заново

Сезон дождей отзывается хлюпаньем под носом и подошвой. Ноги топчут окурки раннего вечера и поздней прогулки, скрипят огрызками последних сил, чтобы куда-то добраться. Иногда Джисону не хочется идти домой, поэтому внутренний навигатор водит самыми долгими путями. Не хотелось раньше, потому что там он не мог остаться один. Не можется сейчас, потому что там он останется только один. Сложно сказать, в чём заключалось его счастье. Возможно, в тех днях, когда на полке пылились дела, а они с Минхо игрались с розовыми лучами заката. Теми самыми, после которых прерывается череда настырных жарких часов, оставляя обожженные любовью и пеклом тела в спокойствии прохладного вечера. Тогда они читали книги вслух и подпевали общему плейлисту, балуясь в ролях, которые им подходили. Как часть коллекции стояли рядом на своих местах. А возможно, именно в те вечера, когда Джисон в квартире для двоих грел вчерашний ужин на одного. Их ссоры были похожи на шаровые молнии, влетающие в квартиру через приоткрытые окна – быстро, неожиданно, оставляя после себя лишь вздёрнутые кверху волосы от статического электричества. А потом плавились в пространстве спальни, словно их и не было никогда. Словно просто повод помириться. Минхо всегда шутил, что им не хватает только домика на побережье, чтобы быть похожими на героев импульсивных итальянских мелодрам. «И работы, на которых не надо продавать книги или разносить тарелки гостям», — фыркал Джисон, погружая виноград в рот парня. Сладкий, но с кислой кожицей. Быт за несколько проведённых совместных лет пожирал все разводы шумных сюжетов романтических фильмов, оставляя после только пар из чашек с бульоном, глаженное постельное бельё и запах мыла, закупаемое на несколько месяцев вперёд. Над одной из таких чашек Джисон впервые ощутил, что он давно не на том месте, которое ещё какое-то время назад гордо называл своим. Своим ли? Как будто последние пару лет ему, задремавшему в вагоне метро, подкинули в карман, а он, на самом деле, всё ещё тот же студент, робко обнимающий старшекурсника на вечеринке в честь посвящения. Минхо съехал на время, пока Джисон не соберёт свои мысли в одно оглавление, чтобы с ним было не стыдно ознакомить кого-то ещё. Взял только то самое мыло и стал кусочком экспозиции, застрявшей в его старой студии. Там, где они с Джисоном впервые поцеловались. Там, где всё ещё танцуют на кухне два влюблённых призрака, а стены заляпаны отпечатками счастья, пахнущего шампунем Хана. Водосточные трубы подсказывают, что оставлять зонт дома было отвратительной идеей. Действительно, глупо, когда дождь продолжается уже несколько дней. Как будто туча ступает по пятам Джисона, заливая разваливающуюся подошву ботинок и тёмный плащ с длинным поясом. Капюшон толстовки набрал литры воды и тонны гиблых мыслей. И только один голос ведёт под фонарями, кидающими блики в грозные капли, – Минхо всегда называл его лягушонком в больших ботинках. Под козырьком подъезда чуть суше, чем в наполненных грязной водой лужах. Наверное, потому что это козырёк подъезда Ли. Три кнопки. Гудок. Сонный голос – пароль для входа. С дождевой водой с волос на коврик у двери капают плохие мысли, впитываясь в короткий ворс. Минхо, наверное, изучал ленту тиктока, лёжа на двух подушках, как он делает это всегда. Только в груди никогда не было пусто – там отзывалось тихое сопение разместившегося поверх грудной клетки Джисона. Стоит в своей мягкой футболке, в растрёпанных чувствах и широких спортивных штанах, изучает мокрого парня с ног до головы. В искрах взгляда читается целое ничего и мелочное всё – проскальзывает беспокойство, перекрикиваемое радостью встречи и щенячьим «соскучился», а затем сменяется печальным осознанием. — Я принесу сменную одежду и полотенце, — бессовестно бросает под промокшие носки, удаляясь вглубь крошечной комнаты.

