Колесо Фортуны

      Министерство Магии всегда казалось Женевьеве чем-то сложным. Оно напоминало ей сложный артефакт с кучей непонятных рун, механизмов, шестеренок и обязательно с каким-нибудь ярко светящимся всеми цветами радуги камнем в центре, вокруг которого как раз-таки и сплотились все эти непонятные детальки разных цветов и материалов. Например, в артефакте-механизме Британского Министерства Магии этим камнем был отнюдь не Атриум, как могло показаться изначально. Да, это весьма показательное помещение, всё такое из себя шикарное, объединяющее множество отделов и, так или иначе, все же первым местом, приходящим на ум после упоминания Министерства, будет именно он.       Но Атриум был лишь соединительной руной, прямо как одинокий древнеперсидский клин повернутый тупой стороной на северо-запад. Он определенно имеет значение, но не самое главное, ведь есть кое-что, к чему прилегают все соединения, все отделы и все даже самые малые, незначительные переменные.       Кабинет Министра Магии.       Местечко, можно сказать, даже спокойное. Женевьева никогда бы не подумала, что сможет оказаться в самом центре Министерства, в обиталище командующего всеми остальными процессами в столь огромном муравейнике. Особенно в тысяча девятьсот сорок четвертом году.       Здесь, к удивлению Женевьевы, оказалось даже достаточно мило. Конечно же, пространство перед кабинетом, там, где за длинным столом, напоминающем ресепшн, восседал седовласый секретарь господина Министра, ей понравилось больше. Во-первых, здесь было тихо, и эта тишина даже умиротворяла. Единственное, что нарушало тишину, — тихий звук клавиш по магической печатной машинке и шелест пергаментов. А во-вторых, убранство помещения Женевьеву даже приятно удивило: приятного изумрудного цвета шелковые стены, высокие окна с приоткрытой форточкой, через которые проникал утренний солнечный свет и легкий холодок, мягкие темно-коричневые диванчики, греческие красноглиняные и китайские вазы, непонятно каким макаром оказавшиеся в Британском Министерстве, мягкий изумрудный ковер на тёмном паркете, ну и, конечно же, приятный секретарь — мистер Миер, — предложивший посетительницам чай на недолгое время ожидания.       Женевьева перевела взгляд на Элизабет, которая с безупречным видом восседала на одном из мягких диванчиков. Ее нога чуть заметно покачивалась, выдавая внутреннее напряжение, которое безупречная маска светской львицы скрывала от посторонних. Но не от Женевьевы. Не сейчас.       «Нервы?» — мысленно спросила она, ловя взгляд подруги.       Элизабет ответила ей чуть заметным, почти неуловимым движением ресниц.       — Чай? — тихо предложила Женевьева, кивнув на дымящиеся чашки, которые предложил секретарь.       — Лучше не стоит, — так же тихо ответила Элизабет, и в уголках её глаз заплясали знакомые «чёртики». — Руки могут дрогнуть в самый ответственный момент. А нам нужна сталь.       Их перебил вежливый кашель секретаря. Мистер Миер с тёплой, одобрительной улыбкой смотрел на них поверх очков.       — Ах, юность, — прошептал он, будто говоря сам с собой. — Как же прекрасно видеть юных дам, заинтересованных в знаниях! Господин министр готов вас принять.       А вот кабинет Министра удивил не так приятно.       — Меня удивляет то, что вы столь рьяно пытаетесь решать свои, как вы выразились, проблемы без отца, мисс Маккиннон, — откинувшись на спинку кресла со скептичным выражением лица, заявил министр. Господин Спенсер-Мун.       Кабинет Министра Магии поразил Женевьеву с первой же секунды. В отличие от уютного приёмного кабинета секретаря, здесь царила холодная, подавляющая роскошь. Помещение было огромным, с высоким потолком, украшенным лепниной в виде магических существ, застывших в вечном полете. Стены были обтянуты тёмно-зелёным бархатом, на котором висели портреты предыдущих министров, сурово взиравших на посетителей. Главным объектом был массивный дубовый стол, за которым и восседал Леонард Спенсер-Мун. За его спиной расположилось высокое арочное окно, выходящее на затянутое зимней дымкой лондонское небо. На одном из столиков стоял глобус, медленно вращающийся и показывающий не страны, а очаги магической активности по всему миру, многие из которых, в основном в Европе, пылали тревожным алым цветом.       — Иногда стоит взять всё в свои руки, господин Министр, — с напускной лёгкостью отмахнулась Элизабет, сегодня блиставшая чуть ли не буквально. На ковер к Министру она заявилась при всём параде: бриллианты, золото, белоснежный шёлк, в шубе из шкуры ледяного тролля, которая буквально переливалась как снег, и, конечно же, при полном марафете: красная помада, чёрная подводка и томно-загадочное выражение лица.       — Обычно августейший папочка сам решает, куда и с какой целью отправится его дочь. — Он скрестил руки на груди. — Или он не в курсе вашего научного рвения?       — Отец поглощён делами, связанными с текущей… ситуацией. А я считаю, что даже в такие времена нельзя забывать о будущем. О будущем британского магического образования и престижа.       Спенсер-Мун мягко улыбнулся, но в его глазах не было и толики тепла.       — И вы считаете, что ключ к этому престижу лежит в пыльных архивах, среди работ какого-то полумифического графа? Милая моя, на политической арене дипломная работа, даже самая блестящая, не остановит заклинание Гриндевальда. Не прибавит веса нашему голосу в Международной Конфедерации Магов.       — Это не дипломная работа, господин министр, — вежливо, но твёрдо вступила Женевьева. Её акцент стал чуть заметнее, выдавая происхождение. — Это участие в международном конкурсе молодых алхимиков в Ильверморни. Победа в нём — вопрос не только личного престижа, но и демонстрации того, что интеллектуальная жизнь Британии не замерла, несмотря на все трудности.       Министр перевел на нее холодный, оценивающий взгляд.       — Мисс… Робер, верно? Австрийская подданная. Любопытно, что вас так заботит престиж магической Британии. Вы ведь находитесь здесь по особым обстоятельствам. Не находите ли, что ваше рвение выглядит несколько неуместным?       В его словах прозвучал тонкий, но отчётливый намёк на её статус беженки, не имеющей права голоса.       — Наука не имеет границ, господин министр. А знания, которые мы надеемся найти, могут послужить на благо любой стране, давшей мне убежище. В данном случае — Британии.       — Хорошо сказано, — кивнул он, но скепсис в его голосе не исчез. Он взял со стола их прошение и пробежался по нему глазами, задержавшись на одном имени. Его брови поползли вверх. — Я вижу, в вашей научной группе фигурирует и мистер Аневрин Розье. Не самый благонадёжный компаньон для юных леди, занятых поиском исторических истин. Его семейство в последнее время создаёт нам больше проблем, чем пользы.       — Мистер Розье — блестящий историк, — парировала Элизабет, не моргнув глазом. — Его знания в области генеалогии и европейских алхимических традиций неоспоримы. Мы считаем, что личные обстоятельства его семьи не должны влиять на оценку его академических способностей.       — Академические способности…! — Спенсер-Мун отложил прошение и сложил руки на столе. — Вы действительно живёте в каком-то своём, идеальном мире, мисс Маккиннон. Пока ваш отец пытается удержать экономику от коллапса, вы играете в учёных. И приводите ко мне в кабинет, — его взгляд скользнул по Женевьеве, — девиц с сомнительным прошлым и юношей из опальных семей. И просите допуск в самые закрытые архивы Министерства. На каком основании я должен это разрешить? Ради призрачного шанса на какую-то академическую награду в Америке, которая ничем не поможет нам здесь и сейчас?       В кабинете повисла напряжённая пауза. Элизабет собралась с мыслями для нового довода, но первой заговорила Женевьева.       — Господин министр, а что, собственно, теряет Британия, если мы ничего не найдем? Горсть пыли и несколько дней работы архивариуса? — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни заискивания, ни страха. — Но если мы найдём хоть что-то… это будет маленькой каплей в чашу того, что страна ещё жива. Что она думает не только о том, как выжить сегодня, но и о том, как остаться великой завтра. Когда страна на дне, господин министр, отказываться даже от соломинки — это уже не осторожность. Это малодушие.       Леонард Спенсер-Мун замер. Он смотрел на Женевьеву, и его лицо, до этого выражавшее лишь снисходительность и скепсис, стало непроницаемым. Прошло несколько томительных секунд. Элизабет замерла, но не от страха провала их плана. Её взгляд на секунду прилип к профилю Женевьевы, и в нем читалась мгновенная, острая оценка риска для Робеспьер. Привлекать к себе такое внимание, бросать вызов министру — для той, чья настоящая личность была спрятана за хрупким фасадом «Жизель Робер», это было в сотни раз опаснее. Она бесшумно выдохнула, готовясь в любой момент вступить, чтобы сгладить удар, если потребуется.       И вдруг уголки губ министра дрогнули в едва заметной, но совершенно искренней улыбке. В его глазах вспыхнул огонёк уважения, смешанного с усталой иронией.       — Малодушие… — повторил он за ней. — Хорошее слово. Резкое. По делу. — Он откашлялся и взял перо. — Вы правы, мисс Робер. Отказываться от соломинки, когда тонешь, — глупо. Даже если это всего лишь соломинка. — Он с силой поставил на прошении размашистую подпись и протянул лист Элизабет. — Ваш допуск оформлен. На неделю. И чтобы я больше не слышал о том, что вы или ваш… блестящий историк Розье.. причиняете беспокойство моим сотрудникам. Иначе ваше научное рвение очень быстро упрётся в стену тюремной камеры, а не архивной полки. Ясно?       Элизабет взяла пергамент с лёгким, почти неуловимым вздохом облегчения.       — Совершенно ясно, господин министр. Благодарю вас.       — Да, спасибо, — кивнула Женевьева, её сердце всё ещё бешено колотилось.       — Не благодарите, — Спенсер-Мун снова стал серьёзен. — Я делаю это исключительно из уважению к мистеру Маккиннону. Просто оправдайте доверие. И помните, за вами будут наблюдать. Наукой — занимайтесь. Политикой — нет.       Он кивком показал, что аудиенция окончена. Девушки вышли из кабинета, и тяжёлая дубовая дверь закрылась за ними, оставив министра одного в его огромном, молчаливом кабинете. Оказавшись за дверью, они замерли и переглянулись.       — Я думала, будет сложнее, — одновременно прошептали они, стараясь не нарушать умиротворяющую тишину «предбанника».       — Но, Жизель, — тут же продолжила Элизабет, — это было по-гриффиндорски безрассудно заявлять в лицо Министру про страну «на дне». У меня сердце замерло!       — Не переживай, — махнула рукой Женевьева, сделав шаг в сторону выхода. — Я ещё очень даже мягко выразилась.       Элизабет фыркнула.       Мистер Миер поднялся с места, завидев в поле зрения молодых дам, покинувших владения министра. Он поправил очки с толстыми стёклами, увеличивающими его глаза чуть ли не во всю линзу и тихим старческим голосом произнёс:       — Ах, милые юные леди! Судя по вашим довольным лицам, господин министр соблаговолил?       — Ещё бы, — усмехнулась Элизабет, смягчившись.       Дедушка подозвал их трясущейся рукой.       — Давайте прошение сюда, леди Маккиннон. Я проставлю все нужные печати. Сами понимаете — бюрократия! Очень важный процесс, — мистер Миер с тёплой усмешкой покрутил указательным пальцем в воздухе.       Элизабет протянула мистеру Миеру драгоценный пергамент с подписью министра. Из-под рукава шубы из шкуры горного тролля блеснул тонкий шрам-браслет, который она тут же спрятала. Пожилой секретарь принял документ с той же церемонной вежливостью, словно это был государственный договор величайшей важности.       — Сию же минуту, леди Маккиннон, сию же минуту! — проскрипел он, доставая из ящика стола массивную печать и небольшую шкатулку с разноцветными восковыми подушечками. — Без должного оформления даже слово министра, что птица без крыльев. Красиво, но никуда не летит.       Женевьева, наконец-то расслабившись, прислонилась к стойке ресепшена, наблюдая, как он с упоением начинает штамповать и прикладывать печати, нашептывая что-то про «протокол Мерлина-семьсот-сорок-второй».       — Ну что, командир? — Женевьева повернулась к Элизабет с лёгкой ухмылкой. — Научная экспедиция «в пыльные архивы» утверждена высочайшим повелением. Готова к подвигу?       — Готова ли я? — Элизабет фыркнула, с облегчением скидывая маску светской львицы. Ее плечи наконец расслабились. — Я уже представляю, как этот «блестящий историк» Розье будет ходить за нами хвостом и сыпать цитатами из своих фолиантов. Надеюсь, он не вздумает устроить нам экскурсию по каждому запыленному стеллажу.       — А ты как думала? Он же будет стараться произвести впечатление на спонсора. Жди подробный доклад о происхождении каждой книжной моли в тех архивах.       Мистер Миер поднял голову, его огромные глаза за стёклами очков блеснули.       — О, моль! — воскликнул он с неожиданным оживлением. — В архивах отдела магической юрисдикции 1892 года было просто нашествие! Завелась волшебная моль, знаете ли, пожирала не бумагу, а сами чернила! Оставила после себя стопки абсолютно чистых, белых листов. Пришлось вызывать специального служку-энтомолога. Забавный был инцидент.       Девушки переглянулись, едва сдерживая смех.       — Вы прямо ходячая энциклопедия министерских курьёзов, мистер Миер, — заметила Элизабет, подобравшись.       — О, это ещё что, моя дорогая! — он таинственно понизил голос, ставя очередную печать. — Как-то раз один стажёр из отдела тайн перепутал ящики с классификациями и три недели мы все думали, что гоблины восстали из-за спора о погоде, а не о процентных ставках. Но это, конечно, строго между нами. — Он подмигнул.       — Наши уста запечатаны надёжнее, чем это прошение, — с полной серьёзностью пообещала Женевьева.       — Вот и славно. Ну, вот… — Миер с удовлетворением посмотрел на испещрённый штампами и восковыми пятнами документ и с лёгким шелестом протянул его Элизабет. — Теперь всё в полном порядке. Пять печатей, три визы и особая отметка о том, что вы не имеете права издавать звуки выше сопрано. Правила техники безопасности!       — Мы будем как мыши, — заверила его Элизабет, бережно принимая бумаги.       — Идеально. Тогда желаю вам удачи в ваших изысканиях, юные леди. — Миер мягко улыбнулся. — И помните, если что-то пойдёт не так, мой кабинет всегда к вашим услугам. Для протокола.       — Спасибо вам, мистер Миер, — искренне поблагодарила Женевьева.       Пожилой мужчина смущённо поправил очки.       — О, полно вам, детки, полно. Просто делаю свою работу. Теперь бегите, не задерживайтесь в этих стенах дольше необходимого. Места тут, скажу я вам, хоть и красивые, но энергетически тяжёлые.       С последними благодарностями девушки вышли из приёмной, оставив мистера Миера в его уютном царстве бюрократии, и направились к лифтам.       — Ну что, — Женевьева толкнула Элизабет локтем в бок, едва дверь закрылась. — Говорила же, пронесёт. Теперь самое интересное: сообщать Розье, что его мечта сбылась и он может официально покопаться в древностях. Держу пари, он от счастья споёт арию.       — Только не это, — застонала Элизабет. — Ладно, пошли. Надо найти его и начать готовиться к нашему «великому научному прорыву». Или, по крайней мере, к очень аккуратному и тихому прочёсыванию архивов.       — Главное — без звуков выше сопрано, — с важным видом напомнила Женевьева, нажимая кнопку вызова лифта. — А то мистер Миер нас не похвалит.       Элизабет лишь покачала головой.       Аневрин нашёлся уже в Атриуме. Прислонившись спиной к одной из золочёных колонн, он с видом отстранённого критика наблюдал за суетливым потоком волшебников. В его позе читалась привычная небрежность, но взгляд, скользящий по мантиям и выражениям лиц, был острым и аналитическим. Весь этот министерский муравейник он, казалось, раскладывал по полочкам, сортируя на «полезных», «опасных» и «безнадёжно скучных». Последних, судя по всему, было больше всего.       Краем глаза завидев девушек, он медленно, с кошачьей грацией оттолкнулся от колонны. На его губах играла привычная полуулыбка, а в глазах вспыхнул интерес, который он тут же прикрыл вуалью светской любезности.       — Мисс Робер. Леди Маккиннон, — его голос прозвучал бархатисто и чуть насмешливо, пока он с преувеличенным почтением склонялся над её рукой, целуя воздух в сантиметре от кожи. — Вы сегодня — ходячий укор всем скептикам, утверждающим, что британское волшебное общество утратило блеск. Бриллианты, словно слёзы звёзд, шёлк, шепчущий о нежности, и сталь во взгляде, способная перерубить гордиевы узлы бюрократии… Я впечатлен. И почти жалею, что не был свидетелем вашего триумфа в логове льва.       Элизабет мягко, но неотвратимо высвободила руку. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его безупречной мантии.       — Это новый шифр в вашем личном словаре для «одета слишком дорого, чтобы игнорировать, и слишком опасно, чтобы приближаться»?       — О, нет! — Аневрин приложил руку к сердцу с театральным видом. — В моём словаре для этого явления есть куда более точный термин: «неоспоримый факт». Я просто констатирую. Вы сияете, леди Маккиннон, сбивая с толку бедных клерков и, я подозреваю, заставляя самого министра почувствовать лёгкую неуверенность в своём выборе галстука.       Женевьева, наблюдая за этим вербальным теннисом, фыркнула.       — Переведи на человеческий, Арагонит. Ты хотел сказать: «Я рад, что вы живы, не арестованы и принесли мне мой пропуск в рай для зануд».       Аневрин повернулся к ней.       — Во-первых, Аневрин. Во-вторых, Жизель, ты разрушаешь поэзию. Но да, — его взгляд снова метнулся к Элизабет, полный нескрываемого любопытства, — судя по тому, что вы здесь, дышите свободным воздухом и на ваших прекрасных лицах нет следов отпечатков министерских решёток… Миссия увенчалась успехом? Он дрогнул?       — Он подписал, — Элизабет с торжествующим, но сдержанным видом развернула испещрённый печатями пергамент. — Ваш билет в пыльный рай, мистер Розье. С официальной подписью, пятью печатями и особым предупреждением не издавать звуков выше сопрано. Нарушите — и мистер Миер лично будет плакать у вас на плече.       Аневрин схватил документ с жадностью библиофила, нашедшего утерянный фолиант. Его пальцы слегка дрожали, когда он пробегал глазами по строчкам.       — Невероятно… Он действительно подписал… Зная моё имя… — Он поднял на них взгляд, и в его зелёных глазах читалось неподдельное, детское изумление, столь контрастирующее с его обычной маской. — Вы что, применили забытое искусство магического шантажа? Или, простите за предположение, чары неземной красоты?       — Хватило одного напоминания о малодушии, — сухо парировала Женевьева. — Оказалось, это слово действует на министров лучше, чем «Империус».       Аневрин замер на секунду, переваривая это, затем рассмеялся — тихим, искренним смехом, от которого его глаза сощурились.       — Боже, Робер, однажды тебя либо вознесут на алтарь как святую покровительницу отчаянных, либо выставят у позорного столба как главную угрозу бюрократическому спокойствию. Я всё ещё колеблюсь с прогнозом. — Он снова взглянул на пропуск, и его лицо озарилось чистым, ничем не приглушённым восторгом. — Неделя… Целая неделя среди манускриптов, о которых большинство историков могут только мечтать! Ах!..       — Поумерь свой пыл, — предупредила Элизабет, хотя уголки её губ дрогнули. Ей, казалось, доставляло удовольствие видеть его в таком, лишённом позы, состоянии. — Нас предупредили. За нами будут наблюдать. Один неверный шаг, одно неосторожное чихание на ветхий пергамент…       — Я буду дышать исключительно через бархатный фильтр и передвигать страницы взглядом! — поспешно пообещал Аневрин, прижимая пергамент к груди, как священную реликвию. — Так когда начинаем? Завтра? Я могу быть здесь с рассветом! С собственной подушкой для коленопреклонений перед стеллажами!       Элизабет и Женевьева переглянулись. Между ними пробежало мгновение безмолвного соглашения. Элизабет выпрямилась, и её взгляд снова стал деловым, но с едва уловимой искоркой азарта.       — Никаких отсрочек. Мистер Миер уже проставил все печати. Все формальности соблюдены. Идём сегодня. Прямо сейчас.       — Сейчас? — Аневрин выглядел так, словно ему объявили о внезапной отмене всех законов магии и гравитации. — Но… У меня нет с собой перчаток! Специального блокнота с самоисправляющимися чернилами! Ароматических свечей для создания правильной атмосферы!       — Или идёшь как есть, или не идёшь вовсе, — безжалостно заключила Женевьева, уже направляясь к лифтам. — Выбирай. Только учти, если ты чихнёшь громче сопрано, я лично применю к тебе заклятье немоты.       — Угрозы мисс Робер — лучший мотиватор! — Аневрин пулей бросился догонять их, на ходу поправляя мантию и пытаясь придать лицу выражение серьёзного исследователя, что плохо удавалось из-за сияющих глаз. — Согласен на все ваши условия! Леди Маккиннон, вы только что приобрели самого преданного и молчаливого… в смысле, старающегося быть молчаливым… помощника! Моя учёность и моя нескончаемая благодарность — к вашим услугам!       — Твоя учёность — к нашим услугам ровно на неделю, — поправила его Элизабет, нажимая кнопку вызова лифта. Её пальцы ненадолго задержались на латунной кнопке, и её взгляд встретился с его — насмешливый её и полный энтузиазма его. — А теперь собери свою эрудицию в кулак. Твои пыльные сокровища ждут.       Аневрин замер на секунду, глядя на неё, и его улыбка смягчилась, став менее театральной и более… личной.       — С вами, леди Маккиннон, даже самая пыльная рутина превращается в самое захватывающее приключение.       Он произнёс это почти тихо, и было неясно, была ли это очередная поза или искренний комплимент. Элизабет ничего не ответила, лишь отвела взгляд к дверям лифта, но лёгкий румянец, выступивший на её щеках, был красноречивее любых слов.       Лифт с мягким щелчком тронулся вниз, унося их из мира золоченых колонн и бюрократических интриг. Внезапно наступившая тишина стала плотной, звонкой, наполненной всем, что они не сказали друг другу. Женевьева поймала на себе взгляд Элизабет — быстрый, оценивающий, с легкой тенью того самого разговора, что висел между ними тяжелым, невысказанным грузом. И этого взгляда, этого молчаливого вопроса о доверии, было достаточно, чтобы стены лифта поплыли, а сознание Женевьевы резко рванулось в прошлое, в ту ночь, когда все тайное стало явным.       — Игнатиус, — она заставила себя выпрямиться и посмотреть Элизабет в глаза. Девушки закрылись в спальне Маккиннон в тот день, когда Женевьева всё рассказала Элизабет. — Он считал меня шпионкой Гриндевальда. С самого начала. Он… знал о той облаве в Косом Переулке. Подслушал разговор шестерок Веймар-Орламюнде и намеренно повел нас туда, чтобы проверить, на чьей я стороне. Он надеялся, что я себя проявлю.       Элизабет не моргнула, но её губы сжались в тонкую, белую ниточку.       — Продолжай.       — Это я выяснила в день нападения на Косой Переулок. Ну, тогда, когда после нашей «прогулочки» вернулись все, кроме меня и Регана. Я не могла оставить его без контроля. Он знал слишком много. И о планах Гриндевальда, и о… о той, из-за кого всё это началось. — Женевьева запнулась. — Я вошла в его мысли. Легилименцией. Я увидела… его страх за Регана. Его одержимость защитить брата любой ценой. И его уверенность, что я — угроза.       Она умолкла, давая словам повиснуть в воздухе. Признание в использовании заклинания прозвучало как приговор самой себе. Элизабет оставалась неподвижной, но её глаза сузились.       — Ты полезла в его голову. Без разрешения. — Это была констатация факта, произнесенная ледяным тоном.       — У меня не было выбора! — Женевьева откинула прядь чёлки назад и увела взгляд в сторону. — Он был готов на всё. Он пробрался в спальню к Реддлу, чтобы украсть досье на меня. Он рисковал всем — собой, Реганом, всеми нами! Я должна была знать, с чем имею дело! Я должна была его остановить! Игнатиус лез куда не следует. И я его остановила. Мы заключили Обещание. Магический контракт. Теперь он не может мне навредить и должен выполнять мои приказы. Пока я не решу иначе.       В комнате повисла гробовая тишина. Элизабет медленно, очень медленно покачала головой. В её глазах читалось не просто разочарование, а что-то более глубокое, почти что отвращение.       — Мерлин всемогущий, Жизель… — она прошептала. — Ты запугала его и принудила к рабству, пригрозив убить его брата? Ты ведешь себя точно как…       — Как они? — резко перебила Женевьева, и её глаза полыхнули золотым огнём на короткий миг, но Элизабет его уже заметила и удивленно вздернула бровь. Робеспьер же подумала, что это из-за её внезапно агрессивной защиты. — Как Пожиратели? Как Гриндевальд? Может, как твои драгоценные слизеринцы? Хочешь сказать это? Говори!       — Я хочу сказать, что ты переходишь черту! — парировала Элизабет, её собственное хладнокровие испарилось. А мысленно она пару секунд пыталась понять, кто такие «Пожиратели». — Ты используешь их же методы! Запугивание, шантаж, манипуляции! Ты становишься тем, с кем мы боремся!       — А что мне оставалось делать?! — взорвалась Женевьева. Она метнулась к окну, резко дернула шнур, и тяжелая портьера с шумом съехала в сторону, открывая вид на темнеющий сад. — Вежливо попросить? «Мистер Прюэтт, будьте любезны, не считайте меня больше шпионкой и не подставляйте нас всех своими геройскими порывами»? Ты знаешь, чем это бы кончилось! Он бы не остановился! Он бы продолжал копать, и рано или поздно нашел бы что-то, что привлекло бы внимание настоящих охотников! И тогда мы все были бы в той же сырой земле!       Она обернулась к Элизабет, её грудь тяжело вздымалась.       — Я одна, Бэтти! — её голос сорвался на хриплый шепот, полный неподдельной злости на весь мир. — Я одна в этом сумасшедшем времени, где на меня охотятся все, кому не лень, потому что какая-то сука с моим именем и моей кровью решила поиграть в прятки с Тёмным Лордом и слить всю вину на меня!       Элизабет замерла. Слова «в этом сумасшедшем времени» повисли в воздухе.       — Что?.. Что ты имеешь в виду? Что значит «в этом времени»? — медленно, со смертельной серьёзностью произнесла она.       Женевьева застыла на месте. Сорвалось. Ловушка, которую она сама себе расставила, захлопнулась. Она видела, как в глазах Элизабет замелькали обрывки мыслей, догадок, воспоминаний — её странное незнание элементарных для неё вещей, её манеры, её речь в первые дни в Хогвартсе, — особенно её речь! — её необъяснимая сила и одновременно уязвимость.       Однако, отступать было некуда. Женевьева медленно отодвинулась от окна. Её плечи опали, вся буря ярости и защиты разом утихла, оставив после себя лишь горькую, усталую пустоту. Она прошествовала к кровати и опустилась на неё, уставившись в голубой узор ковра.       — То, что я сейчас скажу, прозвучит как бред сумасшедшей, — начала она почти монотонно. — И у меня нет никаких доказательств, кроме слов. Но это правда.       Она подняла на Элизабет уставший и мрачноватый взгляд.       — Я не из этого времени, Элизабет. Я не из 1944 года.       И тут из нее полилось. Это был сбивчивый, эмоциональный, отчаянный поток сознания, похожий на исповедь утопающего, который пытается крикнуть перед тем, как уйти под воду. Она завулированно говорила о Гарри, Роне и Гермионе, не называя их имён, о побеге из Гринготтса на драконе, о своём падении. Она описывала ощущение падения, хруст костей, ледяную воду фонтана и пробуждение в доме Батильды Бэгшот, которая для неё была давно умершей легендой. Она рассказала про газету за 1944 год, в которой подтвердились её самые бредовые и худшие догадки, про легилименцию, использованную на Батильде Бэгшот и подтвердившей её худшие опасения, и про Обливейт, которым она отчаянно попыталась все исправить. В конце концов на краю сознания она поняла, что в таких деталях не рассказывала об этом даже Регану, как прямо сейчас Элизабет.       — Но ничего не изменилось! — её голос дрогнул. — Я осталась здесь. В теле, которое выглядит на шестнадцать, из-за грёбанных нервов, недоедания и вечных побегов, с памятью, которая местами проваливается из-за — я уверена — Тома Реддла, и с клеймом предательницы крови, которое не сходит даже с самыми едкими зельями!       И вот, она перешла к самому больному. К Женевьеве де Робеспьер.       — И эта… эта тварь! — яд капал с каждого слова. — Моя блестящая родственница. Которая была Теневой Жницей Гриндевальда! Верная слуга, фанатичка!       Когда Женевьева заговорила о Робеспьерах, она сначала не упоминала фамилию. Она говорила и говорила. Но когда заветное «Робеспьер» вырвалось из её уст, Элизабет непроизвольно дёрнулась, будто её хлёстнули по лицу. Её губы искривились в гримасе чистого, неподдельного отвращения.       — Робеспьеры, — выдохнула она, и это звучало как ругательство. — Эти выродки… Из-за них сгорела половина французского отделения Министерства четыре года назад! Они отравили колодец в Ла-Рошель два года назад, где прятались семьи нейтральных магов! Дети, Жизель! Дети! И ты… ты одна из них?       — Нет! — крикнула Женевьева, вскакивая. — Я не она! Я не имею к ним никакого отношения! В моем времени Робеспьеры — тихая, богатая семья, которая ни во что не вмешивается! Они отсиживаются в своем поместье и никого не трогают! Они… они чёрт возьми мне даже ничего не рассказывали о нашем прошлом! Совсем ничего! Я всегда считала нашу семью самой обычной, никто вокруг в моё время в Хогвартсе даже не подумал ничего сказать по поводу моей фамилии! Включая слизеринцев! Уж ублюдок-Драко точно мог знать хоть что-то… — прошептала она. — Но нет! Я в неведении новорожденного ребенка оказалась здесь!.. А та, настоящая Женевьева де Робеспьер, та, что должна была быть пойманной этими армейцами уже с десяток раз, сбежала. Украла у своего господина какой-то проклятый Перстень и бросила всех своих товарищей по оружию на произвол судьбы. А теперь вся Армия Гриндевальда, все его прихвостни, все эти Розье и прочие уроды ищут её. А нашли меня! Потому что мы с ней, видите ли, как две капли воды — хотя я считаю, что внешне мы совершенно не похожи. И она сама считает точно так же. Да и ты, я думаю, видела её колдографии в газетах. И имя одно. И эта сука, эта мразь, сидит где-то в своей ирландской хижине, попивает чаёк и посмеивается, пока я вынуждена отдуваться за все её грехи! Я должна притворяться ею и при этом знать, что где-то есть настоящая виновница этого бардака, которая свалила всю ответственность на меня! И Гриндевальду нужна не только она, но и я! Потому что какое-то идиотское пророчество называет меня «ключом» к его величию!       Женевьева говорила, говорила, говорила. Рассказала о Перстне, о том, что успела узнать про Робеспьеров, про Винду Розье, про Веймар-Орламюнде. Она расписала всё во всех деталях, раздражаясь, чуть ли не давясь собственным ядом. Она рассказала про Дамблдора, про «ублюдка Реддла», про то, как и он теперь желает владеть «колечком», про то, как он считает её Женевьевой де Робеспьер. Она даже рассказала о том, как самолично стирала у Элизабет и Аланис память после «игры» Брендиса Лестрейнджа. О том, как изо всех сил хотела выжить и вернуться в своё время, но что-то постоянно ей мешало заняться этим. И, казалось бы, вот-вот: Реган нашел в недрах его семейной библиотеки ужасно древнюю книгу на древнегреческом, который Женевьева теперь усердно старается учить, но вот — бал, а потом и потеря памяти. Неизвестно, успела ли она что-то узнать из книги за этот месяц — она попросту ничего не помнит.       — Подожди, Реган знает? — наконец, поймав паузу, вставила Элизабет. На самом деле в её голове было намного больше вопросов, но это был первый, который она решилась задать. Её голос прозвучал хрипло, будто она долго не использовала его. Всё услышанное оседало в сознании тяжёлым, неподъёмным грузом, и вопрос о Регане был хоть каким-то якорем в этом море безумия.       Женевьева медленно кивнула.       — Да. Он… узнал случайно. В Ирландии. Когда я нашла ту… другую. Настоящую Женевьеву де Робеспьер. Он был там со мной. Увидел всё. Слышал наш разговор.       Элизабет закрыла глаза, проводя рукой по лицу. Она чувствовала, как почва уходит из-под ног. Её мир, состоящий из четких правил, светских условностей и понятных врагов, трещал по швам.       — И он… поверил? Сразу? — спросила она, не в силах представить, чтобы трезвомыслящий Реган Прюэтт, брат Игнатиуса, принял подобную сказку за чистую монету.       Горькая, усталая усмешка тронула губы Женевьевы.       — Не сразу. Сначала он смотрел на меня, как на сумасшедшую. А потом… потом я приставила кинжал к горлу беременной женщины, угрожая вырезать ей ребенка, если она не станет говорить. — Женевьева произнесла это ровным, бесстрастным тоном. — После такого зрелища поверить во что угодно уже не так сложно. Особенно когда та самая женщина начинает обсуждать пророчества и волхвов вечности.       — А это кто такие?..       — Понятия не имею…       Она подняла на Элизабет взгляд, и в её глазах стояла пустота, нараставшая с каждой произнесённой ужасающей подробностью.       — Он видел меня… не той, кем я стараюсь быть здесь. Он видел ту, кем я стала, чтобы выжить в моём времени. Ту, кем приходится становиться, когда на кону жизнь твоих друзей и собственное здравомыслие. Ну, или, проще говоря, каким человек становится из-за войны, будучи заброшенным в самый её эпицентр. И после этого… да, он поверил. Потому что иначе пришлось бы поверить, что я — просто бессердечная чудовищная мразь. А эта версия, видимо, показалась ему менее вероятной, чем путешествие во времени.       Элизабет молчала, переваривая это. Образ Жизель — странной, колючей, но в глубине души ранимой девушки — накладывался на образ хладнокровной хищницы с кинжалом. И этот новый образ отталкивал и пугал, но… он тоже был правдой.       — И что же он? — наконец выдавила Элизабет. — После всего этого? Он… испугался тебя?       Женевьева отвела взгляд, уставившись в синий узор ковра.       — Сначала да. Потом… рассердился. Очень. Потом потребовал объяснений. — Она снова горько усмехнулась. — А потом… предложил выпить чаю.       Элизабет медленно выдохнула. Этот простой, человечный поступок Регана вдруг стал для нее тем самым недостающим кусочком, который заставил всю невероятную историю обрести жутковатую, но неоспоримую логику. Реган Прюэтт не был ни глупцом, ни сентиментальным дураком. Если ОН поверил и, более того, остался… значит, это правда. Однако…       — Если я предложу тебе Веритасерум, ты расскажешь всё в точности?       — Да.       Элизабет замерла. Этот простой, безразличный, почти выдохнутый ответ «Да» прозвучал убедительнее любых клятв и слёз. Женевьева была готова выпить всё, что угодно, лишь бы прекратился этот допрос, эта пытка недоверием. Элизабет медленно покачала головой.       — Нет, не нужно. Я верю тебе. Просто… Мерлин, Женевьева… — она запнулась, называя её настоящим именем. — Вся эта история… Это же безумие. Абсолютное, чистейшее безумие.       Она глубоко вздохнула и выпрямилась в кресле, её взгляд снова стал собранным и острым, каким он бывал на заседаниях школьного совета или тогда, когда отчитывала кого-то из когтевранцев за неподобающее поведение.       — Ладно. Итак, ситуация. Ты — путешественница во времени из 1997 года, застрявшая здесь, в 1944-м. На тебя охотятся две фракции: Гриндевальд, который считает тебя то ли своей сбежавшей Теневой Жницей, то ли «ключом» из пророчества, и Дамблдор, который видит в тебе инструмент для победы над ним. Твоя визави, настоящая де Робеспьер, сбежала и подставила тебя. Ты заключила сделку с Виндой Розье, чтобы вырваться из аврората, и теперь ты должна ей. Игнатиус Прюэтт подозревал тебя в шпионаже, ты влезла к нему в голову, запугала до полусмерти и превратила в своего подневольного агента. Реган Прюэтт знает твою тайну и, судя по всему, принял её. А я… я теперь твой сообщник.       Она перечислила все это с такой деловой отстраненностью, что Женевьева невольно фыркнула.       — Отличное резюме. Можно вставлять в моё досье для Реддла.       — Приехали! — радостно заключил Аневрин, вырывая Женевьеву из воспоминания. Он сделал жест, приглашая девушек выйти первыми. — Леди.       Лифт, издав глухой щелчок, замер, а затем его двери бесшумно раздвинулись, открыв перед ними не Атриум и не знакомый коридор, а нечто, напоминающее бесконечный каменный мешок.       Их встретила гулкая, давящая пустота, в которой собственное сердцебиение отдавалось в висках навязчивым, тревожным стуком. Воздух был неподвижным, пахнущим затхлостью давно запечатанных склепов и сладковатым, тошнотворным душком тления, который словно прилипал к слизистым. Свет от шаров-проводников, выплывших из лифта всего лишь выхватывал из тьмы жутковатые детали: стены из влажного, отполированного до болезненного блеска черного камня, на поверхности которого, казалось, на мгновение шевелятся и затихают жирные тени. Потолка не было видно — он терялся в зыбкой, почти осязаемой черноте, которая жадно его пожирала, оставляя лишь небольшой островок видимости вокруг них. В обе стороны коридор уходил в абсолютно черную пустоту, без единой двери, указателя или признака жизни. Казалось, они стоят на узком мостике над бездной.       — Что за?.. — тихо выдохнула Элизабет, и ее голос, сорвавшись, был тут же поглощен, не оставив даже эха, будто его впитали в себя эти ненасытные стены. Посреди всей этой темноты она, в своем белом одеянии, была словно луч света. — Я думала, нас высадят в приемной архивов.       — Возможно, это и есть приемная, — съехидничал Аневрин, нервно поправляя мантию. — Просто… э… минималистичный дизайн? Наводит на мысль, что гостей здесь не особо жалуют.       Женевьева, стиснув зубы, сделала шаг вперед. Ее каблуки гулко отдавались по каменным плитам, и этот звук, казалось, лишь подчеркивал мертвенную тишину.       — Направо или налево? — спросила она, поворачиваясь к Элизабет. — В пропуске не указан маршрут?       Элизабет снова развернула испещренный печатями пергамент.       — Здесь просто написано «Архивное крыло, уровень Дельта-7». Ни карты, ни стрелочек «вы там!».       — Превосходно, — проворчала Женевьева. — Значит, будем тыкаться наугад. Надеюсь, здесь нет минотавров.       Они двинулись наугад, выбрав путь по коридору направо. Шли минуту, другую, но пейзаж не менялся: все те же бесконечные полированные стены, все та же пугающая темнота над головой, из которой, казалось, вот-вот спустится что-то липкое и неумолимое. Казалось, они не двигались вовсе, а коридор плавно перемещался вместе с ними, создавая жутковатую иллюзию неподвижности, ловушки, из которой нет выхода.       — Это начинает раздражать, — заявила Элизабет, останавливаясь. — Мы как сумасшедшие бродим по подземелью. Может, вернемся к лифту?       — А если лифта уже нет? — мрачно поинтересовался Аневрин, оглядываясь назад. Впрочем, позади была ровно та же картина, что и впереди: бесконечная каменная перспектива, тонущая во мраке. — Эти стены, я уверен, умеют перестраиваться.       Внезапно тишину разорвал новый звук. Не громкий, но от этого еще более жуткий в общей гнетущей атмосфере. Это был мерный, сухой, безжизненный стук.       Стук-скреб-стук.       Из тьмы медленно, почти недвижно, выплыла невысокая, сутулая фигура. Маг-архивариус, одетый в строгие мантии тусклого серо-коричневого цвета, цвета гниения и забвения. В одной руке он держал длинный тонкий жезл из тёмного, почти чёрного дерева, которым он методично постукивал по стене, и именно этот звук они слышали. Другой он придерживал массивный фолиант, прижимая к груди, обложка которого была тусклой, почти чёрной кожей, натянутой на что-то неправильной формы. Его лицо было бледным и невыразительным, как у восковой фигуры, а глаза, увеличенные толстыми, мутными линзами очков, смотрели на них не с раздражением, а с ледяным, бездушным равнодушием.       Он остановился в паре шагов от них, жезл замер. Его взгляд скользнул по их пропуску, который Элизабет инстинктивно вытянула вперед, словно оберег.       — Группа студентов-исследователей, — произнёс он безразличным, монотонным голосом. — По допуску Элизабет Клаудии Маккиннон. Вы опоздали на четыре с половиной минуты. Нарушение пункта 7-Б Устава внутреннего распорядка Архивного департамента. Следуйте за мной. Отклоняться от маршрута, прикасаться к стенам и издавать звуки, а также притрагиваться к предметам, издающим такие же звуки громче предписанного параграфом 14-Ж, подпункт «Г», сопрано категорически воспрещается.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и, снова начав постукивать жезлом по стене, зашагал обратно в темноту. Троица переглянулась. Аневрин пожал плечами и жестом пустил девушек вперед. Когда Элизабет и Женевьева двинулись, краем уха можно было услышать, как Розье сдавленно вздыхает, оглядывая мрачный коридор. Кажется, это место его капельку пугало.       Они шли за архивариусом, покоренные его монотонным стуком. Казалось, они двигались по кругу, но вскоре коридор уперся в массивную, лишенную каких-либо украшений бронзовую дверь. Архивариус коснулся ее жезлом, пробормотав неслышное заклинание. Дверь бесшумно отъехала в сторону, и их охватил звук, негромкий, но всеобъемлющий: тихий шелест тысяч страниц, скрип пергамента, едва слышный шепот, будто доносящийся из самих фолиантов.       Их взгляду открылось зрелище, от которого перехватило дыхание.       Четвёрка стояла на узком ажурном мостике без перил, парящем в центре необъятного подземного пространства. Это была круглая шахта, уходящая вниз и вверх в абсолютную, непроглядную тьму. Её стены были не как везде каменными, а целиком состоящими из полок, ящиков, ниш и постаментов, на которых в совершенном, почти математическом порядке покоились свитки, книги, сферы, странные артефакты, источавшие тусклое свечение. Бесчисленные этажи-ярусы опоясывали шахту по спирали, соединяясь такими же тонкими, как паутина, мостками и винтовыми лестницами. Воздух дрожал от сконцентрированной здесь магии, пахнущей озоном, пылью веков и воском для печатей. Где-то в вышине и в глубине мерцали блуждающие огоньки — шары-проводники других, невидимых архивариусов.       — Уровень Дельта-7, подсектор «Генеалогия и геральдика магических династий Альбиона после XV века», — безжизненно произнес их проводник, не оборачиваясь. — Ваш исследовательский стол — номер 734-Б. Следуйте за мной. Шаг вправо, шаг влево считается побегом, и будут применены меры. Категория угрозы: «Тяжелое телесное и ментальное».       Он ступил на мостик, не проявляя ни малейшего страха перед зияющей бездной. Девушки и Аневрин, стараясь дышать ровно, последовали за ним гуськом. Мостик под ногами был прочным, но вид вниз, в черную, мерцающую огоньками бездну, вызывал головокружение. Казалось, падение будет длиться вечность.       — Мерлин… — прошептала Элизабет, вцепляясь в темно-фиолетовый рукав Женевьевы. — Я представляла нечто… меньшее.       — Я представлял нечто более скучное, — добавил Аневрин, его глаза горели жадным, почти безумным огнём. Он смотрел на сокровища знаний, разложенные как на ладони, и, казалось, забыл обо всем на свете. — Смотрите! Вон там, на уровне Э-4, я вижу трактаты по древнеперсидской алхимии! А вон, чуть ниже…       — Мистер Розье, — голос архивариуса прозвучал как удар хлыста, хоть и негромкий. — Фокусировка на несанкционированных секторах запрещена. Нарушение протокола наблюдения 2-Г.       Аневрин мгновенно замолк, съёжившись.       Их стол оказался небольшим каменным островком, прилепленным к одной из бесчисленных арок. На нём лежали белые перчатки, несколько острых гусиных перьев и чернильница с чернилами, которые, как тут же объяснил архивариус, «испаряются через час после извлечения предмета из архива, дабы предотвратить несанкционированное копирование».       — Вам предоставлен доступ к материалам из секторов: «Граф Сен-Жермен: официальная переписка с Министерством, 1720-1790» и «Труды по мнемонической магии, том IV, раздел «Последствия модифицирующих заклинаний», — отчеканил он, открывая огромную книгу учёта. — Запросы на конкретные манускрипты подаются письменно, по форме 7-«Восток», рассмотрение — в течение стандартных двух рабочих дней. Осмотр выданных материалов — только в перчатках. Порча, попытка хищения или неподобающее чихание на документ караются в соответствии с параграфом…       — …с параграфом 14-Ж, подпункт «В», мы знаем, — не выдержала Женевьева, с трудом отрывая взгляд от зияющей бездны под ногами. — Звуки выше сопрано, да.       Архивариус уставился на неё своими стеклянными глазами, и на его лице впервые промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее живую эмоцию — легкое неодобрение.       — Подпункт «Г», мадемуазель, — поправил он ледяным тоном. — «В» — это за неподобающий кашель.       Интересно, кого из тех Хранителей кашель обидел? — хихикнул женский голос в голове.       — Теперь, если вы закончили с самодеятельностью, я могу приступить к обработке вашего первого запроса. Или вы предпочитаете продолжить ознакомление с Уставом?       Он сделал паузу, и в гулкой тишине архива его безразличный голос прозвучал зловеще.       — Вся деятельность фиксируется. Все передвижения отслеживаются. Помните: архив всё видит и всё помнит.       С этими словами он развернулся и скрылся в лабиринте мостков, оставив их одних на краю каменного островка, затерянного в гигантском, кажущимся бесконечным, колодце. Аневрин, не в силах сдержать любопытства, сделал несколько осторожных шагов к краю их каменного «островка» и, держась за арку, свесился в бездну.       — Невероятно, — прошептал он, и его голос тут же утонул в гулком шепоте архива. — Это же… Смотрите, вон там, на уровне ниже, кажется, коллекция запрещённых заклинаний…       Элизабет, бледная (всё дело в освещении или её страхе?), осталась у стола, сжимая в белых перчатках край рукава своей шубки. Женевьева же, напротив, почувствовала странное притяжение к этой бездне. Она подошла к другому краю площадки и вгляделась в мерцающую темноту под ними. Её взгляд проскользил с собственного тёмно-фиолетового подола платья, свесившегося неизвестно откуда взявшимся порывом ветра, к спиралям ярусов, по грудам фолиантов и странным артефактам, застывшим в вечном ожидании, парящим в воздухе книгам и отдельным листам бумаги, кружащимся то там, то здесь. И тут…       В густой, почти осязаемой тьме нижнего яруса что-то шевельнулось. Это не было обычным движением: тень сама собой отслоилась от стены, приняв извращённо-удлиненную, текучую форму. Существо не шагало как человек или другие человекообразные «магические существа», например, вампиры или оборотни, а плыло, его контуры дрожали и расплывались, словно оно было слеплено из жидкого мрака и чернильных клякс. Оно было до противоестественности худым, а его конечности, напоминающие шипастые щупальца, были длиннее, чем должно быть позволено любому живому существу. Они шевелились в полной тишине, не касаясь свитков на полке, а лишь омывая их холодным, незримым присутствием. Лица не было. Была только бледная, застывшая маска, на которой, словно гниющие светляки в болотной трясине, плавали несколько фосфоресцирующих глаз. Они горели мертвенным, ядовитым светом, были асимметричны и смотрели в разные стороны, выхватывая из мрака то одну деталь, то другую.       Сердце кольнуло острой иглой. Один из этих болотных огней, медленно и неумолимо, остановился прямо на Женевьеве. Взгляд был полным тишины и древнего, нечеловеческого знания. От твари исходило ощущение такой немыслимой древности, что даже каменная кладка архивных сводов казалась перед ней мимолетным мигом, юным и хрупким созданием.       — Мерлин всемогущий… — сдавленно выдохнула Элизабет, последовав за взглядом Женевьевы. Её лицо вытянулось от ужаса. — Что это за…?       Аневрин резко обернулся. Его энтузиазм мгновенно испарился, сменившись испугом.       — Страж… — прошептал он, отшатываясь от края. — Я читал… отрывочные упоминания в трудах о запретных отделах. Таких чудовищ называют «Хранителями». Говорят, они и не люди, и не призраки. Они являются чем-то вроде части архива. Ну, словно они — его совесть, его память и… его иммунная система. Да, именно это определение ему подходит больше.       Существо внизу, словно услышав их, замерло. Все его бледные глаза медленно, с противным, влажным звуком, которого не должно было быть слышно на таком расстоянии, повернулись в их сторону. На них не было ни злобы, ни любопытства — только бездонная, всепоглощающая пустота, в которой тонули тысячи веков. Оно не двигалось с места, но внезапно пространство вокруг него исказилось, будто его ярус на секунду стал ближе, и он приближался всё сильнее и сильнее, искривляя пространство, а воздух наполнился тихим, навязчивым шёпотом, похожим на перелистывание тысячи страниц одновременно.       В этот момент из темноты позади них снова бесшумно возник архивариус. Он не выглядел удивленным.       — Наблюдение за персоналом уровня Омега запрещено, — произнёс он своим монотонным голосом, ставя на стол небольшую стопку пыльных фолиантов. — Это нарушает протокол тишины и взирания, параграф 1-А, он же единственный и основной для данного сектора. Отвлекитесь.       Он щёлкнул пальцами. И хотя звук был тихим, он словно разорвал невидимую нить: искажение внизу исчезло, а существо — «Хранитель» — медленно отвернулось, снова слившись с тенями полок, как будто его никогда и не было.       Женевьева первой опомнилась, сглотнув ком в горле. Она медленно отвела взгляд от бездны и обвела помещение потерянным взглядом. Элизабет и Аневрина рядом, странным образом, уже не было. Но она, кажется, этого не заметила.       — Честно говоря, — произнесла она, и её голос прозвучал непривычно громко в этой гулкой тишине, — я совсем не так представляла архивы Министерства… Больше ожидала чего-то вроде пыльных подвалов с занудными служащими. А это… это что-то из кошмаров, снящихся при температуре тридцать восемь.       Архивариус, расставлявший фолианты на их столе с геометрической точностью, медленно поднял на неё свой взгляд, увеличенный толстыми стеклами очков. В его безжизненных глазах вспыхнула искорка чего-то острого, почти язвительного.       — Не сравнивайте нас с Отделом Тайн, мисс Робер, — произнёс он своим ровным, лишённым интонации голосом, от которого по коже побежали мурашки. — Судя по мгновенной ассоциации с «кошмарами», исходящей из вашего подсознания, вы однажды побывали в том отделе. И теперь все нестандартные пространства к нему приравниваете. Типичная ошибка тех, кто столкнулся с магией, нарушающей привычные законы физики.       Сердце Женевьевы упало куда-то в ботинки, а затем забилось с бешеной силой. Как?! Она мысленно метнулась к самым охраняемым уголкам своей памяти, к тому дню 1996 года, к тому залу… Залу Пророчеств. Бесконечно высокому, холодному, наполненному мерцающим светом сфер и тихим, навязчивым шёпотом тысяч пророчеств, звучащих как прилив. Тот шёпот был личным, он цеплялся за душу, в нём слышались обрывки судеб. Здесь же шёпот был безличным, всеобщим шелестом самого знания, и он был куда страшнее.       А помнишь, как Рон получил шрамы в Отделе тайн?       «Не напоминай мне об этом, пожалуйста!»       Ну чего ты? Неужели до сих пор боишься этих живых аквариумных мозгов?       «Пожалуй, я не буду на тебя обращать внимания.»       Еще скажи, что Хранители для тебя кажутся не такими страшными, как те разъедающие кожу мозги.       «Иди-ка ты…»       Она заставила себя фыркнуть, сделав вид, что это абсурдное предположение архивариуса её лишь рассмешило.       — В Отделе Тайн? Я? — она покачала головой, надеясь, что голос не выдаст её. Женевьева покосилась в сторону Элизабет и Аневрина, удивившись тому, что они не рядом с ней разглядывают архивы. Они, рассевшись на стульях у каменного стола, кажется, увлеклись угадыванием того, к какому отделу архива относятся проносящиеся мимо них пергаменты. — Простите, но вы путаете меня с кем-то другим. Я скромная студентка, какое мне дело до каких-то тайн? Просто у меня богатое воображение.       Архивариус не моргнул. Он лишь склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, что мог слышать только он.       — Воображение, — повторил он. — Интересно. Оно рисует вам очень специфические картины. Высота, уходящая в темноту. Мерцающий свет, отражённый в стекле…       Женевьева почувствовала, как кровь отливает от лица. Он не читал её мысли — это было бы слишком грубо и заметно. Нет, он, как тот «Хранитель» внизу, просто знал.       «Он точно человек? Как думаешь?» — обратилась Женевьева к внутреннему голосу.       Ты у меня спрашиваешь?       «Давай, нормально разговаривай.»       Я разговариваю как ты. Чего злишься сразу?       — Я… не знаю, о чем вы, — выдавила она, опуская взгляд и делая вид, что заинтересована фолиантом на столе. Её пальцы в выданных архивариусом белых перчатках, которые она, как ей казалось, ещё не успела надеть, слегка дрожали.       — Разумеется, нет, — согласился архивариус. — Заблуждение — привилегия посетителей. Знание — наша обязанность. Теперь, если ваше воображение успокоилось, предлагаю приступить к работе. Время, мисс Робер, отведенное на ознакомление с архитектурой, истекло. Возвращайтесь к работе.       Он повернулся и бесшумно растворился в лабиринте полок. Лабиринте, который возник из ниоткуда и увёл его вглубь стены.       