Колесо Фортуны

      Женевьева скривилась. Чтобы она, человек, всей душой презирающий тёмных магов, по совместительству политиков и просто конченных уродов, вдруг решила согласиться на предложение к ним присоединиться?       — Шутишь, — цокнула языком она, а сама вскочила и неожиданно приставила палочку к его виску.       Аневрин инстинктивно рванулся назад, но мягкая спинка кресла стала непреодолимой преградой. Звук, вырвавшийся из его горла звучал как сдавленный вздох. Его глаза, широко распахнутые, на секунду выдали чистый, животный ужас. Но уже через мгновение в них включился холодный, цепкий ум. Маска безразличия поползла обратно на его лицо, но была кривой, надтреснутой.       — Мисс Робер, — его голос сорвался на фальцет, и он с силой кашлянул, пытаясь вернуть ему бархатистость. — Не находите ли вы, что это несколько… чрезмерная реакция на светскую беседу?       — Ты же солгал?       Аневрин медленно, очень медленно перевел взгляд на палочку у своего виска, будто боялся, что любое резкое движение спровоцирует заклинание. Он сглотнул, и его кадык болезненно дернулся.       — Поверьте, в момент, когда вы просили передать «сообщение», состоящее из одного предложения, моей тетушке, я тоже был малость… шокирован.       — Значит, ты утверждаешь, что не лжёшь сейчас? — её палочка чуть вжалась в кожу, и он почувствовал холодок дерева и легкое, унизительное давление.       — Я утверждаю, что ваша ярость направлена не на меня, мисс Робер, а на ту версию вас, которую вы не помните. Та, что сидела со мной тогда, была холодна и расчетлива. А та, что сейчас держит на меня палочку, — отчаянна и напугана. Я всего лишь зеркало, отражающее вашу пропасть. И стрелять в зеркало, — он позволил себе едва заметное, нервное подергивание уголка губ, — всегда было занятием неблагодарным.       Женевьева изогнула бровь, рассматривая лицо мальчишки — а он им и являлся, был точно таким же мальчишкой, как и Реган — и прищурилась.       — Ты покажешь мне этот момент, — стараясь звучать более дружелюбно, чем у неё в итоге получилось, протянула она. — Добровольно.       — Вы предлагаете… легилименцию? — он осторожно покосился на палочку. — Довольно интимный процесс для столь краткого знакомства. А если я вежливо откажусь?       Уголки губ Женевьевы дрогнули в подобии улыбки.       — Я выжгу это воспоминание из твоей головы вместе со всеми остальными. Мне всё равно, в каком виде оно мне достанется. А что останется от твоего остроумия после этой процедуры — не гарантирую. Ответ удовлетворил любопытство?       Брови Розье поползли вверх, а кожа побледнела.       — Вы не похожи на столь… безжалостного человека, — начал он, но палочка вжалась в висок с такой силой, что голова его откинулась на спинку кресла. — То есть, я хотел сказать, — он выдохнул, сдаваясь, — вы весьма… изобретательны, мисс Робер, раз предлагаете столь широкий выбор.       — Увидевший ад редко сохраняет миловидность.       — Знаете, — он с трудом сглотнул, пытаясь сохранить остатки бравады, но его голос дрогнул, — при всей моей симпатии к вам… вы сейчас ведёте себя точь-в-точь как он.       Тишина повисла тяжелым, осязаемым полотном, разрываемым лишь треском поленьев в камине и завыванием внезапно налетевшей метели за свинцовыми стеклами. Слова повисли в воздухе, отравляя его. Женевьева резко выдохнула, будто получила удар в солнечное сплетение. Её пальцы непроизвольно разжались, и палочка чуть отъехала от виска Аневрина. Она отшатнулась, прикрыла глаза, судорожно глотая слишком густой, слишком душный воздух. Этот намек был точным и ясным.       — Так или иначе, — её голос сорвался на шепот, сдавленный и усталый, — мне нужны ответы, Розье. — Она открыла глаза, и в них уже не было прежней ярости — лишь глубокая, тонущая усталость и решимость. — И я… предпочла бы получить их в рамках нашего сотрудничества.       Она медленно, почти демонстративно, опустила палочку. Напряжение в плечах Аневрина спало, он чуть расслабился в кресле, сделав глубокий вдох. На его лице появилось слабое подобие привычной ухмылки — облегченной, триумфальной. Он выиграл этот раунд, усмирил фурию словом!       — Рад, что мы нашли взаимопонимание, — начал он.       — Легилименс!       Мир в глазах Аневрина поплыл, закрутился вихрем. Женевьева ощутила резкий, болезненный толчок — не физический, а ментальный, — словно её сознание врезалось в прочную, отполированную стену. Он сопротивлялся. Инстинктивно, отчаянно. Она почувствовала вспышку его паники, острую и соленую на вкус, словно морская вода.       Но вдруг, совсем неожиданно, она провалилась в воспоминание. Розье сам убрал всю свою защиту и, словно сунул Женевьеве в руки, а точнее, в голову, воспоминание, нужное ей.              И она оказалась в той гостиной, в которой бывала после допросов. Женевьева не имела ни малейшего понятия, почему её сначала отводили туда.       Она сидела на том же самом диване в «гостиной» аврората, но выглядела иначе. Не избитой и испуганной, а… выгоревшей. Её волосы были слегка растрепаны, казенная серая блуза помята. Сидела она с гордой прямой спиной, хоть и уставившись в узор на ковре, но когда дверь открылась и он вошел, её голова медленно поднялась. Взгляд, который она ему бросила, был пустым и невероятно усталым, в нём не было ни капли узнавания, лишь автоматическая оценка угрозы. И её мгновенный вывод, судя по всему, был: «неопасен».       Аневрин Розье закрыл за собой дверь с тем же самым вздохом, что и сейчас, в гостиной Маккиннонов. Он окинул её быстрым, оценивающим взглядом, считывая каждую деталь: помятую одежду, короткие волосы, синяки под глазами. Его собственная маска легкой насмешки на мгновение дрогнула, сменившись чем-то более серьёзным, почти человеческим.       — Мисс Робер, — его голос в памяти звучал приглушенно.       Та, другая Женевьева, даже не пошевелилась. Её губы чуть дрогнули в попытке сформулировать слово. Или в попытке вспомнить хотя бы фамилию этого знакомого личика.       — Розье, — её голос был хриплым, обезвоженным, лишенным всяких интонаций. — Они тебя тоже подловили на чем-то? Или папочка снова подвел всю семью?       Аневрин фыркнул, но звук вышел каким-то сдавленным. Он сделал несколько шагов по комнате, не садясь.       — Что-то вроде того, хотя меня пока не закрыли в потайных камерах, как вас… На этот раз я здесь исключительно как гость. По приглашению капитана Хоффмана. Он почему-то решил, что беседа с товарищем по несчастью пойдет вам на пользу. Поднимет боевой дух, так сказать.       Он остановился напротив неё, засунув руки в карманы мантии. Его поза была небрежной, но взгляд — острым, сканирующим.       — И как, поднимается? — она спросила безразлично, снова уставившись в ковер.       — Пока не заметно.       Он медленно опустился в кресло напротив, не сводя с неё глаз. Его игривость испарилась, сменившись холодным, аналитическим интересом.       — Вы выглядите… — он начал подбирать слово, но она снова перебила.       — У тебя есть доступ к Винде Розье?       Воспоминание Аневрина зафиксировало легкое напряжение в его плечах.       «Интересный поворот», — пронеслось в его мыслях.       — Моя тетушка? В каком-то смысле. Она не часто отвечает на мои письма, если в них нет чего-то… стоящего, — он произнес это осторожно, выжидающе.       Женевьева медленно кивнула, словно это был именно тот ответ, которого она ожидала. Она наконец подняла на него глаза. И в этот момент Женевьева-наблюдатель, та, что смотрела это воспоминание, почувствовала ледяной укол. Взгляд той, другой Женевьевы был всё таким же пустым, но в глубине этих тусклых глаз горела одна-единственная, четкая и холодная искра решимости. А в малахите плескались яркие золотистые искорки.              «Обалдеть», — глядя в собственные глаза, завороженно подумала Женевьева. О существовании таких деталей в своих глазах она никогда и не подозревала, ведь в отражении зеркала видела лишь потускневшую зелень.              — Передай ей, — сказала та Женевьева, и её голос внезапно обрел металлическую твердость, врезаясь в тишину комнаты. — Скажи своей тетушке Винде, что я согласна на её предложение.       Воспоминание Аневрина замерло. Его собственное изумление было таким ярким, что Женевьева-наблюдатель ощутила его как физический толчок. Он даже откинулся на спинку кресла, его легкая, насмешливая маска разбита вдребезги. Он несколько секунд молчал, переваривая.       — Вы… согласны? — наконец выдавил он, и его голос звучал приглушенно, лишенным всякого актерства.       «Она либо сошла с ума, либо это ловушка Хоффмана», — пронеслось в его мыслях.       Та Женевьева медленно кивнула, один раз, коротко и резко.       — Да. Я готова сотрудничать. На её условиях. При одном моём условии.       — И каком же? — спросил он, уже полностью серьёзный, его глаза сузились, сканируя её лицо в поисках лжи.       