принялся аккуратно массировать низ живота, надеясь, что Захаров не заметит его манипуляций. — Тебе стоит найти того, кто будет любить тебя таким, какой ты есть непосредственно. — Толстой хрюшкой? — он невесело хихикнул, ухватив чудесный блинчик. — Ай, в болото его всё… Ещё блин погоды уже не сделает, — Ларька в два укуса расправился с жертвой, охнув от того, как наполнился желудок. — Нет, милым полным парнем. У людей ведь разный взгляд на мир бывает, знаешь ли, — Серёжа наблюдал за его страданиями и, не выдержав, поднялся, усаживаясь по левую сторону. — Давай помогу, а то ты наелся с непривычки, дурачок, теперь мучаешься, — только его руки потянулись к круглому брюшку, как Ларька закрылся, загнанно поглядывая на него. — Не бойся, я просто помну животик и будет полегче.       Серёжа смотрел так нежно, что Ларька, задобренный едой и приятными словами, размяк, чуть-чуть повернувшись к нему. Крепкие руки подвернули футболку, оголившую расплывшийся живот, напоминавший его прежний, до похудения. Он запустил ладони под низ, хорошенько поглаживая пузо, и помассировал бока, складку у пупка, затем вернулся к низу, надавливая, и Ларька сквозь странную сладостную боль почувствовал облегчение, успев прикрыть рот рукой при отрыжке. Серёжа довольно усмехнулся, легонечко хлопая по плотному животу, и опустил футболку. — Вот и всё, а ты боялся, — он встал, начиная убирать со стола. Уваров по-прежнему пребывал в необъяснимом шоково-блаженном состоянии, чувствуя, как внутри него разливается тепло от хорошей и вкусной еды. — Ух… Спасибо, — только и смог выдавить из себя шатен, краснея, ведь ощущение добротного количества пищи всегда приносило ему невероятное удовольствие. Теперь внутри него всё тихо урчало и булькало, начиная перевариваться, а тело расслабилось; постепенно возвращалась привычная ранее ленность, которая присутствовала лишь в моменты, когда он только-только плотно и сытно поел. — На здоровье, Ларька, на здоровье. Кушай, сколько хочешь, и наслаждайся жизнью, — Захаров подмигнул, вызывая у него очередной прилив неловкости. — Скоро будешь снова кровь с молоком, здоровым и взбитеньким. Мама твоя не нарадуется тогда. — Да уж… Все мои похудения коту под хвост, — Уваров патетично вздохнул. — Не смогу держаться, если ты меня всё время так вкусно кормить будешь. А ем я хорошо, чтоб его. — Ну, и кушай, мне только в радость, — Серёжа пододвинул к нему ближе кружку с чаем, забирая пустые тарелки. — Тебя вообще для этого сюда и отправили.       Темноволосый суетился около стола, наводя порядки, а Ларька сидел, оперевшись локтями о металлическую поверхность, и приходил в себя после количества поглощённых продуктов. Внутри было горячо, ощущалась приятная заполненность и объём, так что ему даже подумалось, какой же он беспросветный идиот, раз решил недавно отказываться от еды. Ну, шло ли состояние полуголода в какое-либо сравнение с тем, когда он основательно подкрепился, чувствуя привычную тяжесть в теле? Карие глаза наблюдали, как Захаров наводит в саду порядок, подливая ему ароматного чаю, а затем усаживается напротив, и тонкие губы растягиваются в лёгкую и добрую усмешку. Серёжа был необычайно светлым парнем, настолько, что Ларька до сих пор не мог понять, как это было вообще возможно. Чужой человек проявил с ним такую обходительность, будто они были родными людьми. Даже отец и мать так ненаигранно трепетно не относились к нему. К Серёже тянуло, хотелось упасть к нему в объятья и никогда не вылазить из них; он подумал, что сильные руки того умели касаться нежнее самых изящных женских пальцев. — Что, Ларька, в душ и спатоньки? — Серёжа умильно смотрел на него, уложив подбородок на раскрытые ладони. — Ты уже сонный-сонный, глазки слипаются. — Уф… Ага, — шатена и вправду разморило, потому он сидел, часто и осоловело моргая. — Только ещё совсем не ночь, а меня уже рубит. — Конечно, ты ведь устал с дороги, а теперь накушался до отвала, вот тебя и развезло. Так что давай, топай на боковую, — Захаров помог ему встать и прикусил губу от вида, как Ларька тяжело вздыхает, поглаживая круглое пузико; он выглядел так очаровательно с полным животом, и Серёжа был уверен, что вся его фигура будет смотреться весьма мило, когда приобретёт прежнюю пухлость.       Уваров неспешно поковылял к дому, а Серёжа — за ним. Подле ванной он вручил тому большое махровое полотенце бирюзового оттенка и свободную рубаху, оказавшуюся своеобразной ночнушкой. У ворота на завязочках красовалась уже привычная вышивка крестиком, сложившаяся в геометрический орнамент красных, чёрных и тёмно-зелёных узоров. Илларион заторможенно принял тёплый душ, разочарованно вздыхая при виде живота, ничуть не уменьшившегося за прошедшее время, хотя оно и немудрено — столько в себя впихнуть! Белый, холодного оттенка хлопок приятно осел на коже, доходя до колена, и даже немного скрадывал последствия его неприличного объедения. Уваров обнаружил хозяина дома в кухне, вытирающим сковородку, и его сразу же взяли за руку, подводя к постели; немного влажные ладони исключительно заботливо огладили его пальцы, быстро пропадая. — Ложись, всё бельё чистое, свежее, подушка с гусиным пухом. — Ларька послушно забрался в кровать, накрываясь пододеяльником, и зевнул. — Ну, как, не слишком высоко, шее удобно? — Более чем, Серёж, я словно в Раю, — он чувствовал, что веки окончательно слипаются, перемежая образ человека пред ним бежевой пеленой. Захаров нежно прикоснулся к его плечу, разгоняя по венам непривычную негу. — Ну, и хорошо, спокойной ночи. У тебя теперь будет здоровый детский сон.       За окном лишь начало вечереть, лёгкие сумерки облепили пространство снаружи, но Ларька задрых без задних ног, пуская слюнки на подушку; ему показалось, он вернулся в ребячество, когда всё вокруг казалось проще и лучше, ведь под рукой имелись взрослые, решающие проблемы насущные. Уваров по натуре своей остался отчасти инфантильным, так и не съехав от родителей по окончанию четырёхлетней учёбы, потому что квартиру искать — сложно, самому жить — сложно, готовить, убирать, стирать, платить коммунальные, решать возникающие вопросы по типу сорванного крана — сложно до безобразия. Намного лучше остаться покамест с родичами, а те и рады побыть с сыном ещё годик-другой, ведь он же их солнышко и кровиночка, цветочек жизни. Ларьке это нравилось, хоть он и пытался всеми силами доказать себе, что ничего подобного, и ему, на самом деле, уж невтерпёж отделиться и зажить гордой холостяцкой жизнёй. Однако имел то, что имел — родители отправили его в село на оздоровление, а он и не особо-то упирался, надо сказать. К тому же Захаров оказался невероятно приятным молодым человеком, совершенно не осуждающим и благоразумным. Илларион довольно улыбнулся во сне, где он продолжал с наслаждением кушать бесподобные ажурные блинчики с творогом и сладкие крендельки, оседающие привычными килограммами на теле.

