Господа, вы собираетесь выстрелить в цветок?

      Оглушающие залпы орудий, рев командиров и вопли раненых устрашающей мелодией разносились по окрестностям. Люди короля не собирались церемониться с малолетними бунтарями и безжалостно разносили в щепки оплот их идей.       Восставшие были обречены с самого начала, потому что настоящее пламя революции создается во всеобщем согласии и гневе угнетенных. Сонхва казалось, что у них достаточно сторонников. На баррикады взошло действительно много людей, но все они погребены под градом гвардейских пуль, потому что горожане не воспылали. Они посчитали, что время свободы еще не пришло. А непокорные должны были принять свое горькое поражение с высоко поднятой головой.       Скудные запасы боеприпасов повстанцев таяли на глазах. Кто-то шел в рукопашную, воспевая святость революции, а кто-то в агонии корчился под обломками. Сонхва отдавал четкие приказы и из последних сил поднимал боевой дух товарищей, размахивая алой материей, прикрепленной к сломанному древку. Все шло по худшему сценарию, не прошло и часа, а от братства «ATEEZ» осталось всего семь человек. Они кричали бойко и надрывно, отбивая людей от стен баррикады.       Обратный отсчет до окончательного краха начался с острого гвардейского штыка, пронзившего грудь Минги. Верный страж центральной части баррикады. Он был суровым и молчаливым для посторонних, но среди своих товарищей сиял мягкой улыбкой.       Вторым смертельная пуля настигла добродушного и открытого Юнхо, что прекрасно дополнял и исправлял максимализм Сонхва, исполняя роль его правой руки. Юнхо был не менее идейным, но более человечным. Он умер как человек неравнодушный, но опоздавший со спасением Минги.       Центр баррикады остался без защитников, и гвардейцы наконец смогли прорваться на ту сторону. Они хлынули со всех сторон и начали теснить повстанцев вглубь. Сонхва громко крикнул товарищам, указав на дверь забегаловки:       – Внутрь! Быстро!       Он бежал сквозь пули и грохот. Последний крик Ёсана достиг его уже в дверном проеме. Сонхва не обернулся, только крепче стиснул зубы. Спокойный и рассудительный Ёсан должен был стать врачом, но решил спасти народ, отдав жизнь за его свободу. В сердце Сонхва уже зияли три кровоточащие раны.       Когда тяжелая дверь была заперта на засов и забаррикадирована, он оглянулся, и обжигающая боль пронзила сердце в четвертый раз. Чонхо — самый младший из них. Был не по годам рассудителен и крепок. Он не откликнулся на зов, а значит, уже был мертв.       От «ATEEZ» осталось всего три человека: сам Сонхва и перепуганные до смерти Сан и Уён. Простой работяга, желавший равенства, и дворянский отпрыск, изгнанный из семьи за свои радикальные взгляды. Сонхва помнит, как их дружба зародилась в пылу драки, вызванной хамской шуткой Хонджуна.       Хонджун.       Сонхва был уверен, что он смог проскользнуть через патрули и скрыться. Поэтому можно считать, что их осталось четверо.       Хонджун уже далеко от баррикады. Он точно сможет выжить.       Почему-то от этой мысли сердце сжалось в секундном порыве радости. А в следующее мгновение в дверь начали ломиться. Громкие удары прикладов призывали соображать быстрее, ведь отстреливаться нечем. Бросив быстрый взгляд на лестницу, Сонхва обратился к товарищам:       — За мной!       Нужно поспешить на чердак. Может, Уён и Сан смогут сбежать по крышам. Может, он сможет их спасти.       Входная дверь разлетелась на щепки, когда Сонхва только успел преодолеть четвертый пролет. Он обернулся, надеясь увидеть сзади товарищей, но они сильно отставали. Оказалось, что Уён тяжело ранен, поэтому Сан тащил его на себе.       