Женевьева наклонилась вперед. Она опустила голос до едва слышного шепота, шепота, который в памяти Аневрина прозвучал громче любого крика.       — Меня должны отсюда выпустить. До конца недели. Любым способом. Если она сможет это провернуть… тогда я её человек. Если нет… — она откинулась назад, и её взгляд снова стал пустым, — значит, её слово ничего не стоит. И наше обсуждение окончено.       Она замолчала, словно выдохшись, и снова уставилась в пол, будто только что не предложила сделку с самой известной последовательницей Гриндевальда во всём мире.       Аневрин сидел, абсолютно неподвижный, обрабатывая услышанное. Его ум лихорадочно работал, взвешивая риски, возможные выгоды, последствия. Внутренний монолог Аневрина был хаотичным: «Это либо гениально, либо самоубийственно. Хоффман никогда не отпустит её. Но если Винда сможет…»       — Что заставило вас… согласиться? — задал закономерный вопрос он.       «И с каким именно предложением?»       — Положим, человек оказался в тяжёлом положении, — медленно начала она, — и его голос в голове… посоветовал это сделать.       — Голос в голове?       — Беспокоитесь?       — Это… звучит интересно.       — Не прикидывайтесь. Это звучит безумно. Этот голос в голове мне мешает. Не мысли, а голос; он словно чужой, как будто кто-то имеет доступ к моей голове, если так понятнее. Но совет решиться на соглашение — его самое приемлемое предложение.       Женевьева замолчала.       Наконец он медленно выдохнул, ничего не понимая.       — Я передам, — сказал он, и его собственный голос в воспоминании звучал непривычно серьёзно и чуть охрипшим. — Не обещаю, что это сработает.       Та Женевьева даже не взглянула на него.       — Тогда нам не о чем больше говорить. Можешь идти.       Он посидел ещё несколько секунд, глядя на её сгорбленную фигуру, затем без слов поднялся и вышел. Воспоминание завершилось ощущением хлопнувшей двери и гулкой, давящей тишины, которую он оставил за собой.              Женевьева вырвалась из легилименции с резким, судорожным вздохом, будто всплывая из ледяной воды. Она отпрянула от Аневрина, её глаза были широко распахнуты, в них читалось оглушающее недоумение. Женевьева молчала, переваривая увиденное. Её собственная, чужая фигура, её собственный, чужой голос, произносящий эти немыслимые слова.       — Я… — она попыталась что-то сказать, но голос сорвался. Она снова сглотнула, заставив себя говорить. — Я согласилась присоединиться к Винде Розье? К Гриндевальду?       Аневрин, бледный и слегка вспотевший после легилименции, медленно кивнул, поправляя манжету. Судя по всему, он был задет её поступком, но не удивлён.       — Судя по всему, да, мисс Робер. И, должен заметить, сделали вы это с видом загнанной в угол пантеры, готовой пойти на сделку с кем угодно, лишь бы вырваться из клетки. Это было… впечатляюще. И пугающе.       Женевьева закрыла глаза, прижимая пальцы к вискам. В голове была пустота. Ни тени, ни отзвука той ярости, того отчаяния, той холодной решимости, которые она только что увидела в глазах самой себя.       — Я этого совершенно не помню, — прошептала она с почти детской растерянностью.       Аневрин наблюдал за ней со странным выражением — смесью жалости и любопытства.       — Возможно, это и к лучшему. Та версия вас, судя по всему, достигла своего предела.       Женевьева открыла глаза и уставилась на него. Теперь она понимала, почему её выпустили: план сработал. Винда Розье провернула это! И теперь она, Женевьева, была ей должна.       И она не помнила, почему согласилась на это!       «Это всё ты подстроила?» — воззвала она к внутреннему голосу. Но он молчал. Подозрительно молчал.       Женевьева осторожно опустилась в уже охладевшее кресло, в котором сидела до этого, и, оперевшись локтем о подлокотник, закрыла глаза ладонью. По гостиной пронёсся тяжелый вздох.       — Это могла быть не я? — с надеждой выпалила она, не убирая от глаз руки.       — Боюсь, это были вы.       — Но… — она вскинулась, уставилась в место над головой Аневрина, прищурилась и скривила нос. — Разве не Элизабет и Реган должны меня были вытащить? Насколько я поняла, у меня был какой-то план, который я им…       Она запнулась на полуслове. Ужаснейшая догадка пролетела у неё перед глазами, но она отмахнулась от неё, как от назойливой мухи.       — План ведь мог быть и другим, верно? Не вот… этим.       Аневрин откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. На его лице появилось выражение человека, терпеливо объясняющего очевидное.       — Дорогая мисс Робер, — начал он с мягкой укоризной, — позвольте мне, как человеку, чья семья десятилетиями оттачивала искусство выживания в политических джунглях, прояснить один момент. Когда вы находитесь в клетке, ключ от которой висит на поясе у десяти разных тюремщиков, вы не ограничиваетесь одной отмычкой. Вы посылаете десять писем десяти разным людям с десятью разными предложениями. И первый, кто этот ключ добудет… — он щелкнул пальцами, — получает ваш временный, но безоговорочный восторг.       Он говорил это с такой напыщенной серьёзностью, размахивая рукой и строя из себя мудрого стратега, что в голове у Женевьевы, поверх хаоса и ужаса, пронеслась четкая, насмешливая мысль: «Боже, он такой невыносимый позёр. И чертовски забавный».       Мысль была настолько нелепой и неуместной, что она едва не фыркнула. Это вернуло ей хоть каплю самообладания.       — То есть, — переспросила она, заставляя голос звучать ровно, — вы хотите сказать, что я просто… разослала приглашения на аукцион по своему спасению? И ваша тетушка просто оказалась расторопнее?       — О, нет! — Аневрин поднял палец. Его глаза блеснули. — Она оказалась сильнее. Что, согласитесь, куда как более лестно и многообещающе для ваших будущих… э-э-э… деловых отношений. Элизабет Маккиннон, при всём моём к ней уважении, — он снисходительно повел плечом, — обладает влиянием светской львицы и упрямством гиппогрифа. Но против грубой силы аврората и министерской бюрократии этого зачастую недостаточно. А вот Винда… — он сделал многозначительную паузу, — Винда обладает влиянием человека, который знает, где зарыты все трупы. В прямом и переносном смысле. И у неё нет привычки стучаться в дверь, если можно проломить стену.       Женевьева молча переваривала это. Логика, как ни ужасала она её, была безупречной. Отчаянная, загнанная в угол версия её самой поступила с безжалостной, циничной эффективностью. Она не стала выбирать — она бросила клич всем, кто мог бы помочь. И… победил сильнейший?       — Значит, теперь я обязана Винде Розье.       — Не обязаны, — поправил её Аневрин, его голос внезапно стал плоским и деловым. — Вы вступили в сделку. Она выполнила свою часть. Вы должны выполнить свою. Разница, как вы понимаете, принципиальна. Обязанность — это из разряда морали. Сделка — из разряда бизнеса. А с бизнесом, — он снова позволил себе накрахмаленную улыбку, — у нашей семьи всё всегда было в полном порядке.       Дверь в гостиную приоткрылась, и в щёлке показалось обеспокоенное лицо Элизабет.       — Всё в порядке?       Женевьева и Аневрин переглянулись. Между ними пронеслось мгновенное, полное понимания молчание. Они были теперь сообщниками, связанными опасной тайной.       — Всё прекрасно, Бэтти, — сказала Женевьева, и её голос на удивление звучал почти спокойно.       Аневрин грациозно встал и совершил очередной изящный поклон в сторону двери.       — Виноват, леди Маккиннон, я увлёкся. Ваша подруга — на редкость восприимчивый собеседник. Но, кажется, я уже перестаю быть гостем и становлюсь помехой. Позвольте откланяться.       Элизабет с подозрением посмотрела на Женевьеву, но та лишь слабо улыбнулась в ответ, делая вид, что всё под контролем.       Проводив Аневрина до камина и дождавшись, пока зелёное пламя поглотит его, Женевьева обернулась к подругам. Внутри всё замерло и превратилось в лёд. Она знала правду. Теперь ей предстояло сделать самый сложный выбор в своей жизни: солгать им. Или молчать.       Первой молчание нарушила Женевьева, задав вопрос, который её мучил с самого утра:       — Как его зовут-то? Аквамарин?

      ***

