Господа, вы собираетесь выстрелить в цветок?

      Хонджун надеялся, что после того количества вина, что было выпито накануне, он проснется уже на том свете. Но надежды растаяли, когда сознание вернулось, звонко стуча каблуками сапог. Звук с каждым мгновением был все четче и больно отдавался в ушах. А может быть Хонджун уже в аду, где для пьяниц уготована кара в виде вечного мучительного похмелья?       Разлепить глаза удалось не сразу. Всё расплывалось и темнело, а к стуку каблуков добавился ритм собственного пульса. Не хватало ещё барабанов королевской гвардии для полного счастья. Наконец, зрение сфокусировалось на беспокойном силуэте, что мерил широкими шагами чердак. Хонджун пытался подняться, чтобы посмотреть в глаза нахалу, нарушившему его великолепный план. Он ведь надеялся, что кроме королевских псов сюда никто не сунется, а те, в свою очередь, либо выкинут тело пьяницы-бунтаря на улицу, либо порешат на месте. Голова раскалывалась, а в горле пересохло так, что ему не хватило и бочки, чтобы утолить жажду.       Ну ничего, ему недолго осталось. Будет надеяться, что на том свете сначала предложат воду, а потом уже поведут судить.       Кряхтя и пошатываясь, Хонджун всё же вылез из укрытия, которым ему служила груда непонятного хлама. А нарушитель спокойствия, погруженный глубоко в свои мысли, его даже не заметил. Ну раз такое дело, то Хонджун не мог упустить шанса и не менее нагло вторгся в чужие размышления:       – Ангел, ты пришел за мной?       От того, как испуганно вздрогнул гость, на лице Хонджуна расплылась хмельная улыбка. И что же привело сюда предводителя восстания?       – А я был уверен, что ты сбежал ещё после первой атаки, – несмотря на мгновение растерянности, стальная холодность никогда не покидало этот голос.       Беспокойство, с которым молодой человек тут вышагивал, мгновенно скрылось за привычной маской суровости. Для всех Пак Сонхва был мудрым и харизматичным лидером, собравшим таких же, как и он, студентов в тайное революционное общество и взошедшим с ними на освободительную баррикаду. Сам Хонджун, гуляка и бездельник, к революционерам относился опосредованно, ему было абсолютно плевать на всё то, что не доставляет веселье и опьянение. А в революционном подполье его привлекал только человек, способный одним своим словом заставить народ возжелать свободу и демократию так же сильно, как и он сам. Сонхва был непревзойденным оратором и настоящим глашатаем независимости.       – Кажется, я уснул ещё на этапе строительства баррикады.       Хонджун не верил в Бога, но верил в сурового и прекрасного ангела, что сейчас стоял перед ним. Ни усталость, ни копоть ожесточенных сражений не могли запятнать непревзойденную красоту его идеала. В тусклом свете раннего утра, исходившего из единственного окна, пот на его холёной смуглой коже переливался и сиял так, что молодого человека легко было принять за небесного воина. Его одеяния, немного порванные и испачканные, были под стать андрогинному существу. Кремовая блуза с пышными рукавами скрывала аристократическую худощавость. Там, где остальные носили красные кушаки, в цвет бушующей крови разъяренного народа, Сонхва затянул кожаный корсет, отделяя воздушность блузы от грубой ткани брюк. Свобода, скованная принципами и дисциплиной. Восхитительно.       Если бы Хонджуну предложили выбрать умение, то он бы, не задумываясь, стал скульптором или художником, чтобы наполнить все галереи столицы ликом этого молодого человека. Его прямой нос, изгиб щеки, разлет бровей и по-детски полные губы заслуживали быть увековеченными в каррарском мраморе. Хонджун бы жизнь положил, чтобы запечатлеть эти сильные черты со всех ракурсов. Больше всего сил он бы потратил на пронизывающий взгляд, чтобы каждый посетитель чувствовал собственную ничтожность перед ним так же четко, как чувствует её сейчас Хонджун.       – Такие, как вы, господин Ким, позорят священную революцию.       Вздернутый подбородок и явное презрение во взгляде. Их немногочисленные разговоры всегда были такими, ведь именно так подобает ангелу разговаривать с грешником. Но теперь Хонджун намерен немного изменить ход привычных вещей, раз пробудился от хмельного забвения:       – Кстати, как поживает твоя революция?       