Слабость

Андрей нормальный. Он именно олицетворение этого слова для общества, он поддается любому из стереотипов. Носить только темные цвета, широкие вещи, никаких эмоций на лице, да и вообще никогда в жизни. Тем более слезы. Нравилось ли это самому Андрею? Нет, но сделать он ничего не мог. Такой подход шел с детства, когда за пару слезинок устраивали истерики и телесные наказания, причитая «ну ты же мужчина!». И он не спорил больше. Став взрослее, эти глупые установки от родителей съехали к нему в голову, и теперь он сам лично не позволял себе так делать. Проявлять эмоции, закрывшись в ванной глубокой ночью, лишь бы никто не поймал за этим занятием, казалось безумием, но единственным выходом. Ему просто не повезло родиться эмоциональным. Ко всей эмоциональности проблем добавлял тип привязанности. Психологию, в которую ему так же было запрещено влезать, он читал время от времени. Тревожный тип привязанности — его проклятье. Он был бы рад любому, не связанному с тревогой. Будь то обычный или расслабленно-избегающий, насколько бы он не был жесток. В конце концов, для общества это было бы понятно. Но мысли о потери близких, друзей, знакомых уже доводили его до дрожащих рук, а серьёзные срывы случались чуть ли не каждый месяц. Естественно, о них знал только сам Федорович. Нельзя никому рассказывать. Андрей был в отношениях всего два раза. Оба были во времена школы, когда подростки любят поиграть в драму. Блондину нравилась идея любовных отношений, ведь это прежде всего доверие и принятие партнёра со всеми его изъянами. Может быть, именно поэтому его отношения долго не продлились. Может, потому что побоялся. Но рано или поздно — а он надеялся, что поздно — должен был влюбиться. И он влюбился. В первую очередь Федя был его другом, и уже потом чем-то большим. Их прогулки всегда выглядели сомнительно, диалоги наедине странно, а их взаимоотношения заставляли сомневаться в себе. И Андрей это делал. С очередной встречей желание открыться Феде и рассказывать о каждой секунде своей жизни все больше увеличивалось, но, что больше пугало, когда его было сложно побороть и блондин рассказывал какую-нибудь неинтересную историю из детства, Федя слишком внимательно слушал, а после комментировал каждую фразу и расспрашивал подробнее. Оттого хотелось рассказывать больше. И это было еще страшнее. Он часто задавал себе вопросы, на которые толком не мог найти ответ. Все грыз себя, ведь это так неправильно, ненормально. Так учили всю жизнь, как это можно поменять? Около месяца Андрей мучался над этим, пытаясь не показывать Феде свою излишнюю задумчивость, но он, как назло, все замечал. Их признание было не таким уж романтичным. Скорее, тревожность Андрея взяла над ним вверх, и слова сами посыпались изо рта. Что любит сильно, что никогда такого не чувствовал к другим, что это впервые с ним. Что ему безумно страшно, ведь со своими чувствами сделать ничего не может, да и не хочет, но, вроде как, нужно, и он совсем запутался. Впервые за столько лет Федорович говорил все, что лезло в голову, а голос то и дело дрожал, как и непослушные конечности. И глаза лишний раз поднимать не хотел на Федю, ведь страшно увидеть там смех, отвращение или что-то похуже. Может, он тоже не хочет видеть это, может, он полюбил образ Андрея? А может, он просто не хотел выдавать свои полные вины глаза, что вот-вот заслезятся. Но в ответ на все тревоги Игнатьев понимающе кивал и разбирал каждую мысль отдельно. Пришёл он к выводу, что никакого «правильно и неправильно» не существует, а под общество и его нормы прогибаться так вообще бессмысленно. Главное то, что чувствует Андрей, и если он правда любит, то Федя сделает все, чтобы ему было комфортно. Несколько раз он повторил, что готов ждать, если блондин сомневается, и примет любое его решение, главное во благо себе. И Федя смог его убедить. Андрей впервые чувствовал себя так хорошо. Они быстро съехались, привыкли друг к другу, и все было хорошо. Андрей предпочитал скрывать это от родителей, друзей и вообще лишних глаз, а брюнет соглашался и играл по тем же правилам. Однако проблемы на этом не закончились. Привычка скрывать «лишние» чувства уходить никуда не собиралась, и теперь блондину приходилось прятаться ещё сильнее. Тревожный тип привязанности играл на нервах, и раз в месяц происходили такие же срывы, а то и чаще. Теперь любой странный взгляд Феди был огромной трагедией, а забытое «доброе утро» ощущалось катастрофой мирового масштаба. На это сразу приходили вопросы «что я сделал не так?», и ответов было огромное множество, хоть он и никогда не знал правильный. Андрей ни разу не захотел поделиться этим с Игнатьевым. Да, они близки, да, Федя скорее всего не осудит, но... Зачем ему быть такой проблемой для старшего? А вдруг такими темпами он надоест? Не каждый сможет терпеть такое нытье на постоянный основе, вот и он не сможет и обязательно уйдет. Федорович прокручивал эти мысли все чаще, потому сильнее зажимал рот в порыве слез. Лишь бы не услышал. Андрею всегда везло. На моменты срывов Федя — как удобно — куда то уезжал либо по работе, либо помочь