      Англия, поместье Маккиннонов       21 декабря, 1944 год       — Чего? — насупился Аневрин Розье, отложил книгу и уставился на Женевьеву во все глаза. Последние несколько дней он становился всё более частым гостем в этом поместье. И всё из-за навязчивой мысли Женевьевы о том, что за этим малым нужно следить в оба.       Вообще, Женевьева только вчера узнала, что Аневрина выпустили из-под присмотра аврората тоже по ходатайству Элизабет. Это очень удивило Робеспьер. Она совершенно не понимала, с какой стати Маккиннон решила проявить к нему неожиданную благосклонность. Однако, как оказалось, Элизабет была ни при чём: Аневрина временно оправдали по желанию самой Женевьевы, конечно же, забытому, которое её подруга и исполнила… не без труда, как выяснилось. Впрочем, и добиться освобождения самой Женевьевы было нелегко. Насколько она поняла, неожиданное согласие аврората отпустить её было весьма внезапным и совершенно необъяснимым… для неё. Она, как оказалось, не знала ничего про Винду Розье. И до сих пор ничего не узнала, что было к лучшему.       Наверное, она так сильно не переживала за то, что за этим прихвостнем Теневой Жницы надо следить, если бы Реган отвечал на её письма. Но в ответ на её сообщения была абсолютная тишина. Аланис и Элизабет он тоже не отвечал, что очень сильно огорчало. Единственным, кто развлекал Женевьеву от тревожных мыслей — был слизеринец-Розье.       — Как можно не знать кто такой граф Сен-Жермен? — продолжил Розье. — Вы же француженка, мисс Робер! Хоть и из Австрии…       — Поверь, меня не интересуют мёртвые.       — Это да, но Моргану вы поминаете при каждом удобном случае, хотя совсем не британка, — подметил Аневрин. — Я просто не понимаю, как вы — вы! — можете не знать о таком великом историке, алхимике и зельеваре.       — Ну, это же ты интересуешься историей, а не я, Авантюрин.       Аневрин обиженно поджал губы. Наверное, он ещё не скоро смирится с тем, что Женевьева не может запомнить его имя.       — Во-первых, Аневрин, — поправил он с преувеличенной скорбью. — А во-вторых, это не просто «история», а ключ к пониманию того, как тени прошлого влияют на наше столь шаткое настоящее.       В гостиную вошла Элизабет, неся поднос с чаем. Её взгляд скользнул по Аневрину, задержавшись на томике на французском языке, и слегка скривилась.       — Опять твой граф-призрак, Розье? — сухо спросила она, расставляя чашки. — Я уже начинаю думать, у тебя к нему нездоровый интерес.       — Именно! — подхватила Аланис, входя вслед за ней с тарелкой печенья. Её глаза сияли. — Это же так романтично! Таинственный аристократ, путешествующий сквозь время, обладающий секретом бессмертия… Может, он и сейчас среди нас?       «Как-как путешествующий?!» — глаза Женевьевы заблестели.       Он ещё и бессмертный был. Ты прослушала.       «Да какая разница?» — язвительно в мыслях прошипела Женевьева. Оказавшись наедине с собой, она всё же добилась признания от голоса в голове, что это действительно он подсказал ей пойти на сделку с Теневой Жницей. Однако, на себя ответственность он не брал совершенно, мол, Женевьева сама очень легко согласилась.       — Он путешествовал во времени? — не удержалась Женевьева.       Аневрин фыркнул, поднося чашку к губам.       — О, это лишь одна из множества теорий, мисс Робер. Самые поэтичные умы утверждают, что он не умирал, а просто… перемещался. Из века в век. Под разными именами. Говорили, он обладал секретом эликсира вечной молодости или же мастерством, недоступным простым смертным. — Он отхлебнул чаю, наслаждаясь вниманием. — Некоторые даже считают, что он был не магом, как мы, а кем-то… большим. Посланцем иных сил. Или путешественником между мирами.       — Говорили, будто он не просто путешествовал во времени, — романтично продолжила Аланис, — а владел им. Я имею в виду временем. Как потоком. Мог появиться одновременно в Париже и Венеции, беседовать с королевой Марией-Антуанеттой о будущем революции, а через час — советовать Екатерине Великой, как укрепить трон. И при этом выглядел всегда на пятьдесят лет — ни больше, ни меньше.       Женевьева перестала крутить в руках чашку. Внутри всё замерло.       — И… — она сглотнула, стараясь звучать непринуждённо, — верили в это? Серьёзно?       — Кто-то считал его шарлатаном, кто-то — гением, а кто-то, — Аневрин понизил голос, делая драматическую паузу, — всерьёз полагал, что он — не человек, а некая сила природы, воплощенная в человеческом облике. Ходячая аномалия. Говорили, он знал секреты, которые могли бы перевернуть мир. Исчезал на десятилетия, а потом появлялся снова, как ни в чем не бывало.       Элизабет фыркнула, наливая себе чай.       — Прекрасная сказка для тёмного декабрьского вечера. Жаль, нет настроения. Или ты сейчас предложишь нам его, этого графа, вызвать, Розье? За определенную плату, конечно.       — Бэтти! — Аланис посмотрела на неё с упреком. — Это же так поэтично! Представь, он мог быть где угодно и когда угодно! Может, он и сейчас здесь, среди нас? — Она игриво оглядела комнату, словно ожидая, что из-за портьеры появится загадочный незнакомец.       Аневрин покачал головой, но его улыбка не пропала.       — Увы, леди Маккиннон, я не торгую иллюзиями. Я лишь констатирую факты. А факты таковы: его интересовали те же темы, что и… некоторых наших современных деятелей. — Он многозначительно поднял бровь. — Бессмертие. Преобразование материи. Источники абсолютной власти.       Женевьева почувствовала, как по спине пробежал холодок.       — И что? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Он нашёл то, что искал?       — Легенды гласят, что да. — Аневрин отхлебнул чаю, смотря на неё поверх края чашки. — Но цена… Цена, как всегда, оказалась куда интереснее самого открытия. Говорят, он платил за свои знания частями себя. Возможно, даже самой своей душой. В конце концов, он просто… исчез. Не умер. Не ушёл. Исчез. Оставив после лишь горстку слухов, несколько шифрованных дневников и кучу вопросов.       Он замолчал, дав словам повиснуть в воздухе.       Женевьева откинулась на спинку кресла, переваривая услышанное.       — Звучит как идеальный сюжет для трагедии, — наконец выдавила она. — Нужно будет рассказать об этом Альфарду. Может быть, балладу какую-нибудь напишет. А то, знаешь ли, о мисс Розье уже слышать было тошно. — В глазах Женевьевы блеснул ироничный огонёк.       Аневрин внимательно посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то острое.       — Сюжет вряд ли тянет на трагедию, — с прищуром протянул Аневрин, словно вот-вот готов защищать честь старшей сестры от всего подряд. — Однако, — он вернул своё обычное дружелюбное выражение лица, явно желая перевести тему обратно на графа, — после его последнего исчезновения началась самая настоящая охота за его архивами. Говорят, что самые ценные его работы, касающиеся… э-э… преобразования материи и временны́х парадоксов… — он произнёс это с важным видом, явно повторяя заученные термины, — осели в архивах французского и британского Министерств Магии. За семью печатями, естественно. Обывателям такое знать не положено.       Он сказал это с такой наигранной значительностью, словно сам только что прочёл это в запрещенном фолианте, а не услышал за ужином от тётушки. Женевьева поймала себя на мысли, что смотрит на него не как на угрозу или соперника, а как на щенка, который старательно лает большим собачьим лаем.       — И что? — подтолкнула она его, стараясь, чтобы в голосе звучало лишь любопытство. — В британских архивах что-то есть?       Аневрин отхлебнул чаю.       — Говорят, да. Но доступ к ним куда сложнее, чем к французским. Британцы всегда были большими параноиками в вопросах секретности. — Он вздохнул. — Особенно сейчас, когда любая бумажка, напоминающая о «неудобных» исторических периодах, вызывает у них припадок. Уничтожают всё подряд, лишь бы не компрометировать нынешний… хм… политический курс.       Элизабет, до этого молча наблюдавшая за беседой с лёгкой усмешкой, нахмурилась.       — И к чему ты ведёшь, Розье? Предлагаешь нам совершить ночной набег на Министерство, чтобы найти дневник какого-то полумифического алхимика?       — О, леди Маккиннон, вы читаете мои мысли! — Аневрин всплеснул руками. — Ну, не совсем ночной набег. Я предлагаю блестящий, абсолютно легальный — ну, или почти легальный — план.       Женевьева прищурилась, чувствуя подвох. Повторять приключения, совершённые ею вместе с Гарри, Роном и Гермионой не очень хотелось.       — Звучит так, будто ты уже всё продумал. И явно не ради научного интереса.       — Научный интерес — прекрасное прикрытие, мисс Робер! — парировал он. — Видите ли, моему почтенному семейству… опять требуется немного отвлечь внимание общественности от выходок отца. — Голос его на миг потерял лёгкость, став плоским и презрительным. — Его последняя «авантюра» едва не оставила нас без состояния и чуть не упекла меня в ту же камеру, где мы с вами так мило беседовали. Матушка в ярости. А когда матушка в ярости… — Он глубоко вздохнул. — Короче говоря, мне нужен громкий, эпохальный, научный прорыв. Нечто, что заставит «Пророк» писать о гении рода Розье, а не о его долгах и «связях» с тёмными магами. Вы, мисс Маккиннон, надеюсь, понимаете, что никаких связей с Гриндевальдом мы и в самом деле не имеем.       «Ну конечно!»       — И ты хочешь найти это «нечто» в архивах Министерства? — уточнила Элизабет, её голос был полон скепсиса. — Сомневаюсь, что они просто так пустят туда семнадцатилетнего парня, чья фамилия у всех на слуху в… не самом лучшем контексте.       — Один — конечно, нет. — Аневрин лукаво улыбнулся. — Но я же не один. Со мной будет целая делегация! Юные, пытливые когтевранские умы, жаждущие знаний! Под покровительством одной из самых уважаемых семей Британии. — Он многозначительно посмотрел на Элизабет. — Маккинноны ведь всегда славились своей поддержкой образования и исторических исследований? Благотворительный визит одарённых студентов для изучения… ну, скажем, наследия графа Сен-Жермена в контексте международного магического сотрудничества. Звучит солидно, а?       — Звучит как отчаянная и безумная авантюра, — сухо констатировала Элизабет, но в её глазах мелькнул знакомый Женевьеве азартный огонёк.       «Когтевранка, блин! А безрассудства как у гриффиндорца.»       — Но ведь именно в таких авантюрах и рождается великое! — воскликнула Аланис, её глаза сияли от восторга. — Представьте, мы можем найти настоящие секреты алхимии!       Женевьева молча наблюдала за Аневрином. Он говорил слишком гладко, слишком по-заученному. Это были не его слова — это был план Винды, она чувствовала это нутром. И этот план каким-то образом касался и её.       — Допустим, — тихо сказала Женевьева, привлекая всеобщее внимание. — Допустим, мы проникнем в эти архивы. Что именно тебе там нужно, Розье? Конкретно.       Аневрин на мгновение смутился, его взгляд метнулся в сторону, будто он искал подсказку в узорах на ковре.       — Э-э… Ну, как я уже сказал, что-то гениальное… Работы по трансмутации, возможно, черновики…       Женевьева поймала его взгляд и плоско дёрнула уголком губ. Она поняла: им там нужно кое-что найти и передать Винде Розье, а не вершить великие научные открытия.       Наконец-то до тебя дошло. Ты вошла в долю, милая. Теперь будь добра, отрабатывай вложенные в тебя ресурсы. Интересно, что Винда хочет из тех архивов… Что-то очень важное, если она затеяла весь этот цирк.       «Я никому ничего не должна! И особенно не хочу быть ей обязанной. И вообще!..»       Обязана. Должна. И будешь. Пока не научишься ставить свои интересы выше призрачной «честности». Спроси у той себя из аврорской гостиной — она отлично поняла этот урок.       «Если бы не ты и твои «предложения», то я бы не совершила такой безрассудный поступок! Чёрт возьми, я этого даже не помню!»       Когда научишься брать на себя ответственность за собственные действия, тогда и поговорим.       — Ладно. Мне тоже есть зачем туда идти, — неожиданно для всех, включая себя, заявила Женевьева. Все взгляды устремились на неё. — В архивах могут храниться старые, забытые исследования о работе с памятью, о последствиях Обливейта. То, что не найдёшь в стандартных учебниках.       Это была прекрасная легенда, правдивая настолько, насколько это было возможно. Помимо этого, конечно, её интересовала эта внезапная его, этого графа, способность перемещаться во времени. И упускать её она совершенно не собиралась. Даже если нужно будет слегка помочь тем, кого считала врагами.       Элизабет посмотрела на подругу с внезапной мягкостью и пониманием.       — Жизель, ты действительно думаешь, что там может быть что-то полезное?       — Не знаю. Но я должна попробовать.       — Вот видите! Наш союз идеален! Мисс Робер ищет лекарство для своего разума, а я… искупление для фамильной чести! Мы просто обязаны помочь друг другу! Леди Маккиннон, вы не можете отказать двум несчастным душам, ищущим спасения в знаниях!       Элизабет закатила глаза, но губы её тронула улыбка.       — Боже, ты невыносим, Розье. Ладно. — Она вздохнула, её деловой тон вернулся. — Я могу организовать пропуск. Официальный визит группы студентов под моим сопровождением для работы в историческом архиве. Отец пару раз спонсировал такие инициативы, так что на нас не будут коситься. Но! — Она подняла палец. — Мы идём туда, берём только то, что нам реально нужно, и не привлекаем внимания. Никаких взломов, никаких потаённых комнат. Понятно, мистер Розье? Иначе моё доверие будет исчерпано.       — Абсолютно! — радостно воскликнул Аневрин.       — О, это будет так романтично! — прошептала Аланис, хлопая в ладоши. — Настоящее приключение!       — Это будет крайне скучное и бюрократическое мероприятие, — поправила её Элизабет, но уже доставала из ящика стола чистый лист пергамента и перо. — Я напишу прошение. Розье, придумай достойное обоснование для нашего «исследования». И чтобы оно звучало хоть немного правдоподобно. Не касаясь этого графа. Сам понимаешь, если он такой, м-м-м, как выражается Жизель, крутой парень, — Женевьева неловко крякнула, уставившись взглядом в потолок, — то его работы точно будут хранить не в архивах, а как минимум в Отделе Тайн.       Аневрин, сияя, уже готов был пуститься в пространные объяснения, но его отвлёк громкий, резкий скрип высоких светлых межкомнатных дверей. Они распахнулись с такой силой, что одна из них ударилась о стену, заставив вздрогнуть хрустальные подвески люстры.       В проёме замерла высокая, тощая фигура. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, выточенным из желтоватого мрамора, и тонкими, поджатыми губами, которые, казалось, никогда не знали улыбки. Его волосы, цвета промытого пепла, были зачёсаны назад с безупречной, почти болезненной аккуратностью, открывая высокий лоб и холодные, бледно-серые глаза, лишённые всякой теплоты. Он был одет в строгие мантии из тёмно-серого шевиота, безукоризненно сидящие на его костлявой фигуре. От него веяло ледяным презрением и дорогим, терпким одеколоном, который не мог перебить запах старой пыли и пергамента.       Рефлекторно, впитавшееся с молоком матери правило этикета заставило всех молодых людей встать. Аланис согнулась в робком книксене, Аневрин совершил короткий, формальный поклон, Женевьева слегка склонила голову, а Элизабет не двинулась, лишь слегка прищурилась. Её лицо стало маской вежливой, отстранённой учтивости.       Он проигнорировал их приветствия, словно они были пустым местом. Его взгляд, тяжелый и осуждающий, упал на Элизабет, пригвоздив её к месту.       — Они всё ещё здесь, — проскрипел отец Элизабет.       — Ты сегодня рано… — начала она, но оказалась перебита.       — У меня в кабинете только что закончилась очередная унизительная беседа с людьми из Комитета по надзору. Опять из-за твоих… благородных порывов.       Он сделал несколько шагов вперёд, его тень упала на Элизабет.       — Ты не только втянула нашу семью в сомнительную историю с освобождением этой, — он ядовито бросил взгляд на Женевьеву, полный такого откровенного презрения, что по спине побежали мурашки, — авантюристки из-под стражи аврората, против моего прямого указания! Теперь ты ещё и устроила у нас в доме приют для всех, кого туда упекли? — Он мотнул головой в сторону Аневрина. — Нас и так уже в свете шепотком называют «благотворительной конторой для парий и подозрительных личностей». Розье? Розье, Элизабет? После всего, что творил его отец? Ты хочешь, чтобы нас окончательно перестали принимать в приличных домах?       Аневрин и Женевьева молча переглянулись. В глазах Розье так и читалось: «Он серьёзно будет говорить это всё при нас?»       Женевьева изо всех сил держалась, чтобы не выпалить что-то грубое и не испортить отношение отца Бэтти к ней ещё сильнее. Хотя в голове она уже несколько раз, честно говоря, заколола его полюбившимся кинжальчиком…       — Отец, — начала Элизабет, её голос был ровным, — Аневрин — мой гость. А Жизель — моя подруга. Я…       — Твоя подруга? — он фыркнул, и это прозвучало очень-очень гадко. — Твоя подруга — это ходячая проблема, которая тянет за собой шлейф слухов, смертей и внимания авроров!       «Интересно, почему он так боится внимания авроров?»       Может, коррупционер, — подсказал голос в голове.       «Может…»       — Из-за её легкомысленности и неумения держать язык за зубами на нашу репутацию ложится пятно, которое не отмоешь! — Взгляд Маккиннона-старшего скользнул по простому, но безупречному платью Элизабет и снова поднялся на лицо. — Посмотри на себя. Ведёшь себя как какая-то содержанка, принимая у себя таких… господ, — он снова кивнул на Аневрина, — без моего позволения. Где твоя гордость? Где твоё достоинство? Или ты, как и твоя мать, думаешь, что чувства и глупая дружба важнее благополучия семьи?       Он выдохнул, его тон стал чуть тише, но оттого ещё более ядовитым.       — Опомнись. Прекрати это немедленно. И чтобы я больше не видел здесь никого из них. Включая эту дурочку. — Он даже не посмотрел на Аланис, но отчего-то было ясно, что он о ней. — Сколько лет я говорил, что она на тебя плохо влияет, эта дочь владельца зоопарка!       Аланис неожиданно хмуро прищурилась, а Женевьева припомнила, что её родители на самом деле владельцы не зоопарка, как выразился Маккиннон-старший, а сети магазинов с волшебными существами. Причем одними из самых знаменитых. В континентальной Европе, конечно, Макмилланы потеряли свои точки из-за беспредела Гриндевальда и его шавок, но оставались ещё Америка, как Южная, так и Северная.       