Слова попадают точно в намеченную цель. Холодная маска не задета, но в прорезях для глаз он видит осознание краха.       Им обоим недолго осталось.       – Мы остались одни, остальные баррикады повержены. Жители столицы всё ещё живут в страхе. Они не услышали наш призыв, – рассерженный шепот сорвался с пухлых губ. – Ночь, которая должна была стать освободительной, они предпочли провести в теплых постелях. И вместо…       Сонхва осекся, и Хонджун понял, что это его величественная и непробиваемая броня дала трещину. Красивые карие глаза наполнены невыносимой болью, и грешник наконец-то понимает, что может заставить ангела проронить слезу. Малодушие ранит идеалиста больнее штыка.       Хонджун не смел проронить ни слова и лишь наблюдал за тем, что помышлял лицезреть лишь в смелых фантазиях. Божество становилось обычным человеком. Может быть, его душа и не такая уж пропащая, раз именно ему дарована такая благодать?       – Вместо зари свободы, они выбрали просыпаться под солнцем тирании и лжи. Пускай спят дальше, – тон голоса изменился на более привычный. – А мы завершим начатое, несмотря на их предательство.       Сонхва развернулся и направился к двери с намерением покинуть пропахший перегаром чердак, но Хонджун не хотел отпускать его после того, что увидел. Превращение нужно завершить до конца.       – Собрался умереть? – усмешка скользнула по тонким губам. – За этих самых горожан, что, подобно мне, спят, пока вы из последних сил отстреливаетесь?       Хонджун знает, что революционер думал о нем самом и о подобных. Его высоким идеалам противны праздные и безучастные существа, променявшие высокое и светлое на низменные удовольствия. Хонджун был абсолютным антиподом Сонхва. Бродяга думал о том, чего бы раздобыть съестного на завтра, а благородный господин мечтал о великих деяниях. Пока первый утолял жажду вином и отдавался человеческим страстям, второй целомудренно опускал ресницы, противясь порокам. Их миры никогда не должны были пересечься, но забегаловка, где студенты-революционеры пили вино и говорили о великой революции, позволила им встретиться. А сейчас привычное место для громких дискуссий превратилось в баррикаду, изрешеченную пулями.       – Мы не достойны такой жертвы, — Хонджун говорил искренне, от того тихо.       Слова снова попали в цель и заставили Сонхва резко развернуться к оппоненту.       – Я собираюсь умереть за свободное завтра, – отвечал гордо.       Пронзительный взгляд и твердая осанка, всё в этом молодом человеке кричит о его несгибаемых убеждениях. Он похож на пророка, несущего в мир великое учение о свободе и равенстве и знающего, что будет предан и распят теми, кто ранее восхищался его пламенными и страстными речами.       – А как же твое завтра? – Хонджун медленно, шаг за шагом, приближался к собеседнику. – Завтра, которое ты не увидишь, потому что пули безжалостно растерзают твое прекрасное тело? М? Солдатики по приказу и цветы расстреляют, наплевав на их красоту и невинность.       – Мне нет места в завтрашнем дне, – тихая фраза слетела с губ.       Хонджун подошел совсем близко и теперь смотрел на Сонхва снизу вверх своими наглыми и покрасневшими от сна глазами.       – Эти королевские шавки будут целиться прямо в-о-о-о-т сюда, – бродяга, не стесняясь, ткнул пальцем туда, где под слоями дорогой ткани билось сердце. – Оно же ещё такое молодое, страстное. Чувствуешь, как бьется?       Он прикоснулся ладонью к груди, чтобы Сонхва почувствовал, что там под ребрами не просто орган, перекачивающий кровь, а нечто более сложное и чувствительное. То, что может трепетать от радости и сжиматься в болезненных спазмах. Хонджун не питал никаких иллюзий, но хотел, чтобы Сонхва успел это осознать прежде, чем оттолкнет грязного и бесстыдного бродягу от себя.       Но Сонхва не оттолкнул. Кажется, он действительно прислушивался к гулкому уханью, резонировавшему от чужой руки. Приняв это за хороший знак, Хонджун спросил:       – Ты позволял ему любить?       – Любить? – Сонхва произнес слово так, будто делал это впервые. – Я…       – Я сейчас не о высокой любви к народу и революции, – перебил Хонджун. – Я про настоящую любовь. Чтобы оно трепетало и заходилось в бешеном ритме. Чтобы ты, как в лихорадке, не мог найти себе места, умирал и воскресал по несколько раз в день. Оно разрывалось от ревности? Плакало от разлуки? Ты давал ему ту свободу, для которой оно создано, или постоянно руководствовался холодным рассудком? Оно хоть раз сгорало не от идеалистической страсти, а от обычной, человеческой?       Голос Хонджуна становился всё громче, а глаза лидера – печальнее. Грешник знал, о чем спрашивал, ведь чистые и светлые ангелы знают только лишь о любви к ближнему и ни капли о той любви, что способна сжигать тебя до тла и возрождать из холодного пепла. Его единственной возлюбленной была – Свобода, а любовником – Прогресс.       – Эх, ангел, почему ты жалеешь нас, отверженных, но не собственное сердце?       Молчание. Долгое и тягучее, потому что он всегда знал ответ на этот вопрос, но не мог упустить шанс задать его вот так, глядя в глубину красивых глаз. На улице тоже тихо, повстанцы, наверное, дремали по углам баррикады в ожидании финального сражения.       Наконец, молчание прервал неожиданный вопрос:       – Почему ты так меня называешь?       Голос неузнаваемо мягкий, будто к уху приложили отрез дорогой бархатной ткани. Хонджун облизнул пересохшие губы. Сонхва впервые обратился к нему на «ты». Обычно лидер соблюдал субординацию и ко всем единомышленникам обращался: «Господин Чхве», «Господин Кан», «Господин Сон». Даже к своему верному соратнику и правой руке — Юнхо — Сонхва обращался: «Господин Чон». Неожиданное панибратство приятно удивило Хонджуна.       Вот оно.       Холодная маска невозмутимости рассыпалась, давая возможность красивым чертам отзываться на чувства, терзавшие душу.       – Потому что ты – ангел, – Хонджун никогда не пытался скрыть собственного восхищения, а теперь ему уже нечего было терять. – Суровый и честный воин революции. Ты отверг богатство, которым обладал, и снизошел под своды обшарпанной забегаловки. Твои идеи искренни, а речи полны огня. За тобой идет толпа, ослепленная великолепием и безоговорочной верой. Ты – единственная религия, в которую можно так верить, потому что твои слова и действия непогрешимы. Тебе нет места среди нас, падших и грешных, тебе надо свободно парить.       Хонджун стойко выдержал паузу под прицелом темных омутов. Сонхва мог рассмеяться и называть его слова «пьяным бредом». Пускай. Хонджун не жалел о сказанном, они все скоро обратятся в прах.       Пухлые губы приоткрылись, но слова долго не решались слетать с них, будто боялись, но, в конце-концов, обрели смелость:       – Тогда почему ты не уверовал?       Хонджун действительно никогда не был участником их оживленных политических дискуссий. Он был чужим среди студентов, которые для таких, как он, были резидентами высшего света. Чужак, введенный в общество студентом-юристом и частым собутыльником – Уёном, мнением делиться не спешил, а вот пропустить стаканчик-другой – с радостью. Он чаще ухмылялся и вставлял пошлые комментарии, когда им было место, вызывая звонкий смех других членов дискуссии. Хонджун действительно не верил в эфемерную свободу и не переживал за народ. Когда всю жизнь вместо доброты и любви видишь голод и страдания, тебе нет дела до идеалов высокой морали.       – Я уверовал, но не в твою святую революцию, а в тебя. Я – грешник, и мне нет места на твоей праведной баррикаде, мне впору валяться в пыли на чердаке и ждать своей участи, гадая, кто меня убьет быстрее: ядовитый укус зеленого змия или пули гвардейцев.       – Зачем это тебе? – в глазах Сонхва читалось недоумение, он явно не мог соединить пазл из сказанных слов.       – Потому что мне тоже нет места в завтрашнем дне, если погаснет единственный луч света, что был способен добраться до дна, на котором я существую.       Хонджун сдался. Он был больше не в силах смотреть в глаза своего ангела, поэтому перевел взгляд на окно.       