друзьям. Просто совпадало так, а Федоровичу то на руку, ведь теперь он мог не держать в себе истеричное состояние. Но в один день совсем не повезло. Андрей гонял одни и те же мысли уже неделю. Засыпал и просыпался с ними, думал, когда зависал в душе под горячей водой или когда грел что-то в микроволновке. Одно и тоже, что было и в прошлый раз, и в позапрошлый. Мысли повторялись снова и снова, накручивались в большой ком, который уже мог бы задавить и самого Андрея. И парень ждал, когда подвернется возможность остаться одному. Ждал, когда у Феди появятся планы, когда он уедет куда-нибудь, но все его планы были связаны с Андреем, и из дома он почти не пропадал. По сути, Федорович мог побыть один, брюнет не стал бы перечить, да и считает он это нормальным, просто... Тогда он поймет, что что-то не так. Что блондину нужна помощь. Что он слабый. Именно этого он не хотел. Сегодня они ходили в кино. Федя о чем-то шутил на ухо прямо посреди фильма, а Андрей был рад такому взаимодействию, ведь свет выключен, и никто ничего не увидит. Все было идеально, блондин даже смог чуть-чуть разгрузиться и почувствовать себя лучше. Только окончание добило совсем. Выходя из кинотеатра, Игнатьев придержал дверь для девушки и мило улыбнулся. И всё. Всего-то обычная этика, да ведь? Федорович сам себя за это ненавидел. Какая глупость, просто вежливость, кто бы так не сделал? Но его больное воображение уже рисует картинки предательства и ножа в спину, ведь он не слишком хорош. Вдруг он уже надоел Феде? Вдруг это был знак, мол, смотри, есть кто-то лучше тебя? Ведь перед ним Игнатьев дверь не открывает, хотя, по сути, Андрей ведь сам просил не подавать никакие знаки, но все же... Он сам запутался. Сейчас логика совсем не работала, и уговоры здоровой части мозга о том, что все это бред и что весь этот день прошел хорошо, просто потому что Федя его любит, совсем не работали. Срыв был близко. И он это знал. Вечер. Он сидит на середине кровати, подогнув ноги под себя. Телефон лежит где-то на тумбочке, а сам он смотрит перед собой, взгляд пропадает в пустоте. Он боится делать хоть что-то. Малейший повод. Будь то упавшая ложка, криво стоящая бутылка, странный пост или сообщение. Все приведет к одному. Ему просто нужно успокоиться. Все эти мысли неправда ведь, да? Его плод воображения, одни глупости. Он ведь сможет успокоиться сейчас. Просто нужно время и... Федя заходит в комнату, листая что-то в телефоне. Его настроение сейчас особенно поднято, чему блондин сильно завидовал. Для него-то вечер прошел хорошо, его не жрут мысли. Когда парень отрывается от экрана, сердце Андрея пропускает удар. Они смотрят на друг друга пару секунд абсолютно молча. И даже темнота в комнате не мешает разглядеть в его глазах тревогу. От него невозможно ничего скрыть. — Что-то случилось? — вдруг говорит Федя и автоматически становится «упавшей ложкой» или любой другой причиной для срыва. Для начала Федорович продолжает так же смотреть на Игнатьева, будто готовясь к ответу, но, чувствуя воду в глазах, понимает, что все попытки будут безуспешны. Он опускает голову, закрывает лицо руками. И всхлипы все же разносятся эхом по комнате. — Эй, ты чего? Игнатьев садится на кровать прямо напротив возлюбленного, смотрит на него долго, тревожно бегая глазами. Кладет руку на чужое колено, как бы обозначив свое присутствие и готовность к поддержке. Андрей хочет сквозь землю провалиться. Пропасть, исчезнуть, потеряться — все что угодно, лишь бы не быть здесь и не хлюпать носом так позорно. Прямо сейчас, еще пять минут слез, и он надоест Феде. Блондин в этом уверен. — Прости, — тихо говорит Федорович еле слышно, но уверен, что Федя слышит. Руки от лица он не убирает, лишь бы партнер не увидел его заплаканное лицо, его слезы, его слабость. — Я просто... Он определённо готовил какое-то весомое объяснение вместе с бесконечными извинениями и просьбами не бросать его. Готовил, но не смог сказать, ведь голос дрогнул, и слезы бесконтрольно полились снова. — Дюш, посмотри на меня, — так же тихо говорит Федя, все пытаясь заглянуть в чужое лицо. Федорович не отзывается. — Пожалуйста, — он берет его руки в свои и аккуратно оттаскивает от лица. Держит их так бережно, будто греет в своих ладонях. Андрей поднимает голову, заплаканные глаза и рыдать хочет сильнее, ведь сейчас он в ловушке. Не убежать, не спрятаться, не отмахнуться. Прямо сейчас ему рассмеются в лицо, скажут о том, какой Федорович все-таки нытик. Но вместо этого Федя заключает его в свои объятия. Первые несколько секунд он даже перестаёт издавать звуки, ошарашенно глядя вперед. Объятия? А как же разочарование, осуждение и смех? То есть, не в этот раз? И с плеч Андрея валится огромный груз, который он нес столько лет. Он плачет, утыкаясь в чужое плечо, желая спрятаться от всего мира, повторяющего слово «неправильно». Будто сейчас блондина впервые в жизни поняли, впервые в жизни дали знать, что он не один и не обязан все проносить сам. И, понимая это, он обнимает Федю сильнее, даже когда слезы перестают литься из глаз. Андрей впервые чувствует, что значит настоящая любовь.