***

Один шмыг – пустяк замёрзшего носа, а вот два – трагедия простудного масштаба. Джисон мнёт в ладонях краешек чужой толстовки с такой неловкостью напакостившего, будто между ними никогда не было расстояния выдоха, а чувства не сливались в один общий ком, перекатываясь под рёбрами и по рёбрам друг друга. Будто между ними снова несколько лет разницы в возрасте и раздутый мешок опыта только одного, который не в состоянии был помочь. Большие пальцы топчут друг друга, переминаясь в тёплых серых носках. А Минхо в очередной раз подмечает, как мило косолапит Джисон, когда в чём-то сомневается. — Ты приболел? — пробная попытка проявить скопившуюся, но уже непозволительную заботу. — Замёрз, — Хан глазами впитывает наизусть выученные сколы в плитке на кухонном полу. — Омук? — рука сама сокращает расстояние, чтобы коснуться тёплого плеча, но Минхо вовремя одёргивает привыкшие к тактильному жесту пальцы. — Чай, — Джисон почти шепчет, боясь спугнуть тишину кухни и напускное спокойствие парня. — Только тот, который в прошлый раз делал. С орешками. А Ли млеет только от одного медового ласкающего взгляда, наконец подаренного ему лично. Внутри него переворачивается колючая льдинка, обжигающая холодом и разрезающая внутренности острыми углами, а затем резко тает, растекаясь по горячему любящему сердцу. По комнате разносится аромат озона, проникающего в открытое окно, и крик недосказанных обрывков фраз, которые с комом в горле оба запивают заваренным чаем. Джисон отогревается. Минхо тоже. Босые стопы отстукивают какой-то мотив под столом, натыкаясь на собственные носки на чужих ногах. Разряд тока пронзает насквозь, преодолевает капилляры и вены, поднимаясь то ли к голове, то ли прямиком к сердцу. Чай начинает горчить, шум остывающего дождя заглушается стуком крови о барабанные перепонки. На кухне больше не так спокойно и волнительно одновременно. Теперь просто волнительно. И это «волнительно» скатывается в клубочки в животе, крутит диафрагму по спирали, разгоняет лёд по кончикам пальцев, которые не отогреваются даже о кружку с кипятком, и обвивает кадык изнутри. Мысли снова взрывают черепную коробку, упрямо не собираются заглушаться счётом до десяти про себя. Даже вдруг вызубренное описание на коробке печенья, к которому никто из них так и не прикоснулся, не в силах спасти. — Слушай… Может быть, у тебя кто-то новый появился, м? — внезапная фраза заставляет Джисона вынырнуть из своих мыслей, недоумевающе разглядывая теперь парня напротив, а Ли понимает, что если бы он это не спросил, то их взгляды бы встретились на чёртовой пачке с печеньем. — Мне тебя-то много бывает, когда мне ещё кого-то выдержать? — он говорит это с такой лёгкостью, что внутри лопаются шарики. Лопаются и рассыпаются осколками по полу вместе с неловким смехом, который они оба роняют в чашки. Пар больше не обжигает лицо, позволяя склониться ещё ниже и попытаться выловить в чайной гуще какой-то знак. У Минхо смех звонкий, как будто хрусталь в ладошках, который бьётся о металлические колечки на пальцах. Воспоминания проносятся в голове с аккомпанементом звучного мурлыканья осенним вечером, громким хохотом над зимней комедией и нежным смешком на летнем поле. Режет без ножа и без крови. Ломает без молотка и треска костей. — Прости меня, — Ли замечает, как солёная влага пытается вырваться на медовые щёки парня. Но если плачет Джисон, то Минхо всегда плачет вместе с ним. — За что ты извиняешься? — он находит в себе смелость придвинуть стул и не встречает сопротивление ни на лице Хана, ни в собственных мыслях. — Иногда мне казалось, что твои мысли громче моих собственных, понимаешь? — не понимает. — Тебя было так много, что мне не хватало воздуха. А потом становилось так мало, что даже в том, что есть, мне хотелось раствориться… С каждым словом слёз в глазах Джисона копится всё больше, а стул Минхо становится всё ближе к парню. — …После