Господа, вы собираетесь выстрелить в цветок?

      Чей-то дребезжащий и мерзкий голос вероломно ворвался в сонное сознание Хонджуна. Голова невыносимо болела, будто собиралась вот-вот разлететься на мелкие осколки по всему чердаку. Какое же ужасное похмелье его терзало. Как будто бы прошлое пробуждение было куда приятнее и легче. В голове Хонджуна пронесся вопрос: «А было ли оно вообще?».       Стук каблуков, черный мундир, барабаны, перепуганный мальчишка и…       И они с Сонхва на чердаке.       Было ли всё это картинками, которые ему показывал хмельной мозг?       Продрав глаза, он понимает, что его некогда тихий чердак кишел королевскими солдафонами.       Ну наконец-то!       Какой бы заманчивой ни была возможность остаться в живых, Хонджун был из тех, кто любил придерживаться первоначального плана, поэтому предложение Сонхва отверг сразу.       После того как лидер его оставил, он прихватил предложенный мундир, спустился вниз и стал искать счастливца, которому можно «передарить» шанс задержаться на этом свете подольше. Счастливчика намного легче найти в разгар хаоса приближавшейся смерти. И такой отыскался в кладовке забегаловки. Зареванный и перепуганный. Еще совсем мальчишка, лет четырнадцать, не больше. И что он вообще забыл на баррикаде?       – Вы кто? – заикаясь, спросил паренек.       – Твой ангел-хранитель, – ухмыльнулся Хонджун и за шкирку вытащил счастливчика из укрытия. — Теперь ты понял, что восстание — это не игра в войнушку против плохого короля?       — П-п-п-понял, — чуть ли не плача ответил малец.       — Молодец, что понял. А теперь слушай внимательно, что я сейчас скажу.       Хонджун на пальцах объяснил парнишке, более-менее безопасный вариант отступления. Откуда он был ему известен? Да, Хонджун не участвовал в дискуссиях и баталиях, но прекрасно умел запоминать всё то, что могло бы пригодиться. В вечер перед восстанием он, как обычно, проводил в обнимку с бутылкой, но не забывал ловить каждое слово, сказанное Сонхва о расположениях караульных и возможных засадах. Карту этой части столицы бродяга знал как свои пять пальцев.       Когда паренек повторил весь описанный маршрут без запинки, Хонджун повел его к черному ходу заведения, выходящему в небольшой дворик-тупик. Ну как тупик. Для взрослых и крепких мужчин щель между зданиями была глупым промахом градостроителей, но для щуплого ребенка – это был путь к спасению.       – Надень мундир и спрячь лицо за воротник, – скомандовал Хонджун. – Спину выпрями и шагай так, будто ты самый гордый солдат в стране. Понял меня?       Получив решительный кивок, он дал пацану прощальный подзатыльник и помог протиснуться через узкий зазор. Когда худая фигура в черном мундире скрылась за поворотом, он вернулся на чердак и завалился в свое укрытие за грудой хлама. Сон настиг его практически мгновенно.       И вот пришли гвардейцы, но почему-то они не спрятавшихся повстанцев ищут, а молча слушают противный лязг чьего-то голоса. Судя по самодовольному тону, командир какой-то.       – Именем Короля, я приговариваю тебя…       – Господи, какой официоз, — бурчал Хонджун, пока поднимался. – Они со всеми перед расстрелом так сюсюкались, что ли?       Он наконец распрямился и смог разглядеть, с кем солдаты соблюдали «церемониал». На его присутствие даже не обратили внимание, потому что все взгляды были прикованы к молодому человеку, стоявшему напротив окна.       Хонджун прекрасно понимал всех присутствующих, потому что невозможно было оторваться от сурового и одухотворенного лика Пак Сонхва. Грязный, истощенный и израненный, но не сломленный и величественный. Он уже не был преданным воином революции, нет. Теперь Хонджуну казалось, что он и был самой революцией. Неукротимой и завораживающей стихией, которой под силу воплотить в жизнь то, о чем они так много раз говорили в этих стенах. То, что мечтатели называют «свободой».       В такую революцию Хонджун уверовал всем сердцем и был готов вторить всем её лозунгам до срыва голоса.       – Целься! – скомандовал резко офицер.       Нет, Хонджун не мог позволить Сонхва остаться один на один с этими жалкими рабами тирании, поэтому нахально оскалился и прокричал:       – Господа, неужели вы собираетесь выстрелить в этот прекрасный цветок?       Теперь все взгляды обратились к нему, но были они скорее растерянные, чем восхищенные. То, с какой покорностью они расступались перед ним, словно воды морские перед Моисеем, его раззадорило и придало шагу больше твердости.       – Ангел, ты снова меня разбудил, – тон игривый, будто бы тут вообще никого нет, кроме них двоих. – Хорошо, что в этот раз вовремя.       Взгляд скользил по некогда нарядной блузе, что сейчас была замарана и разодрана. На участках кожи, выглядывавших через безобразные дыры, Хонджун увидел побагровевшие цветы, нарисованные его поцелуями.       Всё же это был не сон.       Пускай Сонхва и сохранял свою прежнюю невозмутимость, Хонджун бегло читал по глазам один простой вопрос «почему?». Подойдя почти вплотную к своему командиру, он шепотом ответил на не оглашённый вопрос:       – Потому что я уверовал до конца, мой ангел. А тем, кто верит в свободу, пока что нет места в завтрашнем дне.       – Ты кто такой? – рявкнул офицер.       – А я его верный последователь, господа. Можете не оглашать мне приговор, а просто пристрелите нас обоих разом.       Хонджун встал по правую руку от Сонхва и повернулся лицом к нему:       – Ты позволишь мне умереть вместе с тобой?       И случилось то, после чего Хонджун уверовал не только в революцию, но и готов был признать величие Бога. Сонхва, вечно суровый и серьезный, улыбался. Ослепительно и нежно. Он прикрыл веки в знак согласия и крепко взял Хонджуна за руку.       Грешник успел ответить ангелу такой же счастливой улыбкой, прежде чем грянул залп.       Последняя баррикада пала.       Стрелки часов на главной площади боем отмерили девять утра.