Тишина архива стала их сообщником и тюремщиком одновременно. Элизабет, устроившись за столом, уже погрузилась в изучение одного из принесённых фолиантов — объёмного тома в выцветшем сафьяновом переплёте с золочеными буквами «Correspondance Secrète: Le Comte de Saint-Germain». Она читала, изредка делая заметки на предоставленном пергаменте, полностью уйдя в работу. Ее сосредоточенность была их единственным прикрытием. Аневрин, делая вид, что изучает другую книгу, стоял рядом с ней у самого края площадки, спиной к бездне. Он нервно перебирал страницы, но взгляд его был стеклянным.       — Дамы, а вы чем собираетесь заниматься двадцать седьмого декабря? — вдруг нарушил тишину Розье.       — Если ты желаешь пригласить на свидание, то это делается не в отношении сразу двух девушек одновременно, — не сдержалась Женевьева и двинулась к столу. Она принялась разглядывать трухлявые на вид книги. Некоторые из них уже были раскрыты у одного из выдвинутых стульев. Женевьева прикусила внутреннюю часть губы, ощущая чувство дежавю.       — Что за мысли? — фыркнул Аневрин, подняв с книги взгляд. — Я просто хотел узнать, одному ли мне оказала честь семейка Малфой, пригласив на очередное ежегодное скучнейшее soirée.       Элизабет, не отрываясь от пергамента, лишь лёгким движением брови подтвердила его догадку.       — Получила. Шестой за последние шесть лет. Отец настаивает на моём присутствии. «Поддержание связей». Бла-бла-бла…       — О, значит, мы обречены скрежетать зубами в одном уголке, — Аневрин томно вздохнул, но в его глазах плескалась насмешливая искорка. — Может, составите мне компанию? Вместе хоть будет на кого кидать ядовитые взгляды. Я, например, мастерски умею выводить из себя Шавон Трэверс, обсуждая моду десятилетней давности.       Элизабет наконец подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнул тот самый знакомый Женевьеве «чёртик».       — Ты предлагаешь стать твоими сообщниками по переносимости скуки?       — Я предлагаю альянс выживания, — парировал он с лёгким поклоном. — Мы можем составить список самых напыщенных гостей и делать ставки, кто первый упомянет о своём генеалогическом древе.       Какая трогательная сцена.       — Почти как в романтическом романе: «Они ненавидят всех на этом балу, кроме друг друга», — пробормотала Женевьева, опускаясь на стул и вчитываясь в строчки придвинутой к ней книги. Они тоже показались ей подозрительно знакомыми.       И только после установившейся неожиданно плотной тишины она подняла голову и оглядела лица Аневрина и Элизабет. На лице Розье застыли лёгкая неловкость и непонимание, а у Маккиннон слегка порозовели щёки. Женевьева ставила на то, что порозовели они не просто так, а, например, она разозлилась… Или, чего хуже — смутилась.       — Я сказала это вслух?       Повисла пауза, звонкая, как удар хрустального бокала о кафель в этой гулкой тишине.       — Да, — хором, с абсолютно одинаковыми лицами, ответили Элизабет и Аневрин.       Женевьева медленно закрыла лицо ладонью в белоснежной перчатке.       — Отлично. Просто замечательно. Теперь я ещё и закадровый голос в любовной истории, которую никто не заказывал.       Элизабет, всё ещё с лёгким румянцем на щеках, с силой захлопнула фолиант о графе Сен-Жермене.       — Жизель!       — Что? — Женевьева развела руками с видом невинной овечки. — Я лишь констатирую факт. Вы двое стоите здесь, среди пыли веков и магических ужасов, и строите планы, как будете портить вечер Малфоям. Это же чистейшей воды сюжет для романа мисс Остин.       — Если ты таким образом хочешь сравнить нас с героями её сюжетов, то зря, — фыркнула Элизабет.       — Ну почему зря? Ты — один в один Элизабет Беннет. А Аневрин вылитый…       — Он совсем не похож на Дарси! — тут же вспыхнула Элизабет.       — …Уикхем, — закончила Женевьева с убийственной невинностью.       Элизабет открыла было рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрыла. Аневрин же стоял молча, глядя то на одну девушку, то на другую. Кажется, он совершенно не понимал о какой мисс Остин, Элизабет Беннет, Дарси и Уикхеме они говорили. Он же маггловскую литературу от скуки в «штабе» Джейн и Прюэттов не читал.       — Я, кажется, пропустил какой-то важный культурный пласт, — наконец произнёс он, с любопытством глядя на раскрасневшуюся Элизабет. — Этот Уикхем… он, надо понимать, персонаж неоднозначный?       — Он подлый карьерист и интриган, — отрезала Элизабет, с таким видом, словно это личное оскорбление.       — О! — лицо Аневрина озарила понимающая улыбка, и он сел за стол. — Значит, всё-таки сходство есть. Я польщён, мисс Робер, что вы находите во мне столь… яркие черты.       — Вот видишь, Бэтти, как он рад?       Женевьева покосилась на Элизабет, которая, кажется, начинала потихоньку закипать.       — Жизель, если ты скажешь ещё что-то, — начала она, — я конфискую все твои сигареты и заставлю тебя вручную переписывать «Историю магического законодательства Британии» с первого тома.       Женевьева подняла руки в жесте капитуляции.       — Мир! Складываю оружие.       Неожиданно прямо из книг выплыл архивариус и оказался прямо за спиной Женевьевы.       — Время сеанса истекает через час и сорок три минуты, — объявил он, заставляя всех троих вздрогнуть. — Рекомендую подать запрос на следующие материалы, если это необходимо. Форма 7-«Восток» должна быть заполнена без помарок. Иначе — рассмотрение затянется.       «Уже?!» — мысленно сокрушилась Женевьева. — Но мы же только пришли!»       Вы пришли четыре часа назад.       «Нет.»       Да.       — Спасибо, мы… э-э… учтём, — сказала Элизабет, стараясь говорить как можно тише.       Архивариус кивнул, его стеклянный взгляд скользнул по каждому из них, задерживаясь на Женевьеве дольше секунды.       — И постарайтесь воздержаться от… личных дел.       С этими словами он снова бесшумно растворился в лабиринте полок.       Как только он скрылся из виду, Женевьева облегчённо выдохнула. Так, что по спине аж мурашки пробежали. Но тут же она стиснула челюсти и оглядела весьма миролюбивую картину, в которой она и сейчас очередной провал в памяти для них явно был бы лишним.       — Ну что? — собравшись, тихо спросила она через некоторое время, поворачиваясь к Аневрину и отвлекаясь от бесполезных писем. — Нашёл уже «философский камень» меж строк о погоде 1743 года?       Аневрин хмыкнул, откладывая пергамент.       — Пока только восхитительную переписку о налогообложении импорта французского кружева. Но не теряю надежды. А вы, дамы, преуспели в поисках исцеления для разума и оправданий для фамильной чести?       Элизабет и Женевьева переглянулись. Пока — нет.       Аневрин вздохнул и уткнулся в пожелтевшие бумаги. Элизабет последовала его примеру. Женевьева же огляделась вокруг в очередной раз. Сделав вид, будто ей очень сильно нужен документ, лежащий рядом с Аневрином, она поднялась и обогнула каменный стол — Аневрин устроился чуть поодаль от девушек.       — Розье, — её голос был тише шелеста переворачиваемой Элизабет страницы, почти беззвучным выдохом, который тонул в гулком шёпоте архива.       Он вздрогнул, словно от удара током, и медленно повернул голову. Его лицо было бледным, а в глазах, обычно игривых и насмешливых, плескался откровенный, животный страх.       — Что нужно Винде? — спросила Женевьева, садясь рядом с ним. Её губы едва шевелились.       Аневрин сглотнул, его взгляд метнулся в сторону ушедшего архивариуса. Книги на полках, между которыми он каким-то образом прошёл, сами по себе переставлялись с места на место.       — Документ один… Так… Мелочь… — он попытался вставить в голос привычную небрежность, но получилось лишь жалко и фальшиво.       — Говори прямо, — прошипела она. — Без этих слизеринских увёрток.       — Его нужно… изъять. Без соответствующей бумажной волокиты.       Женевьева медленно, преувеличенно обвела взглядом их окружение: бесконечные ярусы, уходящие в темноту, тонкие мостки, где в любой момент мог возникнуть безразличный архивариус или нечто похуже.       — А ещё чего? — её голос был плоским, в нём ясно читалась насмешка над абсурдностью его затеи. — Может, заодно того «Хранителя» приручить и на прогулку вывести? Ты в своем уме? Украсть что-то здесь?       — Если мы не добудем документ, — Аневрин говорил быстро, его шёпот срывался, — Винда сделает всё, чтобы насолить как тебе, так и мне. Она… Я пообещал ей, что я стану лучшим из Розье. Лучше, чем отец. Что я исправлю его ошибки, верну семье былое… влияние.       Женевьева смерила его долгим, тяжёлым взглядом. Она видела не хитрого интригана, коим он явно хотел казаться, а загнанного в угол юношу, разрывающегося между семейным долгом и инстинктом самосохранения.       — И ты хочешь это доказать? — спросила она без тени сочувствия.       — Что мне остается? Бежать? От Винды не убежишь. Это мой шанс. Мой единственный проклятый шанс на реабилитацию не только в рядах собственной семьи, но и на стабильное спокойствие на ближайшие несколько лет в собственной стране! Несмотря на свой статус Теневой Жницы, Винда имеет возможность давить на всех важных людей в нашем Министерстве. И она этим пользуется. Тебя же вытащила. И меня.       Женевьева резко выдохнула, отведя взгляд.       — Ладно, — тихо, сквозь зубы, сказала она. — Что именно нужно искать?       Облегчение, мелькнувшее на его лице, было таким ярким, что могло привлечь внимание даже «Хранителя».       — Договор, — прошептал он, наклоняясь ближе. Его дыхание коснулось её щеки. — О сотрудничестве. Между так называемым «Взводом Уильяма Маршалла»… и самим графом Сен-Жерменом.       Женевьева замерла. Это звучало уже не как сухая историческая справка, а как нечто, пахнущее настоящей тайной. Она кивнула, один короткий, деловой кивок.       — Хорошо, — её шёпот снова стал холодным и собранным. — Значит, ищем договор.       Она отвернулась, делая вид, что снова смотрит в документ, оставляя Аневрина одного с его облегчением.       Женевьева встала, ее лицо было маской показного безразличия. Она вернулась к своему месту и взяла один из других фолиантов, делая вид, что погрузилась в чтение. Элизабет, увлечённая расшифровкой изящного почерка XVIII века, лишь на секунду отвлеклась.       — Что-то нашли? — тихо спросила она, не поднимая глаз от текста.       — Пока лишь стандартные восхваления и туманные намеки, — ответил Аневрин, перелистывая страницу. — Алхимия, намёки на бессмертие. Ничего конкретного.       Элизабет недовольно цокнула. Судя по всему, у неё всё было не лучше, чем у него.       Аневрин вдруг со знакомым воодушевлением кивнул в сторону одной из высоких полок, уходящей в тень над их головой.       — Леди Маккиннон, вам, как знатоку генеалогии, возможно, будет интересен этот раздел, — несмотря на то, что он говорил это Элизабет, покосился он на Женевьеву и сделал серьёзное лицо. — Вроде бы там есть переплёт с гербами некоторых… малоизвестных орденов. Могли затесаться и упоминания о маршалах.       Элизабет с интересом подняла взгляд.       — Действительно? — Она встала. — Я посмотрю.       Пока Элизабет, встав на цыпочки, пыталась рассмотреть корешки на верхней полке, Женевьева и Аневрин снова оказались рядом. Их плечи почти соприкасались.       — «Взвод Уильяма Маршалла», — прошептала Женевьева, глядя в книгу, как будто читая оттуда. — Кто это? Магглы? Наёмники? Рыцари?       — Понятия не имею, — так же тихо ответил Аневрин, поглядывая на осматривающую полки Элизабет. — Винда не вдавалась в детали. Сказала только, что договор должен быть здесь, примерно в этом секторе. Подписанный Сен-Жерменом. И что он… важен.       — Очевидно, — язвительно бросила Женевьева. — И где нам искать эту «мелочь»? В кармане у того «Хранителя»?       — Документы о сотрудничестве с внешними группами должны быть в подсекторе «B-44», — его голос был едва слышен. — Я видел указатель, когда мы шли. Два яруса ниже и на три арки восточнее.       Женевьева рискнула украдкой бросить взгляд в указанном направлении. Там, в глубине, действительно угадывался другой мостик, ведущий к более тёмным, плотно заставленным полкам.       — Восточнее? — едко спросила она. — Ты в этом лабиринте стороны света определяешь?       — По мху на камнях, — неожиданно парировал Аневрин, в его голосе на секунду мелькнул проблеск самоиронии. — Шучу. По положению теней на спиральных лестницах. Или по тому, как пыль оседает. Я… я здесь бывал. Однажды. С отцом.       Это признание прозвучало как что-то личное и болезненное. Женевьева ничего не сказала. План был безумием, но отступать было некуда.       — Ладно, — выдохнула она. — Значит, нужно туда. Но как отвлечь Элизабет? И главное — как отвлечь его?       Она чуть заметно кивнула в сторону, откуда в любой момент мог появиться архивариус. В этот момент, словно по злому умыслу, из-за поворота на их ярус выше выполз шар-проводник и завис в воздухе, его матовый свет скользнул по ним, прежде чем поплыть дальше. Они замерли, не дыша, пока он не исчез в темноте.       — Леди Маккиннон, — снова обратился Аневрин к Элизабет, уже с более уверенной улыбкой, и поднялся, шагая к ней. — Кажется, я ошибся. Там внизу, на том ярусе, виднеется куда более интересный фолиант. «Утраченные рыцарские ордена Британии». Не хотите взглянуть?       Элизабет обернулась, её глаза горели азартом исследователя.       — Правда? — Она уже делала шаг к лестнице. — Покажите.       Пока Аневрин, жестикулируя, уводил Элизабет в сторону, обещая показать мифический фолиант, Женевьева осталась одна. Розье действительно оставил это дело на неё?       