***

      На следующее утро Серёжа вновь накрыл стол в саду, и только-только проснувшийся да умывшийся шатен с аппетитом уплёл овсянку с маслицем и десерт — творог со сметаной и мёдом. Оказалось, что Захаров уж давно позавтракал, и стоило Ларьке приступить к еде с довольной моськой, он поспешно ретировался на огород, занимаясь какими-то чуждыми гостю делами. Парень сидел в саду, попивая травяной чай, и снова пребывал в необъяснимом состоянии блаженства; жучки-букашки метушились в траве, птички пели где-то на кронах деревьев, в отдалении изредка погавкивала чья-то собака и мычали коровы. Серёжа иногда сновал туда-сюда за нужными приспособлениями и вёдрами, складированными в хозяйственных пристройках во дворе, и не преминал улыбнуться тормозящему Ларьке. Его голова снова была покрыта узорчатой косынкой, на теле болталась растянутая и чуть-чуть дырявая футболка серо-чёрного цвета, а ноги спрятались в затёртых штанах с тремя полосками; шлёпки открывали вид на пыльные ступни с желтеющими мозолями. Уварову подумалось, что он так и не увидел того без тряпочки на голове и не узрел ног, наверняка сухих и жилистых, с острой линией колен да россыпью чёрных волос. У него самого были мягкие и светлые ножки с плотными икрами, а ляжки немного тряслись при ходьбе, ведь жир с них никак не хотел уходить, осев неспортивной рыхлостью. Даже попа была круглой и пухлой, словно у девушки, и шла абсолютно вразрез с упругими, подтянутыми ягодицами Серёжи, наклонившегося поднять упавшую перчатку у летней кухни.       Убрав за собой посуду, Ларька забрался в дом за стол в спальне, и запустил ноутбук, чтобы немного поработать. Он специально взял больше заказов, чем обычно, ибо наивно полагал, что заняться в селе ему будет нечем, а теперь уже и пожалел. Вылез он только к обеду, снова неприлично объевшись, и смущённо ушёл в дом, дабы не светить своим круглым животом. Серёжа не говорил ни единого укоризненного слова, уже привычно по-доброму глядя на него, и только незло посмеялся, когда Ларька запачкал нос в сахарной пудре от оставшихся со вчерашнего дня крендельков. Во второй половине дня Захаров принялся возиться на кухне, зашторив проход в спальню, а шатен истекал слюнками на соблазнительные ароматы оттуда, несмотря на то, что он наелся до отвала уже два раза за сегодня. Работа шла довольно непринуждённо то ли благодаря приоткрытому окну, пропускавшему запах сочной травы, роз и винограда со двора, то ли благодаря начавшему опять растягиваться желудку, то ли благодаря серым очам, мило косившим влево.       Вечерняя трапеза прошла в доме. Ларька не уставал нахваливать сочные кругляшки кабачков, поджаренные в кляре и украшенные сверху домашним майонезом с чесночком и укропом, молодую картошечку, испускавшую густой пар, и прежнее тушёное мясо, ставшее ещё нежнее и мягче. Он чувствовал, что снова переел, но было уже не так плохо, как вчера — по всей видимости, желудок начинал потихоньку приобретать старый объём. Темноволосый быстро управился с едой, убирая за собой посуду и вилку, как тут Ларька тронул его руку и мгновенно стушевался под тёплым взглядом, коря себя вообще за подобное действие. — Слушай… А что ты добавил в мясо? Ну, нереально вкусное, просто тает во рту. — Да ничего особенного, там всего лишь свинина, много лука, соль и чёрный перец, а для насыщенности — молотый пажитник. Вся суть в том, чтобы сначала обжарить мякоть, а после тушить с луком и большим количеством воды под крышкой часа три, добавив специи под конец. Рецепт, как видишь, предельно прост, — брюнет потянулся за салфеткой, протягивая ту Иллариону: — У тебя щека в мясной подливе, замарашка.       Шатен смутился ещё больше, покраснев, и с усердием вытер еду с лица, уставившись в тарелку. Серёжа мелко хихикнул, однако более ничего не сказал и покинул дом, предварительно вымыв за собой тарелки. Ларька наложил себе ещё мяса, быстро жуя, и принялся за свежие пирожки с вишней. Сдобное тесто, припеченное сверху, обнажало сочную начинку, вытекающую сладким и немного вязким соком на язык, а вершиной этого наслаждения являлось то, что ягоды были ещё и без косточек. Он сам не заметил, как умял почти все соблазнительные изделия, и откинулся на спинку деревянного стула. Живот раздулся и покалывал, потому Ларька развязал штаны, приспуская их, и принялся гладить пузико, однако боль всё никак не отступала. Он прекратил манипуляции и просто вперился взглядом в окно и выключенный телевизор-коробочку, надеясь переждать неприятные ощущения от переедания. Уваров не знал, сколько времени так прошло, но за окном начали собираться сумерки, а в галерее послышались звуки скрипящей двери и шебуршания, и он поспешил принять благопристойную позу. Серёжа предложил ему снова отправляться спатоньки, и Ларька, как бы не протестовала его душонка против такого феерического наплевательства на собственный организм, послушно кивнул, вставая. Темноволосый замахал руками, запрещая убирать за собой посуду, и вручил ему снова бирюзовое полотенце да рубаху, направив принимать водные процедуры. Ларька разобрал свою сумку с вещами ещё днём, однако отказываться от махровой ткани и одежды не хотелось, ведь та пахла чистотой и полевыми травами, а ещё самим Серёжей.       По возвращению в спальню Уваров обнаружил, что хозяин дома уже навёл порядки и теперь лишь поправил скатерть, дабы та равномерно свисала со всех сторон стола. Илларион уселся на постель, собираясь полностью забраться под пододеяльник, как в животе заурчало, и боль снова прорезалась где-то внутри, на что парень болезненно скривился. Брюнет обеспокоенно подошёл к нему, заглядывая будто в саму душу своими серыми цилиарными лимбами. — Снова колет? — Ага… — Ларька вымученно поелозил рукой по брюшку, отдуваясь. — Я уже отвык так наедаться. — Хочешь, помну животик, как вчера?       Уваров согласился, и Серёжа присел рядом на постель, наказав тому ложиться. Чужие руки накрыли нижнюю часть тела покрывалом, приподняв рубаху, и в жёлтом освещении комнаты показался круглый живот, гордо возвышающийся пухлым шариком. Ларька с замиранием сердца наблюдал, как умелые руки скользят по растянутой коже, хорошо проминая, поглаживают низ, слегка приподнимают и дарят божественные ощущения; боль вовсе отступила, и пузико забулькало, видимо, продолжая переваривать пищу. На него накатила сонливость и безмежная лень, так что даже унизительный внешний вид более не смущал, а тело наслаждалось взглядом сверху. Серёжа смотрел так нежно, что Ларьке невольно захотелось чувствовать эту доброту вечно, потянуться к тому ручками и захныкать, как маленький ребёнок, прося приласкать и поцеловать себя. Парень опустил рубаху и натянул его пододеяльник повыше, поднимаясь. — Спокойной ночи, пусть тебе приснятся морковные попки, — он потрепал его по волосам и мягко улыбнулся, покидая комнату. Ему пробормотали что-то невнятное в ответ, вскоре засопев.

