going down well

Это нервировало. То есть, проще было бы перечислить вещи, которые не нервируют Сайно (да и, в принципе, кого угодно) в аль-Хайтаме, но это нервировало его на особом уровне. У аль-Хайтама дома была прекрасная библиотека, Сайно прочитал уже пару десятков томов, которые даже не ожидал встретить в доме у человека с репутацией ходячего социального эксперимента: исторические романы, научная фантастика, пара-тройка антиутопий и триллеров, сборник народных сказок и даже романтика. Но даже у этой библиотеки был один большой, существенный недостаток: аль-Хайтам не сортировал в ней книги, а даже если и делал это по каким-то личным критериям, то делал он это неправильно. Дешретская литература не может быть на одной полке с легендами Мондштадта, а книги в твёрдой обложке не могут стоять рядом с книгами в мягкой, точно так же как тёмные тома должны стоять в начале каждой полки и постепенно переходить к светлым. — О? Сайно эту интонацию узнает из тысячи: за ней непременно следует какая-то колкость. Он даже не оглядывается, когда слышит за спиной шаги аль-Хайтама и задумчивое: — Кажется, в отделе матр существенно снизился уровень рабочей нагрузки, если даже у генерала Махаматры есть время на то, чтобы переставлять книги на полках в библиотеке. — Не сравнится с тем уровнем рабочей нагрузки, который ты нам создавал, будучи на посту Великого мудреца. Сайно не Кавех: он не собирается потакать желанию аль-Хайтама начать спор, поэтому звонко захлопывает книгу, что держал в руках, и оборачивается, чтобы этой же самой книгой кокетливо щёлкнуть её владельца по носу. Когда-то вместо этого к его шее приставляли копьё. — Ну я же не виноват, что у тебя в библиотеке беспорядок, — накручивая на палец бирюзовый провод от наушников, он произносит на тон тише — делает так всякий раз, когда аль-Хайтам оказывается слишком близко в его личном пространстве. — Прошу прощения? Все книги здесь расставлены в соответствии с их академической ценностью. Но правда в том, что аль-Хайтам позволит Сайно делать что угодно в своём доме, даже если это предполагает переворошить всю его библиотеку так, как душе его будет угодно: по алфавиту, размеру и цвету. Всё равно аль-Хайтам помнит все книги в его распоряжении наизусть. А рискнуть встать между Кавехом и его видением дизайна интерьера может всё равно только лишь сам аль-Хайтам. Но если библиотечный беспорядок решался простой перестановкой книг, то была ещё одна вещь, которую Сайно взять под свой контроль был не в силах. Литературные привычки секретаря конфликтовали с некоторыми его… бытовыми привычками. Точнее, для самого аль-Хайтама конфликта не было, его, как и в целом в своей жизни, всё устраивало, — конфликт был у Сайно, когда он находил аль-Хайтама читающим или его книги оставленными в самых неожиданных местах и ситуациях. То, что аль-Хайтам читает всегда и везде, в общем-то, для Сайно не было новостью: он понял это ещё тогда, когда аль-Хайтам сидел уткнувшись в свою книжку, пока их импровизированный отряд мстителей в Аару обсуждал планы на следующий день. А потом за столом, когда они ужинали. И за завтраком. И в засаде. И в заброшенном госпитале. Сайно тоже любил читать ничуть не меньше — что угодно, что не было очередным ночным отчётом или заподозренной в нарушении научной работой, — просто отношение к книгам и самому процессу чтения у него было иное. Он не знает, откуда, потому что Сайрус никогда не был с ним строг в плане того, какие книги он читает, где и сколько. Возможно, это что-то, чему его приучили в Храме молчания, что у него отложилось в уме на подсознательном уровне, но стёрлось из памяти после ритуала вживления осколков силы Германубиса. Но он всегда был твёрдо уверен: любая книга и то знание, которое в ней содержится, — это бесценный клад, который нужно беречь и охранять, поэтому процесс чтения должен быть осознанным и подготовленным, и поддерживать их нужно в бережном порядке, поэтому после прочтения каждую книгу нужно незамедлительно возвратить на своё место. Поэтому наблюдать за тем, как аль-Хайтам читает, держа книгу над миской супа, или параллельно за бокалом вина, вызывало у Сайно как минимум небольшой когнитивный диссонанс и в крайней степени желание подвесить его за плащ на ветке Великого дерева. — Как это вообще может быть удобным? — спрашивает он однажды, остановившись в