На улице стало ещё светлее.       У них чудовищно мало времени. Хонджун уверен, что Сонхва искал на чердаке уединение, чтобы морально подготовиться к неизбежному. Обозначить позиции и собрать скудные остатки боеприпасов – это не так сложно, как решиться дать заведомо проигрышный бой против тиранов и обманщиков.       – Они скоро будут здесь? – спросил Хонджун, не отрывая взгляда от окна.       – Нападут в семь. Во время вылазки подслушал разговор часовых.       – Какие прогнозы?       – В лучшем случае, они провозятся с нами до полудня.       – А в худшем?       – К девяти уже наши трупы будут лежать в рядок на первом этаже.       В ответ Хонджун лишь кивнул, раздумывая над тем, как распорядиться оставшимся временем. Сейчас около пяти, поэтому можно провести время с пользой и отоспаться.       – Чтобы ты сделал, зная, что на Земле у тебя осталось всего несколько часов? – вопрос заставил его снова посмотреть на собеседника.       Сонхва стоял, облокотившись на край старого деревянного стола, похожего на те, что стояли в общем зале забегаловки. За одним из таких и собирался их революционный кружок, именовавший себя «ATEEZ». В названии был какой-то глубинный смысл, но Хонджун даже не пытался его вспомнить.       – Ничего полезного, – ухмыльнулся бродяга. – Сейчас я выбираю между сном и поиском любой жидкости, способной утолить мой сушняк. А ты, ангел?       – Прошу, прекрати меня так называть, – в словах, на удивление, не было ни капли раздражения. – Я…       Сонхва умолк, наверное, не успел обдумать дальнейшие слова. Меж его черных бровей залегла задумчивая складка. Она была частым гостем на его лице, особенно в моменты безрадостных рассуждений, но сейчас она была больше похожа на то, что сопровождает обычные человеческие терзания, а не думы о великом.       Хонджун и сам не заметил, как оказался рядом с Сонхва, настолько его заворожил чужой мыслительный процесс. В результате нарвался на неведомое до сего момента пламя, стремительно разгоравшееся на дне чужих зрачков.       – Я хочу дать ему, – Сонхва приложил тонкие пальцы к груди, – Почувствовать хотя бы что-то из того, о чем ты говорил.       – Ангел… – слово коротким вздохом повисло между ними.       – Не зови меня так, я не ангел. Я – человек. Я хочу попробовать сгореть хотя бы раз.       Большие печальные глаза бегали по лицу гуляки, будто он был единственным, кто способен помочь почувствовать себя живым. Когда взгляд Сонхва упал на его обветренные губы, Хонджун воспринял этот жест как мольбу.       Он подошел вплотную и заглянул в мерцающие омуты:       – Позволь мне посвятить тебя в любовь.       Не дождавшись ответа, Хонджун обхватил лицо Сонхва ладонями и впился в пухлые губы пылким поцелуем.       Отчет мгновений до того, как он будет низвергнут из райского сада, начался машинально. Но долгие секунды тянулись друг за другом неумолимо медленно, будто специально дразнили несчастного. Глаза Хонджуна невольно расширились, когда вместо проклятия он получил ответ. Робкий, в первые мгновения, но затем всё более чувственный и страстный. Голова пошла кругом, когда тонкие пальцы пробрались в его спутанные волосы и придвинули ближе, приказывая углубить поцелуй.       Теперь Хонджун слышал, как их сердца в унисон бились о ребра, словно стремились приблизиться друг к другу. Образ невинного ангела с каждым мгновением таял всё больше, оставляя в руках грешника хрупкого и податливого человека.       Оба были объяты безумием и осознанием неотвратимого, поэтому для них не существовало мира дальше маленького и пыльного чердака. Они пылко изучали тела друг друга руками, цеплялись за каждую складку и элемент одежды. Складывалось ощущение, что произошла неожиданная смена ролей, потому что Хонджун касался нежно, словно такой вид близости был ему доселе неведом. Тем временем, Сонхва был жаден и настойчив. Его руки скользнули к плечам и спешно начали стаскивать с Хонджуна пиджак. Вещь слишком красивая для безобразного пьяницы, одолженная Уёном со словами: «Если нам суждено умереть, то нужно воспользоваться шансом и заставить зевак оплакивать утрату таких красавцев».       