Её взгляд упал на крошечный, почти невидимый символ, выгравированный на каменном парапете их площадки — стилизованный глаз в треугольнике. Вероятно, это были следящие рунические древние заклинания, о которых Женевьева пока ещё ничего толком и не знала. Это было очевидно что-то посерьёзнее школьной программы.       «Они везде», — с тоской подумала она.       Но выбора не было. Сделав глубокий вдох, она поднялась и быстрым шагом достигла края, после чего шагнула на тонкий мостик, ведущий в сторону подсектора «B-44», в самое сердце бездонного колодца. Этот «кружевной» мостик, ведущий к подсектору «B-44», был уже того, по которому они шли с архивариусом. Он вибрировал под ногами Женевьевы, словно живой нерв. Каждый шаг отдавался гулким эхом в бездне, и ей казалось, что этот звук привлекает внимание всего архива. Воздух здесь был гуще, холоднее, а шёпот — навязчивее, словно тысячи голосов пытались рассказать ей свои тайны одновременно. Оказавшись в самом центре мостика, у ярко пылающей мутно-зёленым столбом света, обрамлённым колоннами, она обернулась назад. Элизабет о чем-то очень эмоционально разговаривала с Аневрином, не глядя в сторону их общего, уже пустого стола. И, слава Моргане, она была спиной к Женевьеве. Розье, кинув в её сторону короткий взгляд, незаметным жестом показал что-то одобрительное.       «Кретин», — мысленно прокомментировала она, тут же бросившись в нужную ей сторону.       Она добралась до арки, обозначенной истёртой бронзовой табличкой «B-44: Внешние альянсы и контракты (XVI–XVIII вв.)» и ступила на каменный пол. Полки здесь были заставлены не книгами, а тугими свитками в кожаных футлярах, скреплёнными свинцовыми печатями. Она принялась лихорадочно просматривать этикетки, написанные блеклыми чернилами. Руки в перчатках дрожали.       Именно тогда она почувствовала это — тяжёлый, безжизненный взгляд, упёршийся ей в спину.       Медленно, преодолевая оцепенение, Женевьева обернулась.       На ярусе напротив, из тени между стеллажами, выплыла Она. Фигура, лишённая четких очертаний, слепленная из жидкого мрака и чернильных клякс. Она не шла, а текла. Её неестественно длинные, шипастые щупальца-конечности шевелились в полной тишине, не касаясь полок, а лишь омывая их леденящим присутствием. Застывшая маска, усеянная асимметрично плавающими глазами, горящими мертвенным, ядовито-фосфоресцирующим светом оглядывала полки. Женевьева застыла, прижавшись спиной к грубому камню колонны. Сердце колотилось так громко, что ей казалось — этот стук слышен на всех уровнях. Она слышала, как нечто мягкое и влажное шаркает по камню где-то совсем близко. Тень от существа легла на пол рядом с ней, искажаясь и извиваясь.       «Не двигайся. Не дыши.»       Она зажмурилась, пытаясь стать частью камня, пылью на пергаменте. В ушах стоял звон от страха. И сквозь этот звон пробился тихий, знакомый голос, холодный и чёткий, как лезвие.       Ну что, путница? Зашла в тупик? Забавно наблюдать, как ты пытаешься слиться со стеной.       «Заткнись!» — мысленно выдохнула она.       Он тебя чует. Он чувствует чужеродность твоего сознания. Ты для него — опечатка в священном тексте. Ему нужно тебя стереть.       В этот момент её взгляд, безумно скользя по полкам прямо перед ней, упал на небольшой, ничем не примечательный футляр из потемневшей кожи. На этикетке, потрескавшейся от времени, угадывались слова: «Маршалл. Взвод. Договор о найме. 1773».       Вот он.       А теперь самый интересный вопрос: как унести это с собой, милая воровка? Пройти обратно мимо этого милого существа? Они разорвут тебя на части. Или того хуже — впишут в свои коллекции.       Женевьева медленно, миллиметр за миллиметром, словно движимая внешней силой, протянула руку. Пальцы в белых перчатках дрожали. С коротким шарканьем она сняла футляр с полки и прижала его к груди. Он был на удивление тяжёлым и холодным, как глыба льда. Сквозь перчатки и платье она чувствовала, как он пульсирует сдержанной, чужой энергией.       Есть способ сбежать с твоим свитком. Гениальный в своём безумии. Слейся с этим местом по-настоящему. Исчезни в его основе.       «Что?» — она не поняла.       Пропасть, Женевьева. Ты думаешь, она здесь просто для красоты?       Женевьева кинула короткий взгляд на уходящую вниз яму, из которой шёл тонкий столб мутно-зёленого света.       Это канализационный сток этого места. Сюда сбрасывают всё, что больше не подлежит каталогизации. Ошибки, аномалии, отходы. Сбрось туда себя и свою добычу.       «Это безумие!» — только и успела подумать Женевьева, не представляя себя летящей вниз из-за того, что ей сказал какой-то голос в голове сделать так.       Это — единственный выход. Они следят за дверями, за мостами, за воздухом. Но они не следят за тем, что уходит вниз. Решайся, героиня. Либо бесславный конец здесь, в пасти у этого… «библиографа», либо прыжок веры. Шанс есть всегда. Даже в свободном падении. Из Гринготтса же ты выбралась? Хотя и с последствиями…       Тень Хранителя легла на неё полностью. Она почувствовала леденящий холод, исходящий от существа. Оно было в двух шагах.       Не думая больше ни о чём — ни о Винде, ни о Аневрине, ни о последствиях, — Женевьева, прижимая к груди футляр с договором, сделала стремительный шаг к краю мостика и, оттолкнувшись изо всех сил, прыгнула в чёрную, беззвездную бездну архива.       Ветер завыл в ушах, заглушая шёпот. Свет шаров-проводников исчез, сменившись нарастающей темнотой. Последнее, что она услышала, был тихий, удовлетворённый смешок в собственной голове.       Вот и славно. Теперь посмотрим, выживешь ли ты, моя падающая звезда.       «ЧТО?!»       Голос в голове только хихикнул и пропал. А Женевьева продолжала лететь вниз, прижимая к груди футляр. Этажи, пролетающие мимо, казались нескончаемыми и слишком одинаковыми. Но вдруг её настигла темнота, и единственным источником освещения остался мутный столб света, ничем более не огороженный. Стены пропали: на их место встала бесконечная тьма.       Женевьева зажмурилась, настолько тьма вокруг начала резать глаза, и неожиданно в тишине раздался слишком громкий звук плеска воды. Не успев что-то осознать, она распахнула глаза, в которые тут же залилась какая-то непонятная черная жижа. Она забарахталась, осознавая, что тонет, и вдруг резко села, прокашлявшись. Эта жидкость была везде — в носу, в ушах, в волосах, в одежде, в туфлях. Но, тем не менее, она не доходила высотой даже до щиколоток, если бы она встала на ноги. Но ведь она точно помнила, что тонула!       Стерев с щеки чёрную жижу, которая, к счастью, ничем не пахла, Женевьева огляделась. Она находилась в гигантском подземном каньоне, чьи масштабы не поддавались осмыслению. Строго говоря, это был не каньон, а бесконечная, хаотичная свалка знаний. По обе стороны от неё, теряясь в непроглядной тьме над головой и по бокам, высились горы — нет, горные хребты — из книг, свитков, папок и артефактов. Тома размером с дом лежали вперемешку с крошечными, истлевшими брошюрами. Корешки книг, когда-то цветные, теперь были выцветшими до единого серо-чёрного оттенка пыли и забвения. Всё это было сложено в неустойчивые, абсурдные пирамиды, грозящие в любой момент обрушиться. Между этими бумажными скалами петляли и разливались широкие «реки» той самой чёрной, беззвучной воды, в которой она сидела. Повсюду царила абсолютная, густая тьма, и всё же… она всё видела. Не было видимого источника света, но всё вокруг было освещено ровным, призрачным сиянием, будто сама тьма испускала его, позволяя глазу различать малейшие детали на корешках книг за сотни метров.       Архива над головой не было. Не было ни мостков, ни ярусов, ни зловещих зелёных огней. Лишь бесконечная чернота, из которой, казалось, она и выпала.       — Что за грёбаный цирк?! — прошептала она, глядя вверх, прежде чем включился холодный страх.       Женевьева сжала в руке футляр с договором, который инстинктивно не выпустила при падении. Вода не повредила его, но от него перестали исходить леденящие веяния.       — Это ты… это ты меня сюда занесла? — Её голос был тут же поглощён громадой пространства, не оставив эха. — Этот идиотский совет прыгнуть!..       О, обвиняй посланника! — голос не скрыл обиду. — Я лишь предложила путь к спасению. Ты предпочла быть разорванной на квантовые составляющие тем Хранителем или исчезнуть с радаров? Я выбрала для тебя менее болезненный, хоть и более… экзотический вариант. Если бы не я, твой разум сейчас бы аккуратно раскладывали по полочкам в отделе «Посторонние вторжения». А так… ты просто в подвале.       — В подвале?! — фыркнула Женевьева вслух, с отвращением стряхивая с пальцев чёрную воду. Она поднялась на ноги, сделала шаг, и вода тихо плеснулась, расходясь идеально круглыми волнами. — Это самый бредовый подвал, который я видела в своей жизни! А ещё эта чернильная жижа… Моргана, ничего противнее не придумать!       Я предложила путь, а ты его выбрала. Неблагодарность — вот твой второй язык, после французского, а не немецкий. И, если бы не я, твой первый язык сейчас бы аккуратно разбирали на фонемы для каталогизации. А так… посмотри на это как на экскурсию. Бесплатную.       Женевьева презрительно поджала губы и покосилась на кожаный футляр.       — Документ… — она повертела в руках цилиндр. — Насколько он вообще мог сохраниться в этой… сырости?       Вскрой, посмотри. И, пока мы здесь одни… на всякий случай, сунь его куда-нибудь подальше от посторонних глаз. В декольте, например. Там сухо и относительно безопасно.       Женевьева замерла, переваривая это «предложение».       — В декольте? — повторила она с предельной степенью сарказма. — Серьёзно? Ты видела меня в последние два года? С моей-то фигурой я буду выглядеть не как соблазнительная шпионка, а как Лара Крофт из той игры на компьютере Дадли, в которую мы с Гарри тайком играли, когда его оставляли одного, а я проникала ночами к ним, — с двумя неестественными треугольниками, торчащими из лифа. Только без её аптечек и двойных пистолетов.       Не приуменьшай свои достоинства, — с притворной серьёзностью заметил женский голос. — Ты прекрасно справляешься с тем, что имеешь. И в данном случае речь идёт о сохранности исторического артефакта, а не о твоих эстетических комплексах. Представь, это твоя версия «Расхитительницы гробниц», только вместо загадочных храмов — затопленный катакомбный архив, а вместо сокровища — пыльный контракт.       — О, да, я просто мечтала о такой карьере, — проворчала Женевьева, наконец расстегнув футляр.       Внутри, свернутый в плотный рулон, лежал пергамент. К ее удивлению, он выглядел абсолютно сухим и нетронутым. Чернила не расплылись, края не обветшали. Даже гранатовая восковая печать, изображающая сложную эмблему с птицей и солнцем, была цела.       — Ну, по крайней мере, с документом всё в порядке, — с облегчением выдохнула она.       Вот и славно. Значит, не зря прыгала. Теперь спрячь сокровище. Быстрее. И отбрось этот чёртов бесполезный футляр!       Женевьева с отвращением швырнула пустой кожаный футляр в чернильную воду, где он с тихим плеском и неожиданно возникшим бурлением исчез под тёмной поверхностью. Свернутый пергамент она с неохотой сунула за корсаж, поправив складки платья. Документ неприятно холодным пятном прижался к коже.       Ну вот, уже лучше, — прозвучало в голове. — Выглядишь как совершенно обычная юная леди, только что выбравшаяся из чернильной реки после падения в бездну с украденным государственным документом. Совершенно неприметно. А теперь, если ты закончила с самокритикой, может, подумаем, как отсюда выбраться?       — О, а я думала, ты просто пришла поиздеваться! — Женевьева с силой пнула ногой, подняв фонтан брызг. — А как, собственно, выбираться? Позвать того архивариуса? «Извините, я тут случайно оказалась, не подскажете, где выход?» Или, может, найти тут еще одного дружелюбного Хранителя и попросить его вытолкнуть меня обратно наверх?       Сарказм — защита глупцов. Хотя в твоем случае это почти что родной язык. Что касается выхода… Ты же не думала, что я предложу тебе прыгнуть, не зная, что внизу?       — Зная, что внизу… это?! — Женевьева широко раскинула руки, очерчивая бескрайние бумажные катакомбы. — Поздравляю с блестящим знанием географии Министерского дерьмохранилища!       Милая моя, это не дерьмохранилище. Это… м… отстойник. Как я говорила, место, куда сливается все, что архив не может или не хочет переварить. Ошибки, аномалии, лишние знания. И… кое-что еще.       В голосе прозвучала странная, задумчивая нотка. Женевьева насторожилась.       «Что значит «кое-что еще»?»       Обрывки. Обрывки чужих жизней, потерянные воспоминания, отрывки мыслей, не нашедшие пристанища. Иногда сюда сбрасывают не только документы.       Женевьева почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она оглянулась на мрачные, молчаливые горы книг. Тишина здесь была иной, не мёртвой, а выжидающей. Казалось, из-под гигантских фолиантов доносится приглушенный шепот.       — Вот как… — снова вслух, медленно проговорила она. — А ты откуда всё это знаешь?       Голос проигнорировал вопрос.       Главное — ты жива. И документ при тебе. Осталось найти выход. Он здесь есть. Нужно только… почувствовать его.       Женевьева фыркнула.       — Отлично. Я сейчас сосредоточусь и почувствую дверь с табличкой «Выход» в этом чернильном кошмаре.       Не дверь, а слабое место. Их несколько, но не все стабильны. Некоторые могут выбросить тебя куда угодно и когда угодно.       «Когда угодно?» — мысль зацепилась за это слово.       Женевьева нахмурилась.       — Ты имеешь в виду… во времени?       Возможно. Это место… особенное. Оно существует вне привычных законов. Сюда может занести не только из архива, но и… из других точек. Особенно тех, кто и так находится в неустойчивом состоянии.       Женевьева замерла. Она не могла поверить, что такие места вообще могли бы существовать, если честно. Да, она живет в магической среде с рождения, но никогда не представляла, что магия может быть… такой могущественной. Такой неподдающейся объяснению.       Это ещё не самое удивительное, что может предложить тебе магия, — хмыкнул голос.       — А неустойчивое состояние? — прошептала она. — Это… это как-то связано с моими провалами? С тем, что я забываю целые куски времени?       Голос в голове вдруг замолчал. Такая внезапная тишина после его постоянной болтовни была оглушительной.       «Я спрашиваю, — мысленно надавила Женевьева, подходя к одной из бумажных гор и проводя рукой по выцветшему, влажному корешку. — Эти провалы… Ты же знаешь. Ты всегда там, внутри. Ты видишь, что я не помню. Ты знаешь, что происходит, когда я выпадаю. Почему ты ничего не говорила?»       Молчание.       — Отвечай! — потребовала она, сжимая кулаки. Тревога и ярость нарастали комом в горле. — Всё это время! Ты водила меня за нос, давала советы, подсказки… а о самом главном — о том, что я теряю куски собственной жизни! — молчала! Что это за игра?       Тишина в её сознании стала плотной, тяжёлой, вязкой, как эта чёрная вода.       «Да кто ты такая, а?» — мысленно крикнула Женевьева, изо всех сил пытаясь пробить эту стену. Она сосредоточилась, пытаясь представить себе источник этого голоса, ухватиться за него. «Почему ты в моей голове? Что тебе от меня нужно? ОТВЕЧАЙ!»       Но в ответ была лишь абсолютная, безмолвная пустота. Призрачное присутствие, ставшее за последний месяц почти привычным, исчезло. Впервые за долгое время Женевьева осталась в полном одиночестве — в гигантской, затопленной свалке памяти, с украденным документом за пазухой.       Женевьева раздражённо шагнула вперед. Раз голос не хотел больше с ней говорить, значит и она не будет удостаивать его вниманием. И, несмотря на всю злость, она старалась держать себя в руках и следить за тем, что происходит в этом «отстойнике».       Шаг за шагом, вдох за вдохом, но ничего, казалось, не менялось. Даже пейзажи оставались смутно одинаковыми. Фиолетовое платье, напоминавшее бутон беладонны, медленно плыло по гигантскому лабиринту с книгами на всех существующих языках. По пути попалась даже глиняная табличка с загадочными клиньями. Но ничего напоминавшего выход не появлялось.       Тем не менее Женевьева не собиралась останавливаться. Отчаиваться она точно не хотела — если уж это делать, то в тёплой постели со вкусной чашкой чая и интересным фильмом, ну, или с интересной книгой.       Неожиданно её глаз зацепился за сверкающую точку. Она была достаточно высоко — на одной из вершин книжных холмов, но она была непривычной для этого места. Женевьева замерла на месте, чувствуя, как чёрная жижа снова заполняет её туфли. Наверное, ей было бы легче их снять и выбросить, но что-то внутри неё не позволяло это сделать: всё-таки собственность не её, денег она Элизабет за одежду и обувь не давала. Было бы неблагодарно пользоваться её добротой.       Женевьева склонила голову набок, глядя на синеватое свечение наверху. Первой мыслью было не привычное гриффиндорское «Как добраться до этой странной штуковины?», а «Что это такое?», что удивило её саму. Прикусив губу, она осторожно сделала два шага назад, стараясь понять перспективу движения, а параллельно шестеренки в её голове зашевелились.       — Чисто теоретически, — прошептала она сама себе, наблюдая за тем, как огонёк мигнул, — может ли это быть чем-то вроде непривычной энергии для этого места? Слабое место? Или наоборот сгусток энергии этого места?       Она медленно обошла подножие «холма», оценивая его устойчивость. Конструкция из книг, свитков и артефактов казалась монолитной, но опыт подсказывал, что любая гора в этом хаосе — лишь временное образование. Она заметила несколько выступающих, похожих на ступени, томов и прочный металлический штырь, видимо, от флага, торчащий из груды фолиантов, который можно было использовать как опору.       Выдохнув, она подобрала подолы платья и двинулась вверх. Осторожно перебрасывая конечности и цепляясь за хлипко сваленные книги, она поднималась.       Вжух!       Нога Женевьевы соскочила, и она чуть не свалилась обратно в чёрную реку, но успела зацепиться за неясного происхождения артефакт, который напоминал странное копье. Радуясь тому, что она не узнала его свойств, она быстро разжала металл и принялась карабкаться дальше.       Раз, два, три…       «Уже близко!»       Женевьева оказалась на вершине и, прежде чем взглянуть на источник свечения, уставилась вниз. Оказалось, холм был настоящей горой — она была так высоко, что не видела реки. И почему ей казалось, что холм не сильно высокий?       Объяснив себе всё непонятными свойствами магии здешнего места, она повернула голову к синему огоньку. Пальцы Женевьевы, уже измазанные в пыли веков и чернильной жиже, наконец сомкнулись вокруг источника свечения. Это был не просто светящийся шар энергии, как она ожидала, а холодный, тяжелый металлический диск.       Он был отлит в форме круглого щита диаметром не более восьми сантиметров. В центре, изящной чеканкой, была изображена сова с распростертыми крыльями, чьи глаза, казалось, были из крошечных самоцветов, мерцавших тем же призрачным синим светом, что и сам артефакт. Её когтистые лапы сжимали свиток, а вокруг, по ободу, шла вязь из рун, которые она не смогла прочитать с первого взгляда. От него исходила тихая, мощная вибрация, от которой заныла кость в запястье.       «Что ты…» — начала она мысленно, но вопрос застрял у неё в горле.       В тот миг, как её пальцы плотно обхватили руну-щит, мир вокруг неё вздрогнул.       Тихий, нарастающий скрежет, похожий на стоны гигантских костяшек домино, пополз от подножия к вершине. Книжная гора, бывшая до этого монолитом забвения, внезапно лишилась своей иллюзорной стабильности. Томы размером с сундук с грохотом поехали вниз, увлекая за собой лавины пергаментов, обломки артефактов и целые пласты пыли.       «Нет!»       Женевьева почувствовала, как опора уходит из-под ног. Она инстинктивно прижала к груди руку с ключом, а другой попыталась ухватиться за что угодно, но её пальцы скользнули по мокрым корешкам.       Её кубарем понесло вниз вместе с лавиной из бумаги, кожи и пергамента. Она кувыркалась, ударялась о падающие фолианты, захлёбываясь криком, который тонул в грохоте.       Наконец, с глухим, но удивительно мягким ударом она приземлилась спиной на склон другой, более устойчивой свалки, сложенной из гигантских кожаных фолиантов, и скатилась прямо в ледяную чёрную воду. Жидкость снова залила ей рот и нос, но на этот раз глубина была не больше колена. Она откашлялась, с трудом поднялась на ноги, отряхиваясь с отвращением. Все тело ныло от синяков и ссадин, фиолетовое платье было промокшим, грязным и порванным в нескольких местах. Оставалось только надеяться на сохранность документа, спрятанного в декольте.       Первым делом она разжала онемевшую руку. Заветный металлический диск, испускавший ровное синее сияние, лежал на её ладони, целый и невредимый. Облегченный выдох вырвался из ее груди. Хоть что-то пошло не так катастрофически.       Именно тогда её взгляд упал на то, во что она врезалась.       Прямо перед ней, возвышаясь из черной воды подобно древнему менгиру, стоял постамент. Он был высечен из того же отполированного чёрного камня, что и стены верхних ярусов архива, но его поверхность была испещрена не рунами, а причудливыми, извивающимися желобками, которые сливались в гипнотический узор, напоминающий то ли карту звездного неба, то ли схему гигантского механизма. Постамент был идеально гладким и пустым, если не считать углубления в центре верхней плиты. Углубления, которое по форме и размеру идеально соответствовало диску-ключу, что она сжимала в руке.       Женевьева замерла. Прищурилась, глядя на углубление, перевела взгляд на диск в руке. А потом обратно на углубление. И снова на диск.       — Не может быть всё так просто, — подозрительно пробормотала Женевьева двинувшись к постаменту. Она нагнулась и осторожно, поражая камень своим холодным скептичным взглядом, провела пальцем по краю углубления. Желобки на его поверхности были заполнены тем же веществом, что и «река» — черной, беззвучной жидкостью, но здесь она не стояла, а медленно, почти незаметно перетекала, словно по венам.       Сжав диск так, что края его впились в ладонь, Женевьева сделала последний шаг. Она медленно, почти благоговейно, поднесла артефакт к углублению.       — Что бы ни случилось, — прошептала она, — это точно будет интереснее, чем торчать здесь вечно.       И вставила диск.       Раздался не громкий звук, а скорее ощутимый вибрационный щелчок, от которого по воде пошли идеально круглые волны. Синий свет из глаз совы вспыхнул ослепительно ярко, затопив все вокруг холодным, призрачным сиянием. Желобки на постаменте ожили, и чёрная жидкость в них побежала быстрее, закручиваясь в спирали и узоры. Камень под ногами Женевьевы дрогнул.       Пространство вокруг начало искажаться. Стены из книг поплыли, расплываясь как акварель под дождем. Свет артефакта окружил ее, образуя сияющий кокон. Последнее, что она успела заметить, — это как свиток в лапах каменной совы на диске начал разворачиваться, и на его поверхности проступили светящиеся строки на неизвестном языке.       Затем её вырвало из «отстойника» архива.       Женевьева рухнула на что-то твёрдое и шершавое, с силой выдыхая воздух из лёгких. В ушах стоял оглушительный звон. Она лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как холодный металлический диск всё ещё зажат в её безучастной руке.       Тишина. Не гулкая, подавляющая тишина архива, а… обычная. Тишина заброшенного помещения.       С трудом приподняв голову, она огляделась. Она лежала на деревянном полу, а совсем рядом с ней, словно насмехаясь, лежал мягкий ковёр. Лунный свет пробивался сквозь окно, освещая аккуратную мебель из тёмного дерева. В углу стояло, освещенное оставленной почти догоревшей свечой, пустое кресло.       Медленно передвигая конечностями и стискивая челюсти до скрипа зубов, Женевьева поднялась. Комната была ей совершенно незнакома. Металлический диск, теперь тусклый и холодный, она инстинктивно сунула в складки своего испорченного платья. Комната, в которую она попала, была тихой и пыльной. Воздух пах старым деревом, воском и легкой затхлостью, как в помещении, которое давно не проветривали.       Она сделала несколько неуверенных шагов, прислушиваясь. Ни звука. Казалось, она была одна. Ее взгляд упал на письменный стол. На его столешнице, рядом с изящной чернильницей и пером, лежал лист пергамента, исписанный энергичным, наклонным почерком. Он был сложен, но не запечатан, будто его отвлекли, не успев дописать или отправить.       Женевьева, движимая любопытством, подошла ближе. Она не собиралась подолгу задерживаться в этом неизвестном месте. Она лениво взяла со стола верхний листок, на котором чернила еще казались свежими. Она не стала вчитываться в начало, пробежав глазами по первым абзацам, где говорилось о каких-то внутриминистерских интригах, и дошла до конца, где тон письма стал особенно ядовитым и тревожным.       …«Что ж, ситуация со Спенсером-Муном теперь ясна. Три поражения на выборах в МКМ поставили его в безвыходное, с его точки зрения, положение. Теперь у него нет другого пути, кроме как запустить тот самый сценарий «быстрого реагирования». Революция, терроризм — называйте как хотите, суть не меняется. Хотя, по слухам из его ближайшего круга, он сам мысленно к этому склонялся уже давно, просто теперь это стало вопросом выживания.       Вот как он действует: тихо, без лишнего шума, он нашёл общий язык с одним из тех теневых советников Гриндевальда. Вместе они вчера провели встречу — прямо под носом у всех, в одном из пабов у Министерства. Спенсер-Мун обращался к тем, внутри ведомства, кто устал от бесконечной войны и готов слушать обещания радикальных перемен. Параллельно его эмиссары вербуют сторонников в континентальной Европе, судя по всему, делая ставку на сепаратистские настроения в Эльзасе и Баварии.       Его риторика — опасная смесь отчаяния и популизма. Он раздаёт обещания о всеобщем прощении долгов, что находит отклик у разорённых войной магических гильдий, и при этом грозится «очистить» политическую элиту, намекая на нечто вроде древнеримских проскрипций. Это уже не просто оппозиция, это подготовка к переделу власти.       А наше Сопротивление? Слепцы. Им всё равно. Дамблдор настолько поглощён своей «великой миссией» и переговорами с французами о магическом нейтралитете, что не видит, как у него под носом зреет настоящий мятеж. Иногда у меня возникает крамольная мысль: а не его ли это работа? Что, если его глобальные игры — это просто прикрытие, чтобы отвлечь всех, пока Гриндевальд расставляет здесь свои фигуры через таких людей, как Спенсер-Мун? Не удивлюсь, если в следующем своём письме я буду вынуждена доложить о нём именно в таком ключе.

      Будьте осторожны.

      Мориссетт Д.»