работы мне не хотелось, чтобы ты меня трогал. Противно было, если ты целовал. А на следующий день я искал возможность, чтобы заставить тебя болтать без умолку. Я думал, что устал от тебя, а сейчас… — волны истерики поднимаются вместе с нежностью пальцев, которые незаметно подкрались к щекам, чтобы стереть слёзы, — …сейчас я окончательно запутался. Мне кажется, я недостаточно стараюсь, чтобы быть с тобой. С каждым словом слёз Джисона на футболку Минхо капает всё больше, а сам Минхо понимает, что это хуже стрел, пронзающих от лопаток до лёгких насквозь. Но не то, что говорит его парень, а то, как он это говорит. С каждой падающей солёной жемчужиной Ли разваливается на кусочки, боясь раскрошиться в пыль только потому, что его мальчик плачет. Он клялся грозным рыцарем в доспехах и с заточенным клинком сражать каждого, кто обидит Джисона. Но что, если Джисон в который раз обижает самого себя? — Ты думаешь, что не любишь меня? — птицы волнения бьются о железные прутья грудной клетки в страхе услышать благую истину или больную ложь. — Нет, я… — Хан поднимает глаза и тут же натыкается на самый нежный взгляд, что подарен только ему. Ошибка. Фатальный проигрыш. Забег к несуществующей цели от преследующей его гнетущей тени. Словно он всё ещё где-то на улице, под ледяным дождём, бьёт по воде луж ладонями, пока Минхо заботливо держит над ним зонтик. Всему виной этот нежный карамельный взгляд со взрывным щенячьим обожанием. Зарыться бы в него, запустить ладошки под кожу, обогнуть каждую клеточку и потонуть снова бесповоротно и безжалостно. — Лягушонок в больших ботинках, — усмехается, обдавая теплом. Белый флаг взмывает в небо, предопределяя мгновенную капитуляцию. Секунда промедления растягивается мёдом за ложкой, приклеиваясь к нёбу, пока Джисон первый сжимает расстояние до крошечного атома. Целует с таким забвением, забыв про аккуратность, про паутину депрессивных состояний, в которую успел влезть ещё при Минхо, но потонул сильнее, когда оказался без. Мягкие губы шевелятся так угловато, будто они снова в тесной коморке физкультурного зала, а сверху сыплются мечи и бабочки, щекочущие крыльями невесомость в солнечном сплетении. Солёные губы возвращают Ли в реальность только на пару секунд, а затем снова погружают в порыв чужого сладкого отчаяния и родного запаха. Хочется впитать этот момент каждым миллиметром кожи, даже если он последний. Даже если Джисон примет решение оставить его одного на этой сырой кухне без отопления, где они вместе со стен выводили плесень после предыдущих жильцов. Даже если Джисон выберет себя, Минхо тоже всегда выберет его. Но Джисон хватает за руки и связывает из пальцев узелки, и Минхо понимает, что Джисон не хочет уходить. — Уже поздно идти домой. Останешься до утра? — шепчет в уголок губ, опасаясь случайно сцеловать чужую улыбку. — Да и у меня джинсы высохнуть не успели, ничего не поделать. Хан закидывает руки на чужую шею, притягивая самого себя ближе, слушая, как внутри обоих что-то трескается. Или бьётся? В ритм пульсу. Рёбра сплетаются друг с другом, а кисти гладят так правильно, проваливаясь куда-то под мышцы. Мурашки атакуют приливами нежности, разделяя тепло квартиры и чуть влажных волос на двоих. Джисон протаскивает руки под рукава, как всегда любил это делать, чтобы ничего не мешало раствориться в Минхо. Гладит каждую мышцу и вжимает чужое тело в своё. Так, чтоб до хруста. Так, чтоб не заметить, что его ведут по привычному маршруту до станции импровизированной спальни, отгороженной от кухонного стола самодельной ширмой. Минхо проникает под толстовку, изучая подушечками пальцев энциклопедию созвездий чужих родинок. Ничего нового не появилось, кроме нежности под скинутой кофтой. Голова немного застревает в воротнике, вызывая волну тихого смеха, отпечатанного в этих стенах вместе с краской и разводами от ладоней. Хану становится жарко в районе шеи