Увидев солдат, Уён попытался оттолкнуть Сана, чтобы тот смог сбежать, но парень вместо этого укрыл друга в крепких объятиях и обратился к Сонхва с улыбкой:       — Да здравствует свобода, хён!       После той драки Уён и Сан стали неразлучны. Сонхва не раз видел, как эти двое делили скудный ужин, и теперь судьба позволила им разделить на двоих последний вздох.       Командир продолжил бежать, не оглядываясь, но сердце не обманешь. Поэтому, вслед за оглушительным грохотом выстрелов, в его сердце появились ещё две раны.       Итого - шесть.       Сонхва несколько раз больно оступался, когда взбирался по узкой лестнице на чердак. Захлопнув дверь, он даже не попытался забаррикадироваться, а лишь прильнул к ней спиной.       Было так тихо.       Даже не слышно топота солдатских сапог, видимо они решили осмотреть нижние этажи, прежде чем пуститься в погоню за беглецом. Сонхва поднял остекленевший взгляд на чердачное окно, из которого струилась заря нового дня.       Один шаг. Второй. Какая-то неведомая сила вела его к этому свету и велела подставить лицо под ласковые и теплые лучи. Он повиновался и стоял так, прислушиваясь к своему израненному, но от того ещё более живому, чем прежде, сердцу. Теперь он понимал, о чем говорил Хонджун. Какими бы высокими ни были его помыслы, ему было страшно умирать. Страшно настолько, что он чувствовал, как в ресницах застыли кристаллы слез. Оставалось всего пару мгновений до его последнего вздоха, и именно сейчас так отчаянно хотелось ощутить чужое тепло, к которому он успел пристраститься.       Теперь было особенно страшно умирать вот так, одному. Но ничего не поделаешь, ведь на лестнице уже отчетливо слышны чужие шаги. Пускай ему страшно, но он готов оставить себе каплю надежды на возможное перерождение и принять приговор судьбы.       Он готов пасть во имя свободы.       Дверь с треском сорвалась с петель, и в помещение ворвались около десятка гвардейцев. Сонхва встречал их с твердой осанкой и горделиво вздернутым подбородком. Солдаты застыли в оцепенении, потому что перед ними сейчас стоял не испуганный юнец, а ослепительный и величавый воин. Они были уверены, что увидят загнанного в угол зверя, но столкнулись с величественным львом. Каждый, кого Сонхва одаривал высокомерным и суровым взглядом, смиренно опускал глаза в пол.       Момент рассеялся с приходом сержанта.       – Ну, что, последний? – он смотрел с ядовитой усмешкой во взгляде, но получал лишь холодный отпор.       – Это их главарь, сержант Лим, – отозвался один из солдат.       – Главарь значит.       Несмотря на то, что изучающий взгляд этой особо наглой королевской шавки был ему неприятен, на лице Сонхва не дрогнул ни единый мускул.       – Ну что, мальчишка, признаешься в организации преступного и глупого мятежа против нашего Великого Короля?       – Я признаюсь лишь в том, что поднял мятеж против тирании и лжи, – стальной голос полоснул по полотну повисшего напряжения.       – Как угодно, – сержант лишь отмахнулся и надменно продолжил. – Именем Короля, я приговариваю тебя к расстрелу на месте за преступление против Его Величества и нашей страны.       Величавая непоколебимость, исходившая от Сонхва, заставила его вновь ухмыльнуться, но теперь скорее нервно, чем высокомерно. Развернувшись к гвардейцам, он скомандовал:       – Целься!       В это мгновение стальная выдержка дала слабину, и Сонхва невольно зажмурился в ожидании своего конца, но вместо выстрелов раздался возглас:       – Господа, неужели вы собираетесь выстрелить в этот прекрасный цветок?       Растерянные солдаты обернулись куда-то назад, невольно расступаясь перед помятым и сонным бродягой, бредущим мимо них с блеском в глазах и наглой ухмылкой.       – Ангел, ты снова меня разбудил.