Отец Элизабет не унимался:       — Иначе я сам напишу рапорт в аврорат и лично попрошу возобновить расследование в отношении всех присутствующих. Понятно?       Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полки со звоном упала маленькая фарфоровая статуэтка.       «Позёр», — презрительно заключила Женевьева.       В гостиной повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Элизабет. Она не двигалась, сжав кулаки, её щёки горели от унижения и гнева.       Как мило. Тебя только что назвали попрошайкой и проблемой. Этот старый питон считает, что его деньги дают ему право на это? Интересно, как бы он говорил, лишись он своего состояния?       «Заткнись. Я не собираюсь мстить отцу своей подруги за такую… неприятную мелочь.»       Кто говорит о мести? Я лишь констатирую факт: его влияние зиждется на золоте. А золото… оно имеет свойство утекать сквозь пальцы.       Женевьева нахмурилась.       Просто мысль вслух, — добавил голос и замолчал.       Женевьева первой нарушила молчание, её голос был тихим и плоским. Она смотрела на закрытую дверь.       — Кто он там по статусу в министерстве?       Аневрин, всё ещё стоя, поправил манжету. Его лицо было внимательным и холодным.       — Секретарь господина Министра, Спенсера-Муна, — так же тихо ответил он.       — Ясно, зазвездился, — резюмировала Женевьева, плюхаясь обратно в кресло с видом человека, которому всё окончательно стало понятно.       — Что? — удивилась Аланис, явно не понимая значения термина.       — Корона на черепную коробку давит.       Аневрин понимающе выгнул губы в букву «о», Аланис призадумалась, стараясь понять и эту метафору Женевьевы, а Элизабет только фыркнула, присаживаясь на диван обратно. Весьма неожиданно Розье хмыкнул, смотря в пространство между кофейным столиком и полом. Он не садился. Девушки одновременно уставились на него.       — Я, кажется, готов предположить с какого момента ваш отец стал столь высокомерен, — улыбнулся Аневрин, подняв взгляд на Элизабет. — Мне вдруг вспомнилось, что наш уважаемый хозяин приобрел свой нынешний… вес в коридорах власти примерно в то же время, когда его скромные инвестиции в торговлю гиппогрифьими перьями вдруг начали приносить баснословную, я бы сказал, алхимическую прибыль. Странное совпадение, не правда ли? Практически чудесное преображение обычного капитала в нечто куда как более… блестящее и весомое. После этого, я готов поспорить, он заполучил своё место рядом с господином министром не за свой ум, а за блестящие золотые слитки. Деньги меняют людей, а?       Он произнес это с такой невинной улыбкой, что понадобилась бы секунда, чтобы понять весь яд его слов. Элизабет резко обернулась. Её глаза метнули в Розье молнии, но губы тронула холодная, презрительная улыбка.       — Аневрин, не делай вид, будто твои предки выбивались из сил на угольных копях, чтобы скопить состояние. Розье столетиями отливали свои слитки из того, что «неплотно лежало» в карманах у всей Европы и всегда мылили золото кровью, а не мыльной водой, как все остальные.       Аланис, до этого с удивлением смотревшая то на одного, то на другого, вдруг оживилась, поймав лишь последнюю фразу.       — Мыльная вода? — переспросила она, нахмурив свой гладкий лобик. — О, как у той гадалки из Нового Орлеана! Помнишь, Бэтти, она говорила, что видит моё будущее в пузырьках? И что я выйду замуж за человека, который умеет превращать мыло в золото! — Она захлопала в ладоши. — Может, мистер Маккиннон тоже ходил к ней?       Аневрин уставился на Аланис с искренним недоумением. Женевьева незаметно вытащила сигареты, а Элизабет пожала плечами.       — Может, к кому похуже ходил.       Аневрин фыркнул, и уголки его губ дрогнули.       — Мыло в золото… — пробормотал он, смотря на Элизабет с притворным ужасом. — Леди Маккиннон, вы что, скрываете семейный философский камень? И он у вас в… ванной комнате?       Глаза Элизабет блеснули вызовом.       — Увы, мистер Розье, наш единственный камень — это булыжник в саду, о который отец постоянно спотыкается. Возможно, он пытается превратить его в алмаз силой своего пинка ногой. Пока безуспешно.       —О! — воскликнула Аланис, ловя свою мысль. — А может, он прячет не мыло, а… единорогов! Их гривы такие блестящие! Помните, того радужного, что мы видели в заповеднике? Он выглядел на тысячу галлеонов!       — Единороги семьи Розье давно уже на дне бутылок с огненным виски, Аланис, — парировала Элизабет, не глядя на подругу, а бросая ироничный взгляд Аневрину. — Или их обменяли на обещания в кабаках Лютного переулка.       Аневрин приложил руку к сердцу с преувеличенной болью.       — Это клевета! Мы предпочитаем наличный расчет. Или векселя. С кровной печатью, конечно.       — А векселя можно есть? — вновь вклинилась Аланис, на мгновение отвлёкшись на печенье. — Я читала, что в Китае есть волшебные печенья с предсказаниями внутри! Может, мистер Маккиннон…       — …проглотил своё состояние вместе с устрицами? — тут же подхватил Аневрин, обращаясь к Элизабет. — Вполне возможно. У него такой… пищеварительный вид.       Элизабет не смогла сдержать улыбку.       — По крайней мере, он не пытается пережевать чужую репутацию за обедом. В отличие от некоторых.       — Репутация — это же так скучно! — вздохнула Аланис, окончательно теряя нить разговора. — А вот если бы он мог превращаться в дракона! Не в золото, а в настоящего, чешуйчатого! Это было бы так романтично… и прагматично! Можно летать на заседания Министерства и дышать на оппонентов паром!       Именно в этот момент Женевьева, до этого молча наблюдавшая за этим словесным теннисом, медленно перевела взгляд на Аланис, выдохнув в очередной раз табачный дым из своих легких. В её глазах вспыхнул ироничный огонёк.       — Сомневаюсь. — Женевьева закинула ногу на ногу. — Скорее, конденсированной злобой и ароматом старого пергамента. Представляешь, летит над Лондоном огромный ящер в мантии и в очках-пенсне, и кричит хриплым голосом: «Протоколы! Где протоколы?!»       Её слова звучали как самое настоящее издевательство. Но Аланис, кажется, этого совсем не заметила.       Она на секунду задумалась, рисуя в воображении эту картину.       — О, это было бы великолепно! — воскликнула Аланис, её глаза загорелись новым восторгом. — Представь, Жизель, вместо скучных сов — огромный, переливающийся чешуей дракон, парящий над крышами! Он доставлял бы не просто письма, а целые посылки! Или важные государственные указы в золоченых трубках! Это же куда эффектнее!       — Драконы для почты — это неэффективно, — заявила Женевьева. — Гораздо практичнее нанять сонм летучих мышей. Они тихие, работают ночью и разносят вместе с письмами малярию для поддержания интриги.       Аланис задумалась на секунду, а затем её лицо озарилось.       — Правда? А малярия — это какой-то новый вид невидимых чернил?       — Самый что ни на есть, — кивнула Женевьева, затянувшись. — Письмо прочитал — неделю пролежал с температурой. Гарантия конфиденциальности.       — Гениально! — прошептала Аланис. — Надо предложить папе. Он как раз жалуется, что конкуренты читают его совиную почту.       Элизабет и Аневрин переглянулись. Впервые за вечер их взгляды выражали полное единодушие и лёгкую тревогу за будущее магического мира.       Женевьева сделала последнюю затяжку и испепелила сигарету. Вздохнув, она перевела серьёзную пару тускло-зеленых глаз на Элизабет.       — Что с твоим отцом делать будем?       Аневрин вскинул брови.       — Мне казалось, вопрос должен был звучать иначе. Например, — Аневрин прокашлялся и повысил голос до писклявого, изображая преувеличенно драматичную Женевьеву, уставившуюся печальным взглядом на Элизабет, — Где мне, милая моя подруга, девица краса, жить, раз твой злющий наглый папенька меня выгоняет в холодную суровую зиму, ибо глупо считает меня «ходячей проблемой»?       — Я отрежу тебе язык, — с самой милой улыбкой протянула Женевьева.       Элизабет, наконец-то, сбросила с себя серьёзную маску и весело улыбнулась. Забавно, что этому поспособствовало поведение Женевьевы, которое поначалу, в самом начале сентября, отчасти пугало.       — Мне придержать его? — заговорщицки шепнула она.       — Думаю, да. — Женевьева слишком серьёзно кивнула, заставив Аневрина вытаращить глаза. — Аланис, колдуй купол тишины!       Аневрин сделал шаг назад.       — Дамы… — ошарашенно просипел он. — Я же пошутил…!       Женевьева покосилась на Элизабет.       — Простим его?       — Ну, не знаю, не знаю, — покачала головой владелица белоснежной кудрявой копны волос.       Аневрин, всё ещё притворно напуганный, потер шею.       — Ладно, ладно, сдаюсь. Язык мне ещё пригодится, чтобы изящно извиняться перед дамами.       Элизабет покачала головой, но улыбка не сходила с её лица.       — Расслабься, Розье. Ты никуда не денешься от нашего общества. И Жизель — тоже. У меня, к счастью, есть куда её пристроить, чтобы не мозолить глаза моему дорогому отцу.       