отсутствие откровенной злобы мешает оборвать тонкую ниточку связи. дима идиотом на нее смотрит – не может от нее избавиться. а как потянуть навстречу – не знает.

смотрит – тихонечно в черепок сороконожкой лезет, щекоча мозг лапками. виктор, кажется, за прошедшее время просто-напросто свихнулся. что-то человеческое обронил, где-то около каменщика, в речке затерялось вместе с трупом маленького петра.

юля – зверек стреляный. юля знает прекрасно, когда бежать, срываться, когда человек напротив в глаза врет. юля думает, что знает. юля думает о том, что челка у лютой, стриженная будто в пьяном трипе, красивая.

петр бы довел игоря до издательства, держа руку над плечом, но, вроде как, не положено. да и игорь брыкаться будет. причин много, почему петр сворачивает в другую сторону, нервно снимая очки и дрогнувшей рукой потирая лицо. дурость, что его это так беспокоит – казалось бы, за время на его должности должен быть привычен к тому, насколько чужое здоровье, благосостояние и жизнь хрупки. вместо привычки просыпается неприятная, липкая тревога. вот так фокус, петр тоже жизнь игоря любит.

а бинху жарко. у бинха на плечах даже сюртука нет, а за стенами поддувает холодный диканьский дух, но все как-то бессмысленно, все сужается до расстояния вытянутой руки и гоголя под этой рукой, и бинх не дурак, чтоб упускать это мгновение. дать себе маленькую отлучку, открыть на секунду скрипящие ребра, упасть с закрытыми глазами в мимолетное доверие. и гоголь в руках как влитой, податливый. бинх хочет верить.