проёме спальни. Взгляд аль-Хайтама отрывается от книги лишь на мгновение, но уголок губ приподнимается в его подобии улыбки: судя по позе, озадаченному лицу и забавному наклону головы, подпирает стену и изучает его Сайно уже долго. Он даже не догадывается, каким сам зачастую бывает занимательным объектом для наблюдений. И милым. Но раскрывать ему эту тайну аль-Хайтам не торопится. — Я понимаю, что мы как общество вольны выбирать любые позы для того, чтобы предаваться объятиям Морфея, и, возможно, кто-то предпочитает спать сидя за своим рабочим столом, но не до такой ведь степени дискриминировать людей, которые выбирают спать лёжа в своей кровати. Сайно хочется в него что-нибудь бросить. Поэтому он решает бросить на кровать себя, с разбега приземляясь на этот нудящий мешок с костями, в процессе решая, что его попытки сохранить невозмутимое лицо и не кряхтеть — достаточная награда. Он ловко устраивается на широкой груди и заглядывает в книгу, сразу же морщась из-за размера шрифта. — Я говорил о том, как ты читаешь лёжа. Ещё и такой мелкий шрифт с таким плохим освещением, — он переводит взгляд на настольную лампу, — под этим углом до тебя свет практически не долетает. А потом глаза болят, оттого что щуришься сильно, — он добавляет, убирая сухую серую чёлку с бледного лба. — Если ты желаешь с кем-то обсудить законы физики, то тебе в комнату на другом конце коридора. Только жаль, что её обыватель сейчас всё равно отсутствует. Тихий вздох. Сайно шуршит простынями, пока перебирается из полуобъятий на успевшую уже стать своей половину кровати, и отворачивается. — Я желаю, чтобы ты иногда слушал советы окружающих вместо того, чтобы только рассказывать другим, как им нужно жить. Спокойной ночи. «Звучишь как Кавех» ожидает он в ответ, но ответа не следует. Следует лишь щелчок переключателя на настольной лампе и тихий скрип кровати, прежде чем он чувствует, как к спине прижимается широкая грудь и носом зарываются во влажные вымытые волосы — аль-Хайтам не может сдержать порыв вдохнуть поглубже. Поцелуй в макушку — лёгкое касание губ, — и Сайно всё же слабо улыбается, думая, что иногда аль-Хайтам не так уж плох и безнадёжен. Иногда отвратительно безнадёжны могут быть они оба. Как банально бы это ни звучало, но впервые друг рядом с другом голову они потеряли из-за алкоголя. Точнее, из-за алкоголя они в очередной раз повздорили, ещё тогда в Аару, дома у деревенского старосты, когда группа решила немного отпраздновать успешное завершение миссии. Из-за этого Кандакия выставила их ночевать отдельно ото всех, в гостевой комнате в пристройке, где «отличная звукоизоляция, поэтому вы можете препираться и горланить здесь, сколько душе угодно, и не мешать другим». Кто ж знал, что горланить в итоге будет Сайно, выгибая спину под аль-Хайтамом, вскоре после того, как высказал ему всё, что он думает о его беспечности и как заставляет других, — но не самого Сайно, конечно, — волноваться. Потому что у него под алкоголем развязывается язык, а у аль-Хайтама срывает тормоза, которые удерживают его желание наброситься на Сайно в любое другое время. — Если вам кажется, что аль-Хайтам на самом деле не вспыльчив или что он логичен, как машина, значит, вы его ещё просто недостаточно знаете, — сказал как-то Кавех за общим столом в его отсутствие, и Сайно тогда едва не подавился вином из своего бокала, внаглую отобранного у него тем же самым объектом обсуждения. Потому что о, Сайно знал. У него до сих пор иногда челюсть побаливает из-за того, как аль-Хайтам мог схватить её во время поцелуя — изнеженный учёный. Поэтому в этот раз он тоже скажет, что потерял самообладание и бдительность из-за алкоголя — причина, почему он пьёт преимущественно в компании аль-Хайтама, да-да, — вовсе не из-за того, как большие сильные руки поднимают его за бёдра и бесцеремонно усаживают на стол. Один из бокалов оказывается опрокинутым прямо на лежащую рядом книгу, заливая вином страницы, поверхность стола и пол. Часть содержимого попадает и на Сайно, отчего он шипит и впивается в аль-Хайтама взглядом и ногтями. — Можно поаккуратнее? Посмотри, что ты сделал с книгой, — он выпутывается из капкана цепких рук и тянется к потерпевшему изданию из Дома Даэны. — Нужно убрать её и высушить, и как теперь вывести эти пя– — Не имеет значения. Забудь о книге. Аль-Хайтам рывком притягивает Сайно под