***

      Ларька, честно говоря, не ожидал, что ему исключительно понравится в селе в общем. Закончив за месяц набранные заказы, он решил сделать небольшой перерыв и принялся помогать Серёже по хозяйству. Тот не особо охотно подпускал его к какому-либо делу, чтобы шатен не перетрудился и не устал, потому по обыкновению усаживал его в тенёчке в саду за столиком и давал лущить горох, вырезать серединки у яблок или вязать чеснок. Уваров немного поныл вначале от такой дискриминации, но после успокоился, ведь жара начавшегося августа заставляла его обливаться потом и бегать в летний душ, смывая с себя солёно-терпкие капельки. Возможно, если бы он не кушал за двоих по три раза на дню, то ему было бы полегче, но как только аккуратное пузико начало раздаваться и поплыло круглыми бочками, Ларька плюнул на всё это и перестал заморачиваться. Тело приобрело привычную тяжесть и круглость, снова показался второй подбородок, щёчки налились и сгладили контуры лица. Он с некой грустинкой смотрел на своё отражение в зеркале в ванной по вечерам, чётко показывавшее пухлого юношу с неприличным пузом и желеобразными ляжками — и снова здравствуйте, Ларька откушался до прежнего себя. Невиданный аппетит просыпался ещё и под вечер, когда особо наедаться-то вообще не стоит, однако он ничего не мог с собой поделать, лопая котлеты с гречкой и закусывая плюшками. Захаров лишь трепал его за щёчки, называя милой булочкой, и говорил, что скоро можно возвращать к родителям в большой город, однако в глубине души Илларион уже… не хотел. Их отношения немного изменились за прошедшее время.       Ларька стал чувствовать себя свободнее рядом с темноволосым, не стеснялся своего располневшего тела и странно млел, думая, что мог бы объедаться до совсем уж неподвижного состояния, только бы чужие руки погладили перед сном толстое пузико, смяли жировые складочки и похлопали по рыхлой ножке, а тонкие уста произнесли приятные слова похвалы и умиления. Серёжа, казалось, даже повеселел, не упуская ни единой возможности потискать Уварова, крепко обнимал и восхищался его расплывшимися формами, щипая за пропавшую под жирком талию.       Но была одна вещь, долгое время остававшаяся для Ларьки загадкой — вся внешность Сергея. Тот, сдавалось, не снимал белёсой косынки с голубыми узорами и самых различных штанов. Когда он ездил в колледж изредка по причине каникул у студентов, Ларька сидел в комнате за работой и никогда не мог увидеть его без головного убора, потому что стоило ему заслышать звуки в саду позади дома и тяжело потопать к выходу, Захаров уже успевал повязать косынку и переодеться в летней кухне, бежа на огород. Утром Ларька продирал глазки часам к девяти, и Серёжа уж вовсю суетился по хозяйству, вечером же он рано засыпал, накушавшись, а Серёжа по-прежнему шебуршился в саду или хлопотал в доме, зашторив вход в спальню, чтобы не тревожить его здоровый сон. Однако как-то раз, открыв глазки ранним утром, шатен поглядел на розово-алое небо за окном, тихонько зевнул и удивился самому себе, чего это он проснулся — почти пять ноль-ноль на часах. Илларион повернул голову вправо, да так и замер, скользя пристальным взором карих очей по Серёже, спавшему на своей кровати в каких-нибудь жалких метрах четырёх от его.       Вымытые накануне тёмные волосы разметались шелковистыми прядями по чистейшей наволочке, некоторые покоились на острых плечах, красиво завиваясь кончиками; выяснилось, у Сергея была не слишком-то короткая шевелюра. Расслабленные черты лица были обращены в его сторону, и длинные чёрные ресницы мило подрагивали от сквозняка. Пододеяльник скомкался у стеночки, обнажая сухое тело, и Ларька с неподдельным вожделением осмотрел чёткий пресс и вздымающуюся грудь с напряжёнными маленькими сосочками, на которой покоился деревянный крест, узкие впалые бёдра, стройные ноги, укрытые мелкими волосками ниже колен, и грубые ступни, свидетельствовавшие, что их владелец тяжело трудится каждый день. Но во всей этой красе была сейчас некая изюминка, причём довольно внушающая и крепкая — полувставший член. Ларька с румяными щеками поглощал вид немалого органа, поднявшего головку, и почувствовал, что сам начинает возбуждаться. Серёжа был весьма и очень неплох собою, а утренний стояк придавал ему естественного мужского очарования, так что Ларька непроизвольно облизнулся, потянувшись распухшими пальчиками к своему проснувшемуся пенису, однако наткнулся сперва на жировые складки мощного пуза, а затем — на валик лобка. Почему-то вместо ощущения стыда за своё толстое, бесформенное тело, он почувствовал сладостное осознание собственной слабости перед подтянутым человеком возле. Серёжа был таким аккуратным по сравнению с его заплывшей тушкой, развалившейся на кровати мягкостями и выпуклостями. Наверное, обе мускулистые ноги были в обхвате, как одна его, а рельефные руки не шли ни в какое сравнение с обвисшей кожей вместо мышц. Ларька сжал левый сосок на груди, правой рукой оглаживая напрягшиеся яички, и закусил губу, наблюдая, как стоит чужой член. Захаров мерно посапывал, даже не подозревая, что его гость в настоящий момент содрогался всем телом, надрачивая, и тяжело дышал от дрожащего пуза, колышущегося под пододеяльником. Он стащил ночную рубаху, потому что весь взмок, заливаясь жарким румянцем, и погладил округлый низ животика, мягкий, словно взбитые сливки; потные ляжки скользили, потираясь друг о друга, и даже промежность намокла от наеденных ягодиц. Ларька дрочил, как не в себя, и вдруг почувствовал предательский голод, постепенно окутывающий его с головы до пят. Начинало хотеться есть, но вид хорошего стояка справа дурманил разум, и шатен чуть ли не взвыл, размышляя, с каким удовольствием он бы сейчас заточил Серёжиных булочек с маком, пока крепкая рабочая ладонь надрачивала бы его пенис.       