Женевьева приподняла бровь.       — Звучит многообещающе. У тебя тайное логово?       — Почти что, — фыркнула Элизабет. — Есть у меня один домик. Вернее, маленькое поместье. Довольно скромное, но своё. Досталось от деда по матери. Мать моя, когда узнала, что он завещал его мне, а не ей, устроила такую истерику, что портреты в коридоре неделю вздрагивали. До оглашения завещания она считала домик «никчемной развалюхой на краю света». Пришлось даже немного повоевать за бумаги, но теперь он официально мой.       Аневрин присвистнул, но в его глазах блеснул ехидный огонёк.       — Леди Маккиннон, владелица недвижимости! Бьюсь об заклад, ваша матушка до сих пор не может простить, что её обошла её же собственная дочь. Впрочем, — он томно взмахнул рукой, — в моей семье подобные сцены из-за наследства — обычное воскресное развлечение. Только с более громкими заклинаниями и меньшим количеством слез.       — Не сомневаюсь. Говорят, ваш последний семейный ужин закончился тем, что ваш отец вызвал охранников, чтобы те вывели… кого именно? Ах да, тебя самого.       Аневрин на секунду скис, но тут же взял себя в руки.       — Каждой семье свои развлечения. У вас — тихие скандалы и дележ собственности, у нас — публичные унижения и вызовы на дуэль. Разница лишь в масштабе и количестве свидетелей.       «Права была Джейн: Блэки и Розье очень похожи. Может, поэтому Друэлла и Альфард сошлись, несмотря на их взаимную семейную неприязнь? А-ля Капулетти и Монтекки только в более дружелюбной версии? Хотя образ Джульетты Друэлле вряд ли подходит…»       Аланис, до этого с интересом наблюдавшая за перепалкой, тяжело вздохнула.       — Неужели только в моей семье всё хорошо? Вон, даже Жизель с родителями разругалась.       Элизабет метнула взгляд на Женевьеву и сухо заметила:       — Если бы Жизель с родителями не разругалась и не сбежала, то сейчас бы она не скрывалась от армии Гриндевальда, а пила чай с печеньками где-нибудь в фамильном особняке в Австрии. Или уже была бы в их рядах. Так что её ссора — вопрос выживания, а не наследства.       — Спасибо, что напомнила, — буркнула Женевьева, но беззлобно. — Так где же находится эта твоя спасительная «развалюха»?       — В Шотландии, — пояснила Элизабет. — Не так далеко от Хогсмида, если лететь на метле. Но место уединенное, в долине, окружено холмами. Дед любил тишину и рыбалку. Дом старый, но крепкий. И что самое главное — на него не распространяется власть моего отца. Ну, и матери тоже. Там мои правила. И я не буду против, если ты будешь там, Жизель, а не с кем-то вроде Розье, в случае, если бы он пригласил, — Элизабет прищурилась, глядя на Аневрина.       — При всём уважении к моей сестре? — дополнил он.       — При всём уважении к твоей сестре.       В гостиной повисла тишина. Женевьева медленно провела взглядом по комнате, пока её внимание не зацепилось за книгу о графе Сен-Жермене, всё так же лежавшую рядом с Аневрином. Между страниц торчал изящный платок-паше, служивший Розье закладкой.       — Одолжишь? — кивнула она в сторону фолианта. — На время.       — Неужели заинтересовались? — лицо Аневрина озарила улыбка.       — Раз уж мы тут организовали тайное благородное общество, — хмыкнула Женевьева, — то, полагаю, лишним не будет. И, думаю, мы можем уже опустить церемонный тон. Если вы не против.       Розье замер на мгновение, его привычная маска учтивости на миг сползла, обнажив лёгкое удивление. Затем он кивнул, и его улыбка внезапно стала другой — не отточенной светской брошью, а чем-то более тёплым и настоящим.       — Как скажешь, Жизель, — протянул он ей книгу, предварительно высунув свой платок.       Не успела Женевьева даже разобрать вытесненное серебром название на потёртой коже, как тишину гостиной, густую и звенящую, будто разбил молотом громоподобный возглас, донёсшийся из глубины дома:       — ЭЛИЗАБЕТ!!! СВЕТ ОЧЕЙ МОИХ, ЛАЗУРНЫЙ БРЕГ МОЕГО РАЯ!       Голос, нарочито-пафосный и до боли знакомый, нарастал, приближаясь по главной лестнице. Элизабет поморщилась, будто от внезапной зубной боли, и её взгляд метнулся к дверям, лихорадочно выискивая пути к отступлению. Женевьева лишь укоризненно покачала головой: шум наверняка привлечёт внимание её отца, и тогда конец их тихому совещанию.       — ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ! УПАДЁШЬ, МОЯ ДОРОГАЯ! НАДЕЮСЬ, ЖИЗЕЛЬ ТУТ, ИБО ЭТО ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ ВСЕ!       Двери в гостиную с размаху распахнулись, и на пороге, как на сцене, замер Альфард Блэк, залихватски опёршись о косяк. Его чёрный костюм выглядел как броня изысканного денди.       — Игнатиус совсем с катушек слетел! — провозгласил он, переводя дух, его глаза уже сияли от предвкушения реакции.       Но тут взгляд Альфарда скользнул по комнате, проскочил мимо женщин и наткнулся на фигуру в кресле. Пафосная улыбка сползла с его лица, сменившись шоком, а затем ледяным подозрением. Аневрин Розье, пойманный этим взглядом, беспомощно и неловко поднял руку в слабом приветственном жесте.       — Привет, Альфард, — выдавил он. — Давно не виделись.       Повисло молчание, длившееся несколько долгих, напряженных секунд. Не по себе от взгляда внезапно заявившегося в дом Элизабет слизеринца стало даже Женевьеве. Неприязнь Альфарда к младшему брату Друэллы Розье, казалось, в этот момент стала осязаемой.       — Что тут делает этот прихвостень идиота-выскочки? — совершенно спокойным тоном поинтересовался Альфард, ткнув в замершего в кресле Розье, который тут же отмер, приняв, кажется, ту маску, которую он носил на факультете, что было даже несколько непривычно.       — Могу поинтересоваться о том же. — Аневрин выпрямился. — Леди Маккиннон, что этот господин, между прочим, являющийся лучшим другом девушки, несколько лет вас безосновательно оскорбляющей, а по-совместительству, жалкий бабник, делает здесь?       — Полегче, Розье, — Альфард оторвался от косяка, шагнув глубже, — не то лишишься головы. Рядом с головами домовиков в моём поместье ты будешь приятным дополнением. Хотя, наверное, всё же нет. Сольешься с их уродством.       Женевьева мысленно искренне сокрушалась из-за того, что у неё нет попкорна и кока-колы.       — И ты, — продолжил Альфард, — чья вся семья пляшет под дудку той, что пачкает вашу фамилию своим позорным союзом с отбросами Континента, смеешь называть меня бабником? Твой кумир — это позор для всех чистых кровей, Розье. И тот факт, что ты здесь, словно таракан на чистой скатерти, лишь доказывает, что Маккинноны окончательно потеряли чувство вкуса.       Элизабет резко встала, её глаза метали молнии.       — Альфард, это мой дом! И я сама решаю, кого здесь принимать. Ты переходишь все границы!       — О, прости, моя лазурная, — Альфард фальшиво-сладким тоном повернулся к ней, но тут же снова уставился на Аневрина. — Я просто не ожидал встретить здесь тухлый запашок, который обычно тянется за моей благоверной.       Аневрин, к всеобщему удивлению, не вспылил. Вместо этого он медленно поднялся, отряхнул несуществующую пыль с мантии и издал короткий, прерывистый смешок, в котором не было ни капли веселья.       — Боже, Блэк, и это всё? — он покачал головой с видом разочарованного преподавателя. — Твоё остроумие явно потускнело от избытка дешёвого парфюма и лести придворных. Я ожидал большего от гордости квиддичной команды Слизерина.       — А я от тебя не ожидал ничего, кроме подхалимажа перед тем, кого поставил нам весь непутевый Слизерин, верящий в его благородность и верность факультету, а не власти, — парировал Альфард. — Том Реддл! Великая надежда тёмных кружков! Ты же, я слышал, чуть ли не нос ему утираешь. Ищешь его расположения, как и все остальные крысята, надеющиеся на крошки с его стола.       Именно это и стало той самой последней каплей. Маска Аневрина треснула. Не ярость, а что-то другое — горькое, почти отчаянное — мелькнуло в его глазах. Он резко повернулся к Альфарду, и его голос потерял весь свой привычный напускной лоск.       — Ты абсолютно ничего не понимаешь, Блэк! — выдохнул он, и слова прозвучали с такой искренней горечью, что даже Женевьева насторожилась, отложив мысленный попкорн. — Ты видишь только то, что хочешь видеть. Да, я общаюсь с Реддлом. Так же, как я общаюсь с полусотней других людей, от которых зависит хоть какая-то стабильность в жизни моей семьи, пока мой отец пытается проиграть наше состояние в карты! Но если ты думаешь, что я испытываю к нему что-то, кроме леденящей душу брезгливости, то ты ещё больший идиот, чем я предполагал.       В гостиной воцарилась шокированная тишина. Альфард, явно не ожидавший такой реакции, слегка отступил назад, его брови поползли вверх.       — Брезгливости? — скептически переспросил он. — Очень удобная позиция.       — Удобная? — Аневрин горько рассмеялся. — Он отличный актёр, прямо-таки твой кумир, раз ты так часто о нём говоришь, Блэк. Идеальные манеры, блестящий ум, обаяние, от которого тошнит. Он говорит все те правильные слова о могуществе, чистоте крови, о новом порядке, которые так любят слышать такие как ты.       Женевьева с подозрением косилась то на одного, то на другого. Аневрин продолжал.       — Но я-то вижу, что за этим стоит. Холодная, бездушная пустота. Расчет, лишенный всякой человечности. Он смотрит на людей, как на инструменты. И я… — Аневрин с силой сглотнул, — я не хочу быть одним из них. Но у меня нет выбора! Пока все почему-то видят в нём союзника, я должен улыбаться и кивать. Потому что альтернатива — быть раздавленным. Кроме этого, — он запнулся, словно ему не хватало воздуха, — я, черт возьми, нарвался на магический долг!..       Он умолк, тяжело дыша. Признание, вырвавшееся у него, казалось, истощило его. Он поймал себя на том, что сказал слишком много, и его взгляд метнулся к Женевьеве, затем к Элизабет, словно ища у них понимания или, наоборот, осуждения.       Аланис первой нарушила тишину, её глаза были круглыми от смятения.       — О… Я думала, он вам нравится. Все говорят, он такой умный и… И красивый…       — Красивая оболочка часто скрывает яд, Аланис, — тихо, но четко произнесла Женевьева, не отрывая взгляда от Аневрина. В её глазах читалось неожиданное понимание. Она знала, каково это — притворяться, играть роль, чтобы выжить.       Но можно ли ему верить?       «Не мешай мне думать».       Элизабет внимательно смотрела на Аневрина, её первоначальный гнев утих, сменившись аналитической оценкой.       — Ты боишься его, — удивлённо констатировала она не вопросом, а утверждением.       Аневрин закрыл глаза на секунду, а затем кивнул, сдаваясь.       — Да. Я боюсь его. И я не стыжусь этого. Бояться его — единственная адекватная реакция разумного человека. Он не прощает ошибок и не забывает обид. И он видит людей насквозь. Он знает все мои слабости. И играет на них.       Альфард всё ещё стоял, скрестив руки на груди, но его поза потеряла часть своей агрессии. Его пронзительный взгляд изучал Аневрина с новым, неподдельным интересом.       — И ты ожидаешь, что мы поверим в эту трогательную исповедь? Что ты, Розье, вдруг решил раскрыть душу перед нами?       — Я не жду ничего, Блэк, — устало ответил Аневрин. — Я просто устал от того, что меня постоянно записывают в его фанатичные последователи. Я не имей я хоть крупицу его амбиций, я бы давно уже… — он замолчал, поняв, что снова говорит лишнее.       — Сбежал? — догадалась Женевьева.       Он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то похожее на благодарность.       — Что-то вроде того.       Повисло неловкое молчание. Театральная ссора превратилась во что-то настоящее и неприглядное. Альфард, кажется, наконец убедился в искренности слов Аневрина, пусть и с громадным нежеланием. Он фыркнул, первый разрывая напряженность.       — Драгоценная моя, милая Жизель, ты знаешь, что вот этот актёришка раздобыл для Реддла на тебя полное досье?       — Знаю, — слишком легко согласилась Женевьева, вызвав на лицах Аневрина и Альфарда одинаковое удивление. — Оно лежит на третьей полке шкафа в Реддловской спальне.       Аневрин открыл рот, но из его горла не вырвалось ничего кроме едва слышимого: «Как?». Альфарду же, кажется, скоро пришлось бы поднимать свою челюсть с пола. Аланис удивилась:       — Ты была в его спальне? — так, словно это могло произойти, спросила она. Элизабет хмуро скрестила руки на груди.       Женевьева откинулась на спинку кресла и словно из ниоткуда в её руках опять материализовалась сигарета. Элизабет слегка поморщилась.       — Я не была, — произнесла она и замолчала, затянувшись. — Зато был Тиус.       — Он тебе рассказал? — задала закономерный вопрос Бэтт.       — Не-а.       — Тогда откуда ты…       Женевьева пожала плечами.       — Пришлось вынужденно покопаться в его памяти, когда он слишком упрямо на меня начал кидаться.       Шестеренки в голове Элизабет тут же заработали и, припомнив самую первую «ссору», которая была самой запоминающейся, между Игнатиусом Прюэттом и Жизель, за которой последовал таинственный разговор на башне, который было невозможно подслушать — а так хотелось! — она возмутилась:       — Он просто переживал за Регана!       — И считал меня шпионкой, — закономерно заметила Женевьева.       — Жизель, это же… это непростительно! Влезать в голову другого человека запрещено законом!       — Непростительно — это подставлять меня и всех остальных своих в Косом переулке, зная о нападении щенков Гриндевальда, встретивших след Женевьевы де Робеспьер! Он набросился первым. Считал меня угрозой для своего братца. Я просто… убедила его в обратном. Достаточно жёстко.       Умница, Женевьева. Так держать. Раскроешь ещё пару карт о своей жизни и с тобой совсем никого не останется. Смотри, с какой опаской на тебя поглядывает Элизабет.       Робеспьер покосилась на подругу. Та действительно держалась с непривычным едва заметным налётом холода.       Альфард, наконец-то найдя свою челюсть, издал хриплый, лишенный всякого пафоса звук.       — Ты… ты видела… всё?       Женевьева медленно перевела на него взгляд.       — Всё — это громко сказано. Только то, что было на поверхности в тот момент. Его панический ужас перед его отцом, например. Или его… трогательную уверенность, что он, в случае чего, вытащит Регана из любой передряги. Наивно, конечно. — Она снова затянулась. — Но мило.       Альфард побледнел. Он посмотрел на Аневрина, но тот лишь бессильно развел руками, словно говоря: «Вот видишь? А ты всё время думал, что ходячая проблема — это я.»       — Вы меня, конечно, извините, — задумчиво начала Аланис, — но при чём здесь эта… Женевьева де Робеспьер? Она разве не Теневая Жница? — Она покосилась на Элизабет, словно ища подсказки.       «Мордред, они же не знают о ней ни черта… И, по факту, не должна была знать и я. Чёрт, чёрт, чёрт!» — сердце Женевьевы заколотилось с неистовой силой. Она уже даже начала придумывать отговорки.       — О! — Аневрин сделал неопределённый жест ладонью. — А эта история не для слабонервных, — он косо взглянул на Альфарда. — Объяснения займут больше времени, чем вам кажется. И, по секрету скажу, лучше узнавать и не надо. Сон крепче будет.       — Ну да, — язвительно фыркнул Альфард, — послушайте дитя, воспитанное чуть ли не самим Тёмным! Дело говорит. Мы, значит, тут, пожалуй, и в неведении поживём, пока наша подруга и подосланец Винды Розье скрепляются узами неизмеримой дружбы за нашими спинами.       — Альфард! — возмутилась Элизабет.       — Слушай, Блэк, — Аневрин сделал задумчивое лицо и поднёс ладонь к подбородку, — а не ты ли года два назад рьяно поддерживал и мою семью, и даже самого Лорда Гриндевальда, а?       — Лучше бы тебе ворошить не прошлое, а настоящее, Розье. Хотя кому я это говорю? Историк недоделанный — только и делаешь, что водишь кисточкой по песку, когда всё вокруг заливает океаном.       — То, что ты описал — археология. А я сижу в архивах.       — Тогда прекращай из себя книжную моль изображать.       Вся напускная бравада разом покинула Аневрина. В его глазах читалось ледяное разочарование, обращённое к человеку, который, как он теперь понимал, никогда не был способен оценить титанический труд, скрытый за стопками древних фолиантов.       — Действительно, — поджал губы Аневрин. — О чём мне говорить с претенциозным писакой?       — Мои произведения пополезнее твоей бессмыслицы будут, — тут же вскинулся Альфард.       — Попридержи-ка язык! Он тебе ещё понадобится в исполнении твоих слащавых баллад. А то вдруг отсохнет?       — Да ты!..       — Тишина, — не выдержала Женевьева.       Мгновенно на гостиную опустилась прошенная ею тишина, лишь треском поленьев в камине. Женевьева вздохнула.       — Спасибо. — Её голос прозвучал с долей неловкости.       Аневрин, всё ещё бледный и взволнованный после своего эмоционального взрыва, вдруг неестественно фыркнул. Горькая усмешка тронула его губы.       — Знаешь, — начал он, глядя на Женевьеву с вымученной небрежностью, — а я-то думал, я у тебя первый, кому ты в голову так… основательно залезла. Почти что честь. А оказывается, я так, второй сорт.       — Не завидуй, Розье.       — Ты и к нему в голову влезла?! — возмутилась Элизабет.       Женевьева тяжело вздохнула, собираясь начинать своё оправдание, как первым заговорил Аневрин:       — Ваше возмущение понятно, леди Маккиннон, — успокаивающим тоном начал он, — но это было сугубо добровольно. — Покосившись на Женевьеву, он продолжил. — К сожалению, из-за потери памяти мисс Жизель… кое-что, касающееся мистера Реддла ей пришлось подсмотреть в моей памяти…       Повисла тяжелая тишина. Альфард, поджав губы, смотрел поочередно на каждого в помещении, задерживаясь на каждом по несколько секунд.       — А вы тут все случаем не обалдели? — тихо, угрожающе произнёс Альфард. — Что, Мордред возьми, вообще произошло за пару дней, которые я провел без бесед с Элизабет? Какая потеря памяти?!       — Давай я потом отдельно расскажу, — состроив просящую моську протянула Женевьева.       Альфард медленно провел рукой по лицу, смахивая с него остатки былого театрального пафоса. Теперь он выглядел просто усталым и раздраженным.       — Ладно, — начал он, его голос потерял всю свою энергию и звучал плоско, почти механически. — Новость, из-за которой я, собственно, примчался сюда, как идиот, надеясь хоть на секунду вырваться из этого цирка уродов… Игнатиус. Ну, знаете, мой лучший друг, гордость семьи Прюэтт, свет очей своего отца и прочая, и прочая. О котором мы неожиданно заговорили в качестве того, в чьей голове порылись…       Он бросил взгляд на Аневрина, будто оценивая, стоит ли продолжать при нём, но тут же махнул рукой, решив, что хуже уже не будет.       — Явился к отцу. Без предупреждения. Стоит такой, бледный, но с горящими глазами, и как выпалит: «Отец, я намерен жениться на Лукреции Блэк». — Альфард совершенно безрадостно фыркнул. — Ну, вы понимаете, Лукреция… моя кузина. Девушка, скажем так, не самого простого нрава и с репутацией, которую в приличных домах обсуждают шепотом. Но для Игнатиуса она — богиня.       Он замолчал, уставившись в потолок.       — И что? — мягко подтолкнула его Элизабет, видя его состояние.       — Что? — Альфард перевел на неё пустой взгляд. — А то, что старик Прюэтт, который уже расписал в уме, как его наследник женится на какой-нибудь богатой наследнице из Скандинавии и укрепит пошатнувшееся состояние семьи, чуть с ума не сошел. Сначала не поверил. Потом… ну, поверил. — Он сделал паузу, снова потер переносицу. — Говорят, крик был слышен аж в дальней от примыкающего поселения к замку хижине. Заклинания летали. Не смертельные, конечно, но… Игнатиус вылетел оттуда буквально подзатыльниками. С парой свежих шрамов, парой сломанных ребер и без единого галлеона в кармане. Отец отрекся от него. Выгнал. На улицу. В метель.       В гостиной снова воцарилась тишина, но на сей раз — сочувственная.       — Где он сейчас? — спросила Аланис, её глаза были полны ужаса и сострадания.       — У Джейн, — коротко бросил Альфард. — Она его спрятала у себя. А Регана… — он тяжело вздохнул, — Регана, судя по всему, теперь заперли в родовом поместье под замок. Без права переписки и выхода. Чтобы, не дай Мерлин, не последовал примеру братца.       Он закончил и снова уставился в одну точку, его поза выражала полнейшую опустошенность. Весь его блеск и язвительность испарились, оставив после себя лишь горький осадок от семейной драмы, которая касалась его напрямую. Сердце Женевьевы болезненно кольнуло, а на поникшую Аланис даже и не пробовала смотреть — вдруг она расчувствуется и заплачет? В смысле не Аланис, а Женевьева.       — Теперь ясно, почему Реган не отвечал на письма… — пробормотала Женевьева.       Тишину, последовавшую после её слов, нарушил тихий, но ясный голос Аланис. Слезы блестели на её ресницах.       — Но мы же должны что-то сделать! Мы не можем просто оставить Игнатиуса! И Регана… — её голос дрогнул.       Элизабет обняла её за плечи, но взгляд её был суров и обращен к Альфарду.       — Он прав. Ульрик Прюэтт — не тот человек, чьё решение можно оспорить или обжаловать. Если он отрёкся от сына, то для света, в котором он вращается, Игнатиус мёртв. Любая наша помощь будет выглядеть как вызов, который обрушит гнев Старого Прюэтта на нас и окончательно похоронит любые шансы Игнатиуса когда-либо вернуться в общество.       — Вернуться? — фыркнул Альфард, наконец оторвав взгляд от потолка. В его глазах плескалась горькая усмешка. — О чём вы вообще? Реабилитация? Это библиотечная книжка, которую можно вернуть на полку с извинениями. Ульрик сказал «никогда». Это навсегда. Всё, что мы можем сейчас — это тихо, как церковные мыши, по крохам помогать Тиусу выжить. Купить ему плащ поплотнее, подкинуть немного денег через третьи руки, чтобы он не сдох с голоду в эту стужу. Мелочи. Любой громкий шаг — это нож в спину ему же.       Женевьева вздохнула. Ей до боли хотелось действовать, штурмовать поместье Прюэттов, выкрадывать Регана… Но холодный, циничный рассудок, который всё чаще просыпался в ней, шептал, что Блэк и Маккиннон правы. Они были рождены в этих правилах и знали их цену.       — Прекрасные перспективы. — Женевьева фыркнула.       — Реальность, дорогая, — поправил её Альфард. — Но есть одна «мелочь», которую мы можем сделать прямо сейчас. Рождество через пару дней. Джейн не отпустит его никуда, но мы можем привезти Рождество к ним. Накроем стол, привезём пудинг, устроим им хоть каплю нормальности в этом аду. Поддержка — это тоже оружие. Иногда это единственное, что остаётся.       Аланис оживилась, утирая кулачком слезу.       — Да! Мы можем испечь торт! И купить подарки! Я знаю, что любит Реган… — она запнулась, поняв, что Регану они ничего передать не смогут, и снова поникла.       — Для начала хватит и Игнатиуса, — мягко сказала Элизабет. — Я распоряжусь насчёт кареты. Поедем двадцать четвертого числа.       Внезапно Аневрин, до этого сидевший с отсутствующим видом и изучавший узор на ковре, поднял голову. На его лице играла привычная, чуть натянутая улыбка.       — Звучит как куда более приятное времяпрепровождение, чем выслушивать нравоучения моей дражайшей матушки или бубнёжа Фиакра. Не возьмёте ли и меня с собой? Для массовки. Я могу изображать рождественского эльфа — у меня к этому талант.       Альфард повернулся к нему с такой медлительностью, будто его шея была из чугуна. Его взгляд был абсолютно плоским и безразличным.       — Розье.       — Да, Блэк? — бодро откликнулся Аневрин.       — Иди нахер.       В комнате снова повисла тишина, но на сей раз не напряжённая. Аневрин лишь вздохнул с преувеличенной обидой, как актёр, получивший ожидаемую реплику.       — Предсказуемо. Но я пытался. Социальные связи, все дела… — Он поднялся, отряхнул мантии. — Ладно, не буду мешать вашему благотворительному совету. Леди Маккиннон, мисс Макмиллан. — Он кивнул Элизабет и Аланис. Его взгляд скользнул по Женевьеве, задерживаясь на доле секунды дольше, с лёгким намёком на понимание, а затем метнулся к Альфарду. — Блэк. Рад был в очередной раз ощутить тёплый приём твоего гостеприимства. Передавай привет кузине. Той, у которой имя начинается на «В», а заканчивается на «альбурга».       Он подмигнул, словно специально хотел Альфарда вывести из себя и двинулся к камину. Последнее, что Аневрин Розье увидел, прежде чем раствориться в зеленом пламени — летящее в него проклятье Фурункулюс.       — Надоедливая муха. — Блэк повернулся к девушкам, его лицо снова стало сосредоточенным. — Значит, решено. Зайду за вами двадцать четвертого. Карету можешь не просить. Прибудем более простым способом. К тому же жители её деревушки не поймут… такого весьма экстравагантного действа.       — Она что, с магглами живет? — скривилась Элизабет.       Альфард только дёрнул уголком губ, что, наверное, можно было интерпретировать как нежелаемое согласие.       — Я прибуду за вами в десять. — сказал он. — И ради всего святого, Макмиллан, без гигантских плюшевых единорогов в качестве подарка. Джейн его прибьёт, а мы будем разбирать обломки.       Женевьева коротко покосилась на Элизабет. Та совсем не смотрела на неё.       А внутри отчего-то поселилось странное и удивительно знакомое с войны чувство вины. Вины за то, что её не остается ничего кроме того, чтобы лгать: о себе, о том, чем она занимается. Обо всём.       — Так что? — прочистив горло, заговорила Женевьева. — Я пойду соберу свою «котомку», да?       Элизабет с пару мгновений помолчала, вглядываясь в лицо той, кого впустила в свой дом. Наверное, она прикидывала варианты того, как именно Женевьева в любой момент может вскрикнуть «Легилименс!» и влезть в голову.       Наконец, она кивнула.       — Я помогу тебе, — вдруг произнесла она. — Аланис, угости Альфарда, пока мы собираемся на новое место.       — Конечно, Бэтти!       Женевьева поднялась с кресла и уже развернулась к двери, как вдруг Элизабет схватила её за локоть, продолжая как ни в чем не бывало вести её в сторону выхода. Уха коснулось её дыхание.       — Ты мне расскажешь всё, Жизель, — прошептала она. — И об Игнатиусе, и о твоей семье, и о том, почему именно тебя подозревают в предательстве. Я устала жить в неведении и надеяться на непойми что.       Женевьева стиснула челюсти, чувствуя как по позвоночнику пробежали предательские мурашки.       Смотрите-ка! Ты попалась, милая! Теперь она постоянно будет тебя подозревать!       Уже у дверей Женевьева повернула лицо к Элизабет. Та, на удивление, выглядела совершенно обычно. Робеспьер едва заметно кивнула ей, соглашаясь.       Выбора-то у неё, судя по всему, и нет.