от нахлынувших поцелуев. Карамель кожи тает в сладкую кашу под каждым прикосновением губ. Минхо плавит и слизывает сахарные дорожки. Шепчет в ухо нежные непристойности и вжимается ближе, словно лишние пару миллиметров пространства разгромят их крошечную империю тепла. Бастион рушится по кирпичику, когда Ли выдыхает в ключицу, смазывая кусочек этого воздуха заботливым прикосновением кончика языка, так привычно, так важно и нужно, без этого существование разложенного дивана под сжимающимся от ощущений тела не имеет смысла. Россыпь камелий опоясывает конечности, повторяя за пальцами Минхо. Руки Джисона оказываются над его головой, разрешая разглядывать выученное за столько лет тело. Шрамик под ребром – Хан ударился об угол комода, когда бегал за упрямым котом. Багровое пятно на груди – отметка при рождении, без которой тело Джисона представить уже тяжело. Ли становится жарко – ненужный предлог. Приподнимается, чтобы стянуть футболку и задерживается на несколько секунд, чтобы обласкать взглядом изгибы и поры. Джисон всегда прячет нежность под свитерами и разгорячённость под спортивными майками. Минхо скучал и по тому, и по другому одинаково сильно. Молния освещает комнату, когда поцелуи огибают выступающие складочки кожи на животе. Проворные пальцы ныряют под резинку штанов, стаскивая их вместе с последними кандалами одиночества. Прикладывается щекой ко внутренней стороне бедра, впитывая гладкость натянутой кожи, и прикрывает глаза, пытаясь размазаться о согнутую в колене ногу, чтобы остаться так навсегда. Приподнимает немного, чтобы подарить поцелуй выпирающему колену, а у Джисона от этого нежного жеста внутренности играют в парк аттракционов. Лёгкие растягивает от глубоких вдохов. Воздух выбивает всё реже с каждым разом, когда Минхо поднимается выше. Обнажаться друг перед другом когда-то вошло в привычку – ничем не удивить. Но то, с каким восторгом Ли всегда рассматривал парня под одеждой, заставляло Джисона испытывать приливы багровости к щекам. Он знает, что даже в вечном сне не остался бы один – Минхо обязательно отправится за ним. Он бы и сам не оставил Минхо. От начала и до конца. Бельё теряется под кроватью, а скопления сплетённых чувств – над изголовьем. Во рту больше не горчит от чая без сахара. Выдохи вытесняются из груди медленно, параллельно утягивая за собой веки. Джисону не страшно – Минхо знает его тело наизусть. Приучен, как правильно, как нужно. Как нежно. Мурашки расползаются вместе с отпечатками линии жизни по спине. Хана то сковывает, то снова расслабляет, не отпуская теряться в смерти мыслей. Вдохи вытесняются из груди чуть быстрее, а держать глаза открытыми можно лишь ради одного. Чтобы видеть, как Ли разглядывает его всё с тем же обожанием, что и в первый раз, когда они оказались на этом диване, неопытно тыкая друг в друга пальцами и сталкиваясь передними зубами в поцелуе. И для того, чтобы смотреть в ответ на Минхо точно так же. Провожать взглядом его попытки беспокойства, проваливающиеся иногда под капельками удовольствия, стекающих по изогнутой шее вместе с потом. Наблюдать, как жилки на руках сокращаются, когда ладони сильнее стискивают бёдра, прижатые к его плечам. Расплываться под каждым сближением тел, то набирающим свой порог скорости, то становящимся невыносимо медленным. Проводить фейерверки под веками и распахнуть глаза в тот момент, когда Минхо снова смотрит с упоением. И понимать, что полюбил заново. — Ты мне нужен, — Ли мажет слова в изгиб плеча, зацеловывая каждую случайно вылетевшую букву. Джисон чувствует, как под собственными пальцами, оглаживающими чуть смуглую кожу, пробегает табун молний, бьющих Минхо по всему живому. — Я буду стараться для тебя, Минхо, — Хан убирает выпавшую тёмную прядку, смело загородившую ему обзор на карамельно-тёплый взгляд. — Мы будем стараться вместе, Джисон. Поцелуй в лоб – неопровержимое тому доказательство.