Тихо запищавшие пластмассовые часики из девяностых ознаменовали наступление пятого часа утра, и спустя несколько секунд темноволосый открыл лучезарные серые глазоньки, замечая, во-первых, свой собственный стояк, во-вторых, раскрасневшегося Ларьку, совершающего недвусмысленные движения руками под пододеяльником. Тонкие губы мягко улыбнулись, а шершавый язык смочил сухие после сна губы прозрачной слюной. Серёжа с хищнической ноткой во взгляде смотрел на пухлые красненькие щёчки, приоткрытый рот и вспотевший второй подбородок, дрожащий и переходящий в плотную шею. Он поднялся, в два шага преодолевая расстояние меж их кроватями, и забрался к Уварову, откидывая мешающееся покрывало; хриплый с утра голос будоражил и возбуждал. — Это я тебя так завёл, м? — парень уселся на растёкшиеся по постели ляжки, дразня поднявшиеся бусины сосков. — Да… — шатен метался между желанием отвести взор и не прекращать смотреть на поджарое тело верхом на себе, крупно вздрагивая. Серёжа наклонился, лизнув горошинку. — Тогда стоило сразу разбудить меня, зачем же ты мучился, — его руки перехватили истекающий предъэякулятом член, двигаясь в спокойном ритме на нём. — Я только рад помочь столь красивому мальчику. — Хах… Погоди, — Илларион почувствовал давление внизу живота и перепуганно раскрыл очи шире, когда понял, чем оно являлось. — Я… Я хочу в туалет.       Сергей на секунду остановился, а его член поднялся окончательно, и белая капелька вытекла из уретры, скользя по стволу. Он сполз ниже, пережимая чужой ствол у основания, а сам зарылся лицом в ляжки, покусывая. Шатен захныкал, поджимая пальчики на ногах, и заёрзал на простыни. — Пожалуйста, отпусти меня в туалет… — Не волнуйся, всё в порядке, — Серёжа откинул крест с груди на спину и приподнялся, подув на его головку. — Можешь делать это прямо здесь. — Что? Как так? — шатен отчаянно замотал головой, болезненно замычав. Наполненный с ночи мочевой пузырь дал о себе знать более чем не вовремя. — Нет-нет-нет, Серёж… — Писай, Ларька, писай и не стесняйся, — он нежно провёл рукой по его члену, приближаясь и раскрывая рот, а другой с нажимом погладил низ живота, приподнимая рыхлую складочку. — Тебе нравится такое? — Уваров густо покраснел, сводя заплывшие жиром колени, и почувствовал, как жидкость подбирается к уретре от манипуляций с пузиком. — Очень. Писай в меня, не бойся, я тащусь от подобного, — он быстро примкнул губами к головке, посасывая солоноватую плоть, и в следующую секунду в его рот полилась тёплая моча, стекая тонкой струйкой вперемешку со слюной из уголка. Серые глаза закатились, а язык ласкал уретру, изливающую телесную жидкость, греющую дёсна и внутреннюю поверхность щёк. — Ах… Серёжа-а-а, — Ларька задрожал, постанывая, и напрягся, полностью облегчаясь в чужую ротовую полость, отчего ещё больше вспотел, а на ляжки потекла моча. Захаров принялся опускаться на член, старательно заглатывая, руки же его впились в сочные бочка, оттопырившиеся валиками по сторонам чужого живота. — Ты невероятный, Ларька, моя милая булочка, — он поправил обратно крест и ненадолго оторвался от производимого минета, чтобы поцеловать выпирающие складки жира и прикусить кожу у глубокого пупка. — Нежный, будто сдобное тесто. Тебе так идёт быть круглым, мягким и толстеньким, что я даже не понимаю, как тебе могла прийти в голову мысль худеть, — Серёжа продолжал кусать пухлое пузико, утыкаясь носом куда-то во впадинку. Его руки мяли бока и залезали под них, щупая поясницу, а шатен бесстыдно ёрзал и удовлетворённо мычал, обливаясь потом от напряжения. — У тебя такой сладкий жирок, ты просто очаровашка. Намного красивее, чем когда только приехал, — Захаров потряс его животик, широко улыбаясь, как вдруг Ларькин желудок заурчал, требуя пищи. — Оу, ты уже проголодался? — Да, Серёж, кушать хочется очень сильно, — он положил ладошки на брюшко, слегка приминая, но желудок по-прежнему урчал и возмущался. — Ох… — Тогда предлагаю немного поесть сейчас, а потом ты помоешься и позавтракаешь, как следует, — темноволосый спешно ретировался на кухню, застучав тарелками, и вскоре перед Ларькой на стуле оказалась банка клубничного варенья и нарезанный хлеб, а также стакан с тёмно-бордовой жидкостью, пахнувшей компотом. — Но я не чистил зубы… — Ничего, один раз не страшно. Давай, открывай ротик, — Серёжа забрался к нему, намазывая чайной ложкой сладкую гущу на ломоть, и поднёс своеобразный бутерброд к алым губкам, скользнув свободной рукой ко всё ещё возбуждённому члену Ларьки. — Кушай, булочка моя пухленькая.       