Хонджун не лукавил, когда назвал то, что происходило, любовью. Он сам впервые испытывал такое сильное чувство. Желание, которое с каждым мгновением все больше поглощало его разум, было ему чуждо. Он не желал одного лишь красивого тела, он трепетно надеялся проникнуть в самое сердце. Впервые все его мысли были лишь об удовольствии одного человека, коим он сам не являлся. Хонджун наивно полагал, что будет для Сонхва проводником в сладостную бездну, а получилось так, что вместе с ним возносился в чертоги блаженства.       Холодные ладони Сонхва бесстыдно юркнули в глубокий вырез рубашки Хонджуна, каждое прикосновение распаляло его всё больше. Обветренные губы скользили по мягкой коже шеи, и сквозь сладостный бред были слышны тихие стоны. Их взгляды встретились, и Хонджун четко прочитал в смоляных зрачках приказ быть смелее. Это был первый приказ, адресованный ему лично, вот как он мог ослушаться своего командира?       Хонджун аккуратно расстегнул красивые пуговицы на дорогой блузе, приветствовал каждый новый обнаженный участок губами. Чужое тело трепетало от его прикосновений. Тонкое. Холёное. Ни нужда, ни спартанские условия не смогли приуменьшить его свежесть и красоту. Даже бои с гвардейцами не оставили на бархатной коже ни одного шрама, хотя Хонджун более чем уверен, что Сонхва сражался на передовой. Тонкие пальцы пытались ослабить шнуровку корсета, но были вероломно остановлены крепкой мозолистой рукой:       – Нет, ангел мой, это мы оставим.       Одежды всё меньше, касания – откровеннее. Поцелуи, терзавшие острые ключицы, переместились на плечи и продолжили путь вдоль позвоночника. Движения глубокие и чувственные, будто у них ещё вся жизнь впереди и никто не сможет помешать. Хонджун не мог налюбоваться тем, насколько восхитительным был Сонхва в пылу разгоревшейся страсти. Мелодичные звуки слетали с его губ, подобно пламенным речам, и смешивались с ритмичным скрипом деревянного стола. Но сейчас эти «речи» были адресованы не бунтующей толпе, а самому преданному слушателю.       Хонджун все же был не окончательно потерян, раз кто-то свыше дал ему шанс побыть творцом. Сейчас он, подобно признанному художнику, касанием губ выводил на нежной коже алые цветы небывалой красоты. И, словно талантливый скульптор, с наслаждением высекал касаниями и поцелуями нового человека.       Жадного.       Страстного.       Живого.       – Хонджун, – шепот сквозь рваные вздохи. – Я сгораю.       Прежде, чем ответить, Хонджун наклонился и украл сладкий и тягучий поцелуй с раскрасневшихся губ. Он тоже был на грани и был готов перешагнуть ее:       – Давай сгорим вместе.       Вибрации экстаза разрушили хрупкие оболочки. Положение в обществе, взгляды и зависимости, ничто из этого больше не было преградой для двух алчущих душ. Все обратилось в пепел, что будет вскоре развеян ветром над крышами столицы. Этот миг был самым счастливым в никчемной жизни Хонджуна, и теперь, как будто бы, захотелось еще пожить.       Но реальность неумолимо возвращалась, и вдали послышался грозный ритм гвардейских барабанов.       Их время вышло.

***

      – Что это? – Хонджун с недоумением смотрел на мундир, который только что принес Сонхва.       – У тебя есть еще время покинуть баррикаду и остаться в живых, – что-то было новое в его стальном тоне. – У нас было десять таких, девять человек ушли еще несколько часов назад, ты тоже можешь, если поспешишь.       – А если я не хочу? – Хонджун пристально смотрел в глаза напротив, выискивая ответ на незаданный вопрос: “Почему ты меня прогоняешь?”.       – Тогда скоро получишь пулю прямо в-о-о-от сюда, – Сонхва положил ладонь ему на грудь, прямо на то место, где отчаянно билось сердце.       Снизу послышались команды Юнхо и грозные крики Минги. У них больше не осталось ни единого мгновения. Сонхва, так и не получив ответа, оставил мундир на столе и скрылся за дверью чердака.       Хонджун еще несколько минут стоял, окутанный растерянностью, и лишь когда звонкий голос предводителя призвал всех занять свои позиции, он смог скинуть оцепенение и бросился вниз, прихватив мундир.