Белыми цветами

      Начало сезона у Обсидиана проходило с одним конкретным ящером под боком, имевшего просто несправедливо красивую улыбку. Шрам в уголке губ и где-то в районе разреза глаза забавно морщился, вызывая ассоциацию разве что с солнцем: беззаботным, смешным и очень-очень тёплым где-то на коже.       У Обси в воспоминаниях шуршит выцветшая сиреневая мантия, в которой он чувствовал себя настолько любопытным и могущественным, что сам мог создать солнце в мире, непохожем на этот. Тот мир был ещё более пиксельным, отчасти просматриваемым сквозь стены и полностью им покорённым.       В этом мире солнце квадратное и недосягаемое, сверкающее отблеском в чужих волосах и светящееся на коже, — на что Обсидиан правда старается не засматриваться слишком сильно, но время от времени всё равно терпит неудачу, глупо спотыкаясь о собственные ноги. Секби на это смеётся громко, и у Обси в голове умудряются споткнуться даже мысли. Смех не мелодичный, на колокольчики тоже совсем не похожий, нет, — немного хриплый по краям и на истеричные ноты срывающийся.       И это восхитительный звук.       Человечный, реальный, прямо здесь, сейчас и абсолютно к месту в природе и мире вокруг. Чистый, он бы сказал. Отпустивший обязательства и неудачи, готовый к новым целям и свершениям, пусть и всё ещё немного изнурённый, — подсказывают осколки памяти до заморозки.       Обсидиан чувствует себя храбрым, экспериментально вручая ромашку, не думая ни о каких значениях и скрытых смыслах, выдуманных для цветов. Просто проверяет, смотря на реакцию ящера. У того едва-едва розовые пятна по щекам ползут, больше красуясь где-то на шее теми же неравномерными красками, что забавно перекликаются с крошечными чешуйками на скуле. Они отражают падающий свет, привлекая любопытство императора и воспоминания где-то с закромок разума: крушение, водная планета, акваланг и самые разные рыбы, покров которых временами также бликовал на солнце.       Немного смятый цветок подносится к лицу всего на пару секунд для рассмотрения единственным не пострадавшим глазом, и этого оказывается достаточно для одной-единственной мысли в голове.       Да, белые цветы определённо подходят.       Секби, не знающий как реагировать на подарок, молчаливо и неловко пялится какое-то время, всё-таки выражая благодарность и немедленно переводя тему в другое русло. Император довольно щурит глаза в улыбке и также быстро включается в новое ответвление разговора, нисколько не смущённый чужим побегом.       Самое главное: помятая местами ромашка на крошечном стебельке аккуратно помещается куда-то в карман, скрытый клетчатой тканью.

***

      Император подкрадывается, строит столбы и говорит откровенный бред, а ящер щурит довольно веки, сверкая хитростью, подзывает, отвлекает, заговаривает и гогочет своим очаровательно визгливым смехом, когда очередной игрок попадается на придуманную на ходу ловушку с капельником.       Уже бывший, судя по всему, Дровосек бегает быстро (как раньше Обси по грязи), теряясь из виду, но обязательно возвращается, принимая во внимание, что носится он по местности не один.       Где-то в разуме мелькает радость, удовлетворение от такого времяпрепровождения, и император, заставляя себя вспоминать, как двигаются человеческие конечности (которые не всегда таковыми являлись: он в своей жизни опробовал и просто совсем другую гравитацию, и животные лапы, и даже что-то и отдалённо на конечности не похожее), пытается угнаться за хвостатым товарищем.       Где-то в собственном горле бурлит смех, а щеки уже начинают немного болеть от улыбки.

***

      Обси говорит что-то предельно безумное, а Секби только фыркает насмешливо и дальше двигается по Незеру, маневрируя в красной листве. Цвет-то красивый, но как-то странно сливается с рубцом на лице, и Тайм снова убеждается, что белый подходит всё-таки больше, контрастируя с волосами, хорошо смотрясь с голубым оттенком в глазах и скорее подчёркивая светлую кожу, нежели сливаясь с ней. Император сквозь добродушный прищур (временами просчитывающий, сколько нужно блоков, чтобы вернуть игрока на спавн с помощью капельника) наблюдает за тем, как ящер периодически заботливо оглядывается, проверяя, в порядке ли он сам.       В голове свободно гуляет мысль, что это вполне себе может сработать.       Секби вещей милых не говорит, «неудобные» темы и вовсе обходит за три километра, но как только в инвентаре появляются золотые ботинки, бывший судья ненавязчиво предлагает их Обсидиану, который в них и бегает так долго, как только может. Даже после неудачного падения на обеспокоенный взгляд второго участника их импровизированной экспедиции сверкает золотыми ботинками и довольными глазами, тёмными-тёмными, как угольки.       Мутный голубой в ответ смягчается и, не говоря ни слова о произошедшем, тянет в новое путешествие; только кончик хвоста вокруг ладони с пальцами в кольцах оборачивается.       Тайм улыбается шире под своей балаклавой и безропотно принимает правила этого общения. В конце концов, ему необязателен словесный ответ, чтобы видеть внимательный взгляд и слышать заботу в скачущем голосе.

***

      Обсидиан улыбается, как обычно полный энергии, и тянет к Секби светло-розовые, почти белые, пионы. Всё ещё немного смятые, потому что до аккуратности всё как-то времени не было, но довольно пышные и красивые (он специально выбирал). Бывший судья моргает пару раз, рефлекторно принимая подарок в руки, в то время как Обси непривычно медленным движением укладывает пару оставшихся бутонов куда-то в волосы, сплетая прядки в аккуратные завитки и узелки, в которых стебли могли бы закрепиться.       Ящер издаёт недовольный звук, который, ради сохранения расположения своего нового соседа, Тайм бы никогда не назвал писком. Однако изворотливостью тот своей не пользуется, сбежать не пытается и даже цветы в руке держит довольно бережно, так что император только удовлетворённо напевает себе что-то под нос, поправляя чужую прическу. Смеётся радостно, с тенью смущения, и убегает наносить разметку на карты.       Секби оборачивает хвост вокруг своих ног и прикрывает лепестки ладонями, дабы те не улетели от ветра.