Илларион послушно кусал чудный хлеб с вареньем, приняв полусидячее положение, и ему казалось, что он возносится куда-то в заоблачную высь, кутаясь в мягкое облако — сперма мерно выходила из уретры, реализуя напряжение, во рту было приторно и тягуче, а внутри его грели только что съеденные бутерброды, наполняя голодное пузо. Он с радостью осушил услужливо поданный стакан компота, с чувством выдавая довольную отрыжку, и приоткрыл рот, чтобы слегка отдышаться. Серёжа устроился меж его согнутых в коленях ног, надрачивая свой член и оставляя засосы на внутренней поверхности бёдер. Вдруг его ладонь скользнула к Ларькиным яичкам, затем ниже, пока не достигла маленького анального отверстия, и два пальца бережно огладили сжавшийся анус, чуть-чуть проникая внутрь, буквально на половину подушечек. — М-мх, Серёжа, я ведь… я ведь не мылся там, — шатен смутился, поглаживая накушавшийся живот под низом, однако парень напротив не прекратил раззадоривающие движения, оторвавшись от терзания целлюлитных ляжек. — Ничего-ничего, я не собираюсь заходить дальше, просто дразню твою сладко вспотевшую дырочку и промежность, — его пальцы втиснулись меж плотных ягодиц, гладя мокрую расселину, отчего Ларька развёл ножки пошире, двигая задницей. — Я так потею из-за всего этого жира, — он смахнул пот со лба и крыльев носа, перемещая ладони на мягкие груди и теребя сосочки, однако член больше не поднимался, видимо, успокоенный дрочкой и вкусной пищей в желудке. — Уф, просто ужасно. — Неправда, ты очень милый, когда с твоих висков стекает солёный пот, и… Подними-ка ручки, — Серёжа склонился над ним, шумно сглатывая при виде распрямлённых подмышек с отросшими после бритья волосками и блестящей от влаги кожей. — Как же ты вкусно пахнешь, Ларька…       Он принялся вылизывать его левую подмышку, собирая аппетитные дорожки телесной жидкости шершавым и горячим языком, параллельно глубоко вдыхая кисловато-терпкий мускус, сводящий с ума. Шатен имел и вправду приятный запах, не резкий и насыщенный, так что слюнявить его потную от утреннего возбуждения подмышку было чистейшим удовольствием. Сергей чувствовал, что подбирается разрядка, и переключился на правую сторону, страстно целуя влажную кожу. Илларион уже терялся в ощущениях, лишь довольно охая и вздыхая. Захаров обильно излился себе в руку, размазывая эякулят по опадающему члену, и широко прошёлся языком сначала по одной, затем по второй подмышке напоследок, хитро облизываясь. Ларька развалился на кровати, тяжело дыша, и умилился с добрых серых глазок, косо глядящих на него. — Сейчас я принесу полотенце и вытру тебя, но ты всё равно должен будешь принять душ, идёт? — Серёжа собирался слезть на зелёный ковёр на полу, однако пухлые ручки его остановили, вцепившись в тонкие запястья. — А можно… Можно мы поцелуемся? — шатен с мольбой смотрел на него, неосознанно по-детски складывая бровки домиком. — Конечно, булочка, как я могу не цёмнуть твои сладкие губы в клубничном вареньи? — темноволосый прижался к нему, слизывая остатки ягод с сахаром, и отстранился. — У меня во рту побывала твоя моча и член, потому не буду лазить по твоим дёснам языком. Но когда мы помоемся и почистим зубы, я обещаю, что поцелую тебя долго и нежно.       Ларька угукнул, сводя ноги, которые сразу же обдал прохладный сквознячок, стоило Серёже покинуть его мокрые ляжки. Тот ушёл в ванную за полотенцем, смачивая ткань водой, а после принялся вытирать Уварова, наказав подняться. Парень неловко стоял голышом, пока его бережно протирали, любовно поглаживая накушанные складочки жировых отложений. Ловкие руки приподняли обвисшее пузико, проходясь полотенцем по нежной коже, приласкали плотные ягодицы, протиснулись меж трущихся друг о дружку ног и собрали остатки мочи и спермы. Теперь Ларька мог смело топать в душ, но Сергей, задумчиво на него посмотрев, присел на корточки, мягко целуя опавший член и зарываясь пальцами в немного жестковатые лобковые волоски; подушечки массировали подкожный жир, собравшийся в небольшую складку. — Ларька… Как смотришь на то, чтобы принять душ вместе? Заодно побрею тебя, — он опустил голову ниже, обдавая жаром рта его яички, и тонкие губы осторожно сомкнулись на них. Серёжа немного поработал языком, щекоча их, а затем вопросительно глянул на шатена, посасывая яйца. — Давай, — Ларька отвёл взгляд, чувствуя, как член начинает напрягаться, однако дальше дразнить его Захаров не стал, уводя в ванную.       После чистки зубов они переместились под тёплые струи душа, что ложились на их нагие тела и растрепавшиеся волосы; бежево-коричневая плитка вокруг успокаивала, но Илларион, сидевший на старенькой табуретке с широко разведёнными ногами, не мог думать ни о чём отстранённом, прижавшись спиной к прогревшемуся кафелю внутри душевой кабинки. Серёжа стоял перед ним на коленях, тщательно намыливая лобок и прилегающие части тела, где росли волоски. Его пальцы аккуратно держали кусок хозяйственного мыла, слегка пахнущий кальцинированной содой. Когда шатен был подготовлен к бритью, он взял новый одноразовый станок и принялся основательно убирать всё негигиеничное безобразие, расправляя кожу и пристально следя за собственными движениями, чтобы ни в коем случае не порезать парня. Ларька сидел смущённый, однако странное удовольствие от своей неприличной позы заставляло желать принять ещё более унизительное положение. Он даже пожалел, что приехал в село похудевшим — с таким насыщенным рационом за этот месяц он бы давно откушался до трёхзначной отметки на весах, и тогда вряд ли бы старая табуреточка выдержала его круглую тушку. Складки на животе, возвышающиеся горкой, теперь казались какими-то маленькими, а еле умещающиеся на сидушке половинки — худыми. Захотелось стать больше, сочнее и аппетитнее, чтобы Серёжа много хвалил его и называл ласковыми прозвищами, холил и лелеял, нежно заботился и позволял, как всегда, лениться и желательно спать, чтобы набраться сил для основательной трапезы. Ларька в принципе был бы не против только валяться на кроватке с ноутбуком, вкусно кушать и ластиться к Серёжиным рукам, дарящим горячие прикосновения, будоражащие кровь. Он закусил губу, представляя, как было бы замечательно воплотить такие фантазии в жизнь, чтобы быть любимой толстой булочкой Серёжи, которая с удовольствием съест всё предложенное меню и прикимарит от плотного приёма пищи. Интересно, сколько бы он смог набрать таким вот нехитрым способом? Наверное, достаточно много. Ларька опустил руки на пузико, сминая валики, и напрягся от собственной фантазии, где его ладошки могли бы утопать в наеденном жире, а раздавшаяся попа свисала бы со стульев, не умещаясь в джинсы его сегодняшнего размера. Но только ради приятных слов Серёжи. Ему отчего-то казалось, что тот был бы не против, если бы Ларька побольше разъелся для него, радуя глаз бесформенным телом.       