      Женевьева застыла, сжимая в пальцах хрустящий пергамент. Леонард Спенсер-Мун, министр Магической Британии, ведёт двойную игру с самим Гриндевальдом? Это было настолько чудовищно и невероятно, что её мозг отказывался верить.       Она ахнула, бросила записку на стол, как обжигающий уголь, и резко обернулась, почувствовав внезапный приступ клаустрофобии. Ей нужно было немедленно найти выход. Она метнулась к единственной двери в комнате, распахнула её и выскочила в тёмный коридор.       Коридор был узким и безоконным, освещённым лишь тусклыми шаровыми светильниками, плывущими под потолком. Она почти бежала, не разбирая направления, её сердце колотилось. Письмо Мориссетт Д. жгло её сознание. Этот документ был опаснее любого договора Сен-Жермена.       Наконец она увидела еще одну дверь, приоткрытую. В надежде, что это выход, или хотя бы комната с окном, она толкнула её и ввалилась внутрь.       И замерла.       Помещение было просторным, похожим на будуар или гардеробную. И оно было буквально набито зеркалами. Высокие, в резных золоченых рамах, овальные, в форме щитов, они стояли прислоненными к стенам, висели на них, создавая причудливый, сюрреалистичный лес. Но почти все они были тщательно укрыты старыми простынями, отчего комната напоминала склад призраков или лавку сумасшедшего антиквара. Белые, серые холстяные полотна скрывали отражения, создавая гнетущее, слепое пространство.       Все, кроме одного. В дальнем углу комнаты одно зеркало, такое же высокое и массивное, как и остальные, стояло открытым. Его полированная поверхность, тёмная в полумраке, казалась чёрной бездной, готовой поглотить слабый свет. И именно к этому единственному открытому зеркалу, словно магнитом, потянуло взгляд Женевьевы.       Она стояла на пороге, не в силах пошевелиться, чувствуя, как ледяная дрожь пробегает по спине. Воздух в комнате казался неподвижным и густым. Тишина стала звенящей.       И тогда в глубине темного стекла что-то шевельнулось. В зеркале стояла она. Но другая. Совесм другая, если быть точнее: волосы отливали не пепельно-русым, а незнакомым пшенично-золотым, а глаза холодно щурились, заглядывая в самые глубокие части души. Очи горели подозрительно знакомым янтарём, губы, накрашенные тёмно-бордовой помадой, изгибались в полуулыбке. А одежда… одежда напоминала нечто, что обычно носили приверженцы Гриндевальда: безупречная блуза с брошью с сапфиром на шее по центру, изящные темно-серые брюки, пальто… в общем, идеал магической, более аристократичной версии Хуго Босс.       «Пиздец», — единственное, что смогла подумать в этот момент Женевьева. — «Это не я… Этого не может быть…»       В этот момент за её спиной раздался ледяной, сладкий голос, в котором яд капля за каплей смешивался с бархатом.       — Ну, ну, ну… Какая непрошеная гостья забрела в мой будуар? И, кажется, уже успела полюбоваться на свое… отражение?       Женевьева резко обернулась, сердце ушло в пятки.       В дверном проёме, освещённая тусклым светом из коридора, стояла женщина. Высокая, с точеной, изящной фигурой, облаченная в безупречно сидящую тёмную блузку, брюки и высокие сапоги. Её каштаново-рыжеватые волосы были уложены в сложную, безупречную причёску. Над глубокими, ярко-голубыми глазами, в которых плескалось коварство и холодная ярость, изящно возвышалась маленькая ведьминская шляпка. Её тонкие пальцы в чёрных кожаных перчатках были сложены перед собой. Это была сама утонченная опасность.       — Вы, должно быть, та самая Мориссетт Д., — выдохнула Женевьева, инстинктивно сжимая кулаки. Воздух вокруг новой незнакомки буквально трещал от сдерживаемой магии.       Женщина сделала несколько тихих шагов вперед, её взгляд скользнул по грязному платью Женевьевы, по растрепанным волосам, и в её глазах вспыхнуло презрение, смешанное с любопытством.       — Мисс Мориссетт для таких… непрошеных визитеров, моя дорогая, — поправила она, и её губы тронула ядовитая, безрадостная улыбка. — И позвольте мне угадать. Вы не только вломились в мой дом, но и прочли мою личную переписку. Какие дурные манеры. Совсем как у той… австрийской беженки, что вертится вокруг Маккиннонов. Жизель Робер, не так ли?       Она знала. Конечно, она знала. Судя по всему, она вообще об очень многом знала.       — Я… Я заблудилась, — попыталась солгать Женевьева, но голос дрожал.       — Заблудилась? — Мориссетт рассмеялась коротким, сухим смехом. — Милая девочка, из таких мест, как Запретная Архивная Часть, куда тебя, судя по виду, выбросило, не «заблуждаются». Сюда попадают по воле случая… или по чьему-то мощному заклятью. Так кто же ты на самом деле? Просто несчастная жертва обстоятельств? Или… — её голос стал шёпотом, полным инсинуаций, — тот самый «ключ», о котором шепчутся в кабинетах и Гриндевальда, и Дамблдора?       «Полный пиздец.»       Она сделала ещё шаг, и теперь они стояли почти вплотную. Её голубые глаза буравили Женевьеву, пытаясь проникнуть в самую душу.       — Зеркало Ниельм не врет, детка. Оно показывает не то, что есть, а то, что может быть. Или… то, что уже было, но в другом потоке. Оно хранит все образы. И тот, что ты видишь… — она изящным жестом кивнула в сторону тёмного стекла, где всё ещё застыла её тёмная версия, — он уже где-то существует. Возможно, в тебе самой.       Женевьева почувствовала, как подкашиваются ноги. Она украла документ для Винды, провалилась в бездну, нашла компрометирующие свидетельства против министра магии, а теперь стояла перед женщиной, чей характер был острее бритвы, и смотрела на свое возможное будущее как на верную слугу того, кто разрушал ее жизнь.       — Отойдите от меня, — прошипела она, в глазах у нее помутнело от паники и ярости.       — Или что? — Мориссетт приподняла идеально очерченную бровь. — Призовешь на помощь того рыжего шестикурсника-идиота, что вечно ходит за тобой по пятам? Или, может, ту наивную наследницу Маккиннон? Они тебе не помогут. Никто не поможет. Ты одна. Как и я. Разница лишь в том, что я своё одиночество… обуздала.       Её перчатка сжала запястье Женевьевы с силой стальных тисков.       — А теперь, моя дорогая, ты расскажешь мне всё. Как ты сюда попала. Зачем. И главное… что ты собираешься делать с тем, что узнала. Поверь, — её шепот стал сладким, как сорбет с цикутой, — у меня есть способы заставить самые стойкие уста раскрыть все свои секреты. И мы начнём с того, что ты взглянешь в зеркало… ещё разок. Глубже.       — Отпустите, — голос Женевьевы стал низким и злым. Она попыталась вырваться, но пальцы в перчатках впились в её запястье как стальные когти.       — А ты куда торопишься, мушка? — Мориссетт склонила голову, её сладкий голосок ядовито стрекотал. — Мы только начали нашу беседу. Ты ведь даже не рассказала, как тебе мой будуар. Немного… зеркальный, да? Но я это исправлю.       Она потянула Женевьеву к открытому зеркалу. Та отчаянно упёрлась, пятки скользили по полу.       — Я сказала, ОТПУСТИ! — Женевьева рванулась с такой силой, что Мориссетт на мгновение потеряла равновесие, отлетев в одно из зеркал, чуть не сбив его.       Женевьева отступила на два шага назад.       — Ах, так? — глаза Мориссетт сузились, вся слащавость испарилась, осталась лишь голая злоба. — Ну тогда мы сделаем это быстрее.       Женевьева, пользуясь моментом, метнула взгляд по сторонам. Оружия нет. Магия… против такой соперницы в ближнем бою — смерть. Оставалось одно.       Она изловчилась и со всей дури пнула ногой по ближайшему зеркалу, плотно укутанному в простыню. Послышался глухой удар, а затем — оглушительный, хрустальный треск.       — ДУРА! — прошипела Мориссетт, на её лице на секунду исказилась маска ярости. Она инстинктивно повернулась к источнику шума.       Но то, что произошло дальше, не ожидал никто.       Вместо того чтобы просто разбиться, зеркало взорвалось ослепительной вспышкой молчаливого света. Из-под простыни хлынул водоворот искажённых образов, теней, обрывков чужих жизней. Воздух завихрился, завыл, срывая с других зеркал покрывала. Комната превратилась в безумный калейдоскоп.       — Что ты наделала?! — крикнула Мориссетт, но её голос утонул в нарастающем гуле.       Женевьева почувствовала, как её резко дърнуло, пол ушел из-под ног. Её закрутило, перевернуло, и через миг она с глухим «бух» врезалась во что-то холодное, мягкое и мокрое. Темнота сменилась слепящей белизной.       Она лежала по уши в сугробе, захлёбываясь морозным воздухом. Звезды над головой, знакомые крыши Лондона… Она была где-то в городе.       «Сработало…» — мысль пронеслась облегчённая, но короткая.       Она попыталась выбраться, отгребая липкий снег, как вдруг позади неё раздался лёгкий, почти невесомый звук — «хлопок».       Женевьева застыла.       Прямо за её спиной, поправляя на плече изящное пальто, стояла Мориссетт Дейдамия. На её лице не было ни ярости, ни слащавой улыбки. Лишь холодная, абсолютная уверенность и лёгкая брезгливость, будто она наступила в нечто неприятное.       Она не стала ничего говорить. Не стала угрожать. Она просто протянула руку.       И прежде чем Женевьева успела среагировать, мир снова сжался в тугой узел, вывернулся наизнанку, и они обе исчезли из заснеженной улицы, оставив позади лишь помятый сугроб.       Недолго музыка играла, — неожиданно в голове возник задумчивый тихий женский голос.       Ничего в ответ Женевьева придумать не смогла: резкая смена температур воздуха обожгла её лёгкие, голова закружилась, и она почувствовала, как Мориссетт толкает её. Она приземлилась прямо на мягкое кресло, её тело тут же обмотали колючие веревки.       Женевьева резко дернулась, оценивая вид веревок.       — Новый фетиш? — язвительно бросила она. — Без предупреждения — дурной тон.       — Экономия времени, — не обращая внимания на «пленницу», заявила Мориссетт, попутно наливая в свой бокал тёмно-янтарную жидкость. — Ты уже продемонстрировала талант к непредсказуемому вандализму. Мои зеркала стоят дороже твоей жизни.       Женевьева осторожно попробовала пошевелить руками. Но тщетно. Они сдерживали ее мертвой хваткой.       — Я не собиралась…       — Не ври. — Она резко обернулась, удерживая бокал в руке. — Ты целилась именно в него. Потому что ты паникуешь. Паникующие существа ломают вещи. Я просто ограничила твой разрушительный потенциал.       Она сделала глоток, ее голубые глаза холодно скользнули по связанной Женевьеве.       — И не трать силы. Эти шнуры пропитаны подавляющим зельем. Чем больше дергаешься, тем сильнее он впитывается в кожу. Через десять минут не сможешь пошевелить и языком. Удобно, правда? — Она сладко улыбнулась.       — Что ты хочешь? — сквозь зубы процедила Женевьева, чувствуя легкое онемение на запястьях.       — Информацию. — Она поставила бокал на стол. — Начиная с того, как ты, вонючая беглянка, умудрилась провалиться в мои личные апартаменты. Это не билет в театр, его не покупают в кассе.       — Спроси у своих зеркал. Они, кажется, знают обо мне больше, чем я сама.       Мориссетт резко схватила Женевьеву за подбородок, впиваясь острыми ногтями в кожу.       — Не умничай. Я не Дамблдор, чтобы терпеть твои шуточки. Ты — проблема. И у меня есть два варианта: решить ее или выбросить на свалку. Мой выбор зависит от твоей полезности.       Женевьева попыталась вырваться, но ничего не вышло. Онемение только нарастало с каждой её попыткой.       — Отпусти меня, — прошипела она.       Дейдамия рассмеялась сладким коротким смехом.       — Милая. Ты сейчас связана в моем личном кабинете. Твой пропуск в архивы аннулирован в ту же секунду, как ты исчезла. Твои дружки-подростки понятия не имеют, где ты. Даже твой дружок-затвоник-по-вине-старшего-брата бессилен. Не то что твоя Маккиннон! Все концы — у меня в руках. — Разжала пальцы. — О побеге забудь. Это даже не обсуждается.       Женевьева перевела взгляд на зашторенное окно, на массивную дверь. Мориссетт следила за ней с насмешливой ухмылкой.       — Усвой раз и навсегда. Пока я решаю, что с тобой делать, ты — моя собственность. Или ты будешь полезной, или станешь еще одним пятном на ковре. Понятно?       Не дождавшись ответа, она развернулась в сторону бара, где остался ее бокал с недопитой янтарной жидкостью. Женевьева закрыла глаза, вжавшись в кресло. Онемение ползло выше по рукам. Она была в ловушке. И палочка, похоже, была действительно у этой стервы.       Женевьева молчала, слушая, как Мориссетт наливает себе второй бокал. Онемение из неприятного покалывания превращалось в тяжелую, ватную слабость, поднимаясь от запястий к локтям. Шевелить пальцами стало почти невозможно.       — Чувствуешь? — Мориссет не оборачивалась. — Еще минутка, и тебе будет все равно. На мои вопросы. На свое будущее. Довольно удобное состояние, чтобы начать сотрудничать, не находишь?       — Сотрудничать… с кем? — Голос Женевьевы стал тише. Ей пришлось прилагать усилия, чтобы говорить. — Ты пишешь доносы… непонятно кому. Играешь в опасные игры с министром… Или уже против него?       Мориссетт медленно повернулась. В её глазах вспыхнул интерес, смешанный с предупреждением.       — О, смотри-ка, у мушки есть голова на плечах. — Её голос был ядовито-сладким. — Пока еще есть. Да, я играю. На всех столах сразу. Единственный способ не оказаться раздавленной в этой мясорубке.       — И я… теперь одна из твоих фигурок на доске?       Тяжесть уже давила на грудь Женевьевы.       Мориссетт сделала небрежный глоток и ухмыльнулась.       — Фигурка? Милая, ты пока что просто опрокинутая пешка. Но у тебя… потенциал. Жнец Гриндевальда в зеркале — не просто фантазия. Это возможность. И я знаю, как ею воспользоваться.       Улыбка этой женщины не сулила ничего хорошего.       Она подошла и встала перед Женевьевой, заслонив свет.       — Вот твой выбор: стать мне полезной и получить мою защиту. Или… — она провела пальцем в перчатке по ручке кресла рядом с запястьями Женевьевы, — я найду адрес Винды Розье и напишу ей, что нашла её сбежавшую собачку с украденной косточкой в зубах. Уверяю, её методы куда менее… изящны, чем мои.       А она не промах. Обо всём знает, что ли?       «Сука, заткнись!»       — Защита… от кого?       Мориссетт наклонилась так близко, что Женевьева почувствовала запах дорогого парфюма и алкоголя.       — Ото всех, глупышка. От Винды. От Гриндевальда, который все еще хочет найти свою пропажу. От Дамблдора, который видит в тебе инструмент. Даже от этого бледного бастарда Реддла. Ты думаешь, он не знает о тебе? Он знает. И ему тоже кое-что нужно.       «О-о-о, бля… ещё бы я о нём не знала…»       Она выпрямилась, глядя на то, как веки Женевьевы начинают тяжелеть.       — Подумай. Пока еще можешь.       Мориссетт отошла к столу и взяла в руки небольшой кристалл, явно предназначенный для передачи сообщений.       Женевьева попыталась сглотнуть, но горло не слушалось. Темнота начинала наплывать на края сознания. Бежать было некуда. Сопротивляться — невозможно.       Соглашайся.       «Нет».       Да.       «Ни за что».       Ну тогда умирай в муках, ради бога!       «И это мне говорит голос, заставивший меня согласиться на сделку с Виндой Розье! Теперь ещё и с этой стервеллой надо мне узами обзавестись, по-твоему?»       Голос молчал.       «Правда глаза колет? Ну и молчи.»       Женевьева с трудом раскрыла глаза и совершенно пустым и презрительным взглядом уставилась на Дейдамию, которая, оказывается, все это время разглядывала Женевьеву.       — …Ладно.       Мориссетт замерла с кристаллом в руке, вскинув бровь.       — «Ладно»? Это «да», или «я сдаюсь»?       Женевьева едва заметно кивнула, и её глаза вновь слиплись. Уголки губ Мориссетт поползли вверх в холодной, победной улыбке. Она отложила кристалл.       — Умная девочка. Теперь спи. Проснёшься уже на моей стороне.       Она щёлкнула пальцами. Темнота, с которой Женевьева уже почти не могла бороться, нахлынула с неодолимой силой, и её сознание поглотила беспросветная, зельеродная мгла. И пока она не настигла полностью, Женевьева успела с иронией подумать о том, что сторон, которые хотят заполучить её больше, чем три. И определенно больше, чем нынешние четыре.       И это уже начинало раздражать.