коленями к краю стола слишком убедительно, чтобы тот не послушался. И упивается: жаром, исходящим от его лица, когда целует сухие винные губы, и осязаемым чувством, как заходится в лихорадке стрелка его морального компаса. Сайно вспоминается, как аль-Хайтам делал это ещё в то время, когда заседал в кабинете Великого мудреца. Как Сайно приносил ему отчёты и кофе на двоих, иногда с ликёром, иногда — по бокалу вина в окончании рабочего дня. Как сидел у него на столе, нога на ногу, с бокалом в одной руке и отчётом — в другой, как аль-Хайтам точно так же нетерпеливо дёргал его к краю стола, пока всё, что Сайно мог в ответ, — это густо краснеть и пьяно хлопать белыми ресницами, шепча: — Держите себя в руках, Великий мудрец. Словно Сайно был не вторым по званию и важности человеком в Академии, а его личной секретаршей (забавно, правда?), прямо как в тех лёгких романах с полок книжных магазинов Иназумы, что попадали ему в руки пару раз. И хуже было только то, что Сайно это нравилось. Сайно, быть может, и был секретаршей, но на коленях перед ним всё равно стоял аль-Хайтам. За пределами этого кабинета ни одно слово от аль-Хайтама не имело для него значения, будь то приказ или запрет, и тот прекрасно был об этом осведомлён, даже не пытаясь предпринимать заведомо тщетных попыток вмешиваться в работу матр. Но о том, что происходило внутри стен этого кабинета, когда Сайно входил туда, защёлкнув замок, не нужно было знать никому, даже богам Селестии. — У тебя остались следы от вина, стой, — скажет Сайно чуть позже уже в постели, в попытках смоченным в слюне большим пальцем оттереть красные разводы с кожи на шее и за ушами. А ещё позже они обнаружат между страницами этой книги не только следы пролитого вина, но и отпечатки собственных ладоней, перепачканных в винный цвет. А аль-Хайтам скажет, что это его призовой экземпляр, пока Сайно будет судорожно листать несчастную надруганную книгу, насупившись и сгорая от стыда. Привычку вставать рано в Сайно воспитала пустыня: преодолевать большие расстояния проще и быстрее до того, как палящее солнце поднимется над песками и раскалит их до состояния жидкого золота. Поэтому так вышло, что даже на работу, до которой ему добираться пятнадцать минут, он поднимался за полтора-два часа до выхода из дома — и пускай общий дом аль-Хайтама и Кавеха, который Сайно завёл обыкновение обживать на то время, пока последний отсутствует в экспедициях, был на семь минут ближе к Академии, чем его собственный. Логично будет предположить, что Сайно всегда просыпается раньше одного конкретного секретаря, но аль-Хайтам зашёл ещё дальше, чем просто просыпаться на пару часов позже, за полчаса до выхода из дома (из которых пятнадцать минут он тратит на кофе): на выходных заставить его подняться с кровати раньше двух часов дня иногда было практически невозможно. — Аль-Хайта-а-ам, — тянет Сайно обречённо, безрезультатно пытаясь растрясти этот безжизненный мешок лени и занудства, потому что он закончил расставлять всю посуду на кухне по цвету и ему стало скучно. Аль-Хайтам улыбается в своём полусне, когда Сайно сокрушённо падает на него сверху, сдувая с лица длинную чёлку. — Ну сколько можно спать… Людям даже не нужно спать так много. Он слышит обиду в его голосе и открывает один глаз, только чтобы увидеть, как Сайно хмурится и дуется, пока продолжает пихать его в плечо. — Для человека твоего темперамента ты иногда чрезмерно неугомонный, тебе говорили об этом? Хрипловатый утренний голос всякий раз посылает заряд электричества вниз по позвоночнику, и Сайно решает, что можно бы попробовать и парочку других методов. — Нет, ты первый, — и закрепляет свой ответ убедительным укусом в ухо, которое, он уже давно выучил, было самой уязвимой точкой в теле аль-Хайтама (после его сердца, конечно, когда Сайно делал такие вещи, как сейчас. Когда Сайно делал что угодно, на самом деле). — Просто я, в отличие от некоторых, чуть более продуктивный. Он чувствует за собой небольшую победу, когда аль-Хайтам всё же разворачивается к нему лицом и смотрит прямо: — И чему же служит твоя продуктивность? Сайно пользуется этим моментом, чтобы укусить его теперь уже в нос. — Я не пытаюсь завести с тобой дискурс, — «я пытаюсь завести тебя» очень просится сорваться с языка, но в то же время ему не хочется раскрывать перед аль-Хайтамом все свои карты, — Я