Темноволосый попросил его встать и опереться грудью о кафель. Он послушно поднялся, заваливаясь на стену, и ощутил, как ягодицы раздвигают в стороны. Скользкие пальцы намыливали расселину и проникали в маленькую дырочку, делая Ларьку чистым и вымытым. Серёжа аккуратно прошёлся станком по бархатной коже, сбривая мягкие волоски, и хорошенько убрал все остатки мыла и прочего, подставляя круглую задницу к струям душа. По окончанию водных процедур Ларьку старательно вытерли полотенечком, присаживаясь позади него на корточки; махровая ткань коснулась распаренных полушарий, и Серёжа усмехнулся, похлопывая по трясущейся мягкости. — Какая же у тебя сладкая попа, — он трепетно прижался тонкими губами к правой половинке, стеснительно сжавшейся от таких действий. Серёжины пальцы углубились в промежность, раздвигая ягодички, и Ларька крупно вздрогнул, ойкнув, когда почувствовал долгий чмок на призывно сократившемся анусе. Захаров легонько улыбнулся, мокро лизнув его дырочку, а язык чуть-чуть проник внутрь, оглаживая нежное нутро. Ларька захныкал, поджимая пальчики на ногах, и рвано выдохнул от новых ощущений. Тонкие губы продолжали выцеловывать девственную дырочку, а руки ласкали разведённые ягодицы, иногда приподнимая увесистые половинки. — Ты вкусно пахнешь даже здесь, моя булочка, — Серёжа глубоко и шумно вдыхал естественный запах Ларьки, вылизывая чистенькую попку, и наслаждался мягким дрожащим телом, охотно принимающим его приятные действия.       Илларион положил руки на низ живота, чувствуя, как внутри снова образуется напряжение — зря он вчера перед сном напился зелёного чая с молоком, теперь будет весь день в туалет бегать. Вдруг сознание прошила сладкая и острая мысль, от которой захотелось свести коленки, однако он решил подождать, пока Захаров самозабвенно ублажал его незапланированным, но таким желанным риммингом, проникая скользким языком уже глубже. Ларька терпел, ощущая наполняющийся мочевой пузырь, приятно тянущий от распирающей его жидкости. Он дёрнулся, и на головке показалась маленькая капелька. — Серёж… Я сейчас описаюсь, — движения языком в анусе прекратились, а руки сзади сжали толстую попу крепче, впиваясь в жировую мягкость. — Хочешь, помочусь тебе в рот?       Брюнет поднялся, обходя румяного Ларьку, и вжал пухлое тело в себя. Их губы сомкнулись, и Уваров тихонько постанывал от пережатого у основания члена и пальцев, подобравшихся к только-только оставленной в покое дырочке. Подушечки аккуратно массировали вход, и Ларька прислонился ещё ближе, отвечая на глубокий поцелуй, а внутри всё переворачивалось и томно ныло от напряжённого мочевого пузыря в животике, на который давил чужой пресс. В конце концов, Захаров отстранился, опустившись в унизительнейшую позу на дно душевой кабинки, и у шатена перехватило дух от того, как порочно смотрелось сухое рельефное тело, на груди коего висел тёмный крест, будто православно осуждающий все развратные действия, учинённые ранее и собиравшиеся быть учинёнными сейчас. Серёжа откинул религиозный атрибут на спину, поднимая вожделенный взор на Ларьку; левый глаз, косивший во внутрь, придавал ему невинно-похотливого вида, абсурдно сочетающего в себе совершенно различные понятия. Только теперь Ларька заколебался, призадумавшись, и парень внизу заметил его неуверенность. — Что случилось, булочка? — он положил руки на расплывшиеся очертания колен, поглаживая мягкий жирок, окутавший суставы и хрящики. — Слушай, я вот сейчас подумал… Мужеложство — это же чуть ли не смертный грех, — Илларион неопределённо посмотрел на моргнувшего Серёжу, что лишь тихонько вздохнул. — У тебя слишком поверхностные знания, Ларька. Ты хоть Священное Писание-то читал? — Ну… нет, вообще, — Уваров почувствовал некий укол совести за то, что начал говорить о чём-то, чего он в своей жизни и пальцем не тронул. Серёжа гладил его коленные чашечки, время от времени проводя короткими ноготками по икре, отчего кожа покрывалась приятными мурашками, и по-доброму, без капли осуждения или надменности взирал на него. — В Книге Левита говорится, что ложиться с мужчиной это занятие мерзкое. Но с грехом оно никак не связано. Мерзко — значит грязно, равно как и мешать плоть и кровь, а ещё кушать некоторые морепродукты. Тем не менее, трансплантация сейчас спасает жизни многим людям, ну, а жителей океанических спокойно едят и не задумываются. Смерть мужеложство вовсе не предусматривает. Недевственных жён зато следует умертвить, но это уж совсем зверство и таким никто в здравом уме не занимается. Грех — это прелюбодействие, то есть измена, и с данным не поспоришь. Такие дела, — Серёжа звонко чмокнул аппетитные коленочки, отстраняясь. — Вот как… Я и не знал, — Ларька задумчиво почесал кончик носа, видимо, осмысливая новую информацию. Захаров подобрался ладонями к рыхлой попе, легонько шлёпая по ней, дабы вернуть шатена обратно в реальность. — Ларька-Ларька, приём, как слышно? — он тихо засмеялся от серьёзного выражения чужого лица. — Ты ещё не забыл, что ты хотел сделать?       Словно заслышав Серёжины слова низ животика заныл, и Уваров болезненно айкнул, чувствуя, что сдерживаться всё тяжелее с каждой секундой. Откровенно блядский вид человека в душевой кабинке лишь сильнее раззадоривал, вынуждая яйца заинтересованно поджиматься. Брюнет покорно сложил ручки перед собой и приоткрыл рот; вся поза его выражала искреннее ожидание. Ларька собрался с духом и, перебарывая остаточный стыд, начал облегчаться, с необъяснимым ураганом противоречивых эмоций наблюдая, как серые глаза прикрываются, а Серёжа непроизвольно стонет, ощущая тёплую жидкость на лице. Она стекала на упругую грудь, капая на пол, и попадала на веки, скулы, нос и губы, заставляя темноволосого человека удовлетворённо растягивать тонкие розоватые полосочки в радостную улыбку. Когда Ларька закончил мочиться, он с наслаждением приложил ладони к лицу, глубоко вдыхая терпкий аромат, и шумно выдохнул. Уваров стоял весьма смущённый — ранее ему не доводилось в реальной жизни видеть кого-то, ловящего кайф от золотого дождя. Но было ещё кое-что, касающееся уже исключительно его — он никогда не думал, что сдерживаться может быть так приятно и весьма возбуждающе, когда внизу тянет сладкой истомой, а уретра течёт редкими капельками от напряжения.       Серёжа отнял ладони, довольно взглянув на шатена. — Ларька, кушать, небось, хочешь? — Ага, не отказался бы, — он похлопал обвисший живот, уже успевший вновь проголодаться после сладенького. Хотелось съесть как можно больше, чтобы поскорее приобрести пышные формы, усладившие бы чужой взор. Мысль стать ещё толще поднимала бабочек в животе, вводя тело в состояние блаженной невесомости. — Моя ж ты ненасытная булочка, — Серёжа широко улыбнулся, поднимаясь, и быстро ополоснулся под душем, укладывая крест снова на чистый торс. — Я смотрю, у тебя аппетит растёт с каждым днём, — он обтёрся тем же полотенцем, коим вытирал ранее Иллариона, и притянул парня ближе, по-свойски принимаясь лапать его наеденные прелести. — Но ты уже достаточно откушался, чтобы родители пустили тебя домой, потому вовсе не обязательно есть мою стряпню в таких объёмах. — Знаю, но я просто хочу ещё набрать для тебя. Хочу, чтобы мой живот не поместился в рубашку, которую я привёз, а попа не влезла в джинсы. Тогда я буду значительно милее, правда? — он озорно заглянул в серые очи, улавливая смесь обожания и преклонения. — Ты ведь будешь доволен, если я ещё немного округлюсь на твоих чудесных блюдах? Они такие сытные и калорийные, это вообще кошмар для всех диетологов. Зато с ними моё тело станет идеально пухлым. Мне очень хочется увидеть, как забавно будет трястись моё большое круглое пузико и жирные бока. Ты ведь захочешь пошлёпать меня по грузной попе и ляжкам, трение которых затруднит моё передвижение? Я был бы не прочь вообще только сидеть и кушать, отъедаясь для тебя. Как думаешь, сколько я бы набрал так за пару недель? Наверное, меня бы совсем разнесло, но я не против, только если ты захочешь этого.       Серёжа смотрел на него непривычно тяжело, неожиданно щёлкнув по носу и с усилием ударив по заднице, отчего половинки крупно затряслись. — Ларька, так ведь нельзя. Ты слишком подстраиваешься под других людей. Я сразу увидел, что ты очень мягкий характером человек, и это хорошо, только не забывай о себе и своих интересах. Ты мне очень нравишься такой пышной булочкой с толстенькими щёчками, — он потрепал его за круглые контуры лица, целуя в губы, — и будешь нравиться ещё более пышным, однако это будет в ущерб твоему здоровью. Я ведь хочу, чтобы ты любил себя и наслаждался всеми радостями жизни, но с умом. Иногда нужно в чём-то ограничиваться, лады? — темноволосый цёмнул его в обе щеки и второй подбородок, сгребая рукой мягкое пузико. — Ты уже хорошенько поправился, так что зачем лезть в бутылку? В таком весе твоя фигура очень сексуальная, самый сок. Знаешь, что мне сегодня снилось? — он перешёл на шёпот, обдавая жарким дыханием чужое ушко: — Твоя виляющая сладкая попа без трусиков и разработанная дырочка, распаренная и смазанная. Если бы не будильник, я, может, и кончил бы, как в подростковом возрасте. Вот это был бы номер, конечно. Но благодаря часам я хоть не опозорился с полюцией, — Захаров отстранился, ухватившись за пухлую задницу, и основательно встряхнул её. — Серёж… Ты чего такой добрый-то, а? — Ларька чуть не расплакался, крепко-крепко обнимая его. — Что тебе до моего здоровья, ну? Я ведь вообще скоро уеду обратно домой, и всё… — Несколько лет назад я пообещал себе, что постараюсь никогда и ни к кому не относиться с жестокостью, ведь в мире этого и так достаточно. А ещё я пообещал, что ни за что не стану снова пытаться подстроиться под кого-то и другим не дам так поступить. Это моя личная… боль, — он умолк, и шатен отлип от него, самостоятельно чмокая тонкие губы. — Спасибо… Ты хороший человек. — Ну, не очень-то я и хороший, на самом деле, — Серёжа грустно улыбнулся, и его левый глаз уехал ко внутреннему уголку. Илларион укоризненно цокнул, пожимая плечами. — Чего-то ты не договариваешь. — А это и не особо интересно. Главное, что я понял, как важно вовремя остановиться и не ломать себе жизнь по собственной глупости и импульсивности. То же я сейчас пытаюсь донести и до тебя, булочка глупенькая, — серые очи вновь приобрели знакомую добрую искринку, мягко смотря на Ларьку. — Ладно. Но вечером ты мне расскажешь это что-то не особо интересное. Я теперь от тебя не отстану.       Серёжа лишь вымученно вздохнул, жалея, что как-то разоткровенничался с Уваровым. И кто его за язык-то тянул, м? Вот теперь придётся портить всё позитивное впечатление о себе настоящем.

***

      Когда солнце почти закатилось за линию горизонта, а рабочий день по хозяйству подошёл к концу, Ларька вынул свою любимую расчёску, тщательно помыл её с мылом, проверил на наличие каштановых волос и уселся на Серёжину кровать. Его теперь не покидала идея порасчёсывать густые тёмные пряди и доставить их владельцу удовольствие, потому что когда кто-то другой аккуратно копается расчёской в волосах это весьма приятно и расслабляюще. Захаров действительно обрадовался такой перспективе, а потому послушно вымыл голову и облачился в ночнушку, устраиваясь в позе лотоса на постельке и подставляясь под Ларькины руки, бережно принявшиеся разделять спутанные локоны, только-только посушенные феном. Серёжа прикрыл глазки и просто кайфовал от божественных ощущений, которыми его одаривали пухлые пальчики и небольшие ладошки. — Так расскажешь мне то, утреннее, которое неинтересное? — парень сзади осторожно проводил по тёмным волосам расчёской, придерживаясь левой рукой за чужое плечо. Серёжа как-то ссутулился, немного склоняя голову вперёд. — А тебе так оно нужно? — Я ведь говорил как-то, что люблю послушать разное, поэтому считай меня свободными ушами, — он наклонился, мелко поцеловав ушки того, и вернулся к расчёсыванию. — Помню, — Захаров помолчал, а затем уставился в окно, глядя на зелёные ивы, сквозь острую листву коих виднелся поздний закат. В комнате стоял лёгкий, почти невесомый полумрак. — Я ведь говорил, что в областном центре университет окончил, да? В общем-то… Мне сложно было. С людьми, имею в виду. Я не умею общаться и быть в коллективе, а мне очень хотелось этого. Иногда думаю теперь, какой же я был дурной. Вроде с учёбой никогда проблем не возникало, даже наоборот, а в жизненном плане — ну, просто ужас какой-то. Знаешь, какой дешёвый способ самоутверждения хуже, чем курение за компанию и так далее? — Хм… — Ларька покрутил тёмную прядку, наматывая её на палец. — Ты же не девушка, чтобы нарочито развязно себя вести. Или… не знаю. Сложный вопрос какой-то, — он продолжил расчёсывание, наблюдая, как мило смотрятся шелковистые волосы, доходившие Серёже до загривка. — Худший, на мой взгляд, дешёвый способ самоутверждения — это жестокость и равнодушие. Насилие всегда становится обыденной частью нашей жизни, стоит нам его поощрять. Сначала это было для виду, чтобы казаться проще, но я сам не заметил, как перестал спокойно относиться к людям. У меня была девушка с другого факультета, которому часто ставили общие с нашим лекции. Родители давали ей деньги на съёмную квартиру. Я… плохо с ней обращался там, а она терпела и пыталась всячески мне угодить, провоцируя ещё больше. У нас и отношения по её инициативе-то начались. Обо мне стали шёпотом говорить и побаиваться, а этого я и добивался. Мне хотелось быть таким же, как другие парни, ни в грош не ставящие своих девушек, потому что с подобными, на удивление, все почитали за величайшее счастье контактировать. Один раз я ударил её по лицу возле университета, и парочка человек, увидевшая это, посмеялась и поддержала меня. Со мной наконец-то захотел общаться хоть кто-то, и я был вне себя от радости. Я бросил её в тот день. Мы вместе с пацанами всё время зависали и развлекались, я пытался быть как можно более похожим на них. Однако, всё закончилось, когда мы отметелили тихого паренька, бесившего своей отстранённостью. Это было ночью, мы выцепили его на улице возле общаги, затащили в особо тёмный угол и втроём отпинали, но я, конечно, блистал. Мы бросили его там, он хрипел и умолял нас прекратить, а я напоследок ещё заехал ему осенним ботинком по левой части лица. У меня были на обуви такие железные заклёпки дурацкие… На следующее утро, когда его нашёл дворник без сознания и вызвал скорую, мы и ушами не повели. А спустя несколько дней выяснилось, что кроме тяжёлого сотрясения у него выбит левый глаз. Я сразу понял, что это из-за моего ботинка. Я ударил его передней частью, как раз этими заклёпками. И в тот момент осознал, что зашёл слишком далеко. Этот парень сказал, что не смог вспомнить лица нападающих, потому что он и так видел не особо хорошо, а в темноте и подавно, даже мы не понимали тогда, куда бьём. Когда он вышел из больницы и вернулся на пары, я никак не мог успокоиться и, по итогу, выловил его в туалете и завёл в небольшую аудиторию, где никого не было. Я даже не знал, что хотел ему сказать, говорил какие-то обрывки фраз и просто расплакался, а он молча наблюдал за всем этим и только сказал в конце, что не он мне судья и я получу по заслугам. Мне стало жутко от этого, я даже упал на колени и умолял простить меня, но… как можно простить того, кто просто так, забавы ради выбил тебе глаз? Он, конечно, не простил меня, и я его отлично понимаю. Просто повторил, что ко мне всё вернётся, и ушёл. Так и получилось. Кто-то заметил, как мы вместе заходим в пустую аудиторию, и сфоткал нас: я держал его за предплечье и стоял вплотную. Понятно, что поползли глупые студенческие сплетни, но от меня открестились все друзья, хоть я и пытался объяснить им… Меня не слушали. Просто назвали педиком, хотя мы вместе избивали того парня, и сказали, что если подумаю их сдать, то со мной случится что-то очень нехорошее. А потом всё всплыло, оказывается, кто-то курил из окна и частично видел нашу развлекаловку, но меня не загребли. Тот парень сказал, что виделся со мной как раз в аккурат перед избиением, и я уж точно не мог быть на месте происшествия в качестве агрессора. Даже юноша, что курил, выразил сомнение, что нападающих было именно трое. Короче, я остался не при делах, но негласно почти все понимали, что пахнет жареным. Со мной вообще перестали контактировать, даже преподаватели старались поскорее избавиться от моего присутствия подле. Я остался полностью один. Мне было просто невыносимо, думал отчислиться и бросить всё, но не мог из-за родителей — не хотел их расстраивать. Не хотел оставаться без образования. В конце концов, мне стало так плохо, что я впервые в жизни сам пошёл в церковь и попробовал извиниться, попросить прощения и… здоровья тому парню. Я просто стоял с закрытыми глазами в зале и про себя говорил все эти вещи. Я был очень искренен тогда, что даже разрыдался и какая-то женщина дала мне салфетку утереть слёзы. Но после я почувствовал, что мне стало легче, и даже моё одиночество больше не угнетало. В тот день я вернулся в общежитие и обнаружил свою появившуюся особенность в отражении зеркала. У меня начал косить левый глаз, и как бы я ни старался его выравнять, он уезжал внутрь, к переносице. Тогда я серьёзно задумался и пришёл к своим обещаниям самому себе. Теперь, как видишь, я убежал ото всех назад, в село, и по-прежнему абсолютно одинок, а глаз косит, но… так правильно. Я заслужил это. Глупым людям приходится платить высокую цену за нежелание умнеть и безрассудные, эгоистичные поступки. Потому, Ларька, не подстраивайся под меня, да и вообще ни под кого. Это путь в никуда. Будь самим собой и всё будет круто, ладушки?       Захаров потрепал круглую щёчку, повернувшись, но шатен вдруг крепко обнял его, шмыгая носом. — А я… я думаю, что ты очень мило косоглазишь. Ещё когда мы увиделись в самый первый день, я подумал об этом. — Ларька… — Серёжа погладил его по спине, вдыхая аромат ужина, затерявшийся в каштановых волосах. — Спасибо. Спасибо, что скрашиваешь ненадолго моё одиночество. — Знаешь, мне сегодня мама звонила по видео, говорит, они меня уже ждут не дождутся с папой, но мне так хорошо с тобой… Можно я буду приезжать на выходные? — он с мольбой посмотрел в серые очи, наблюдая, как левый глазик сполз к переносице, придавая Серёже умильный вид. — Буду подъедать твои запасы, — он улыбнулся, хихикнув. — Прости, ты действительно забавно косишь. Тебе даже идёт. — Приезжай, конечно, — Серёжа усмехнулся в ответ, моргая. — Всегда буду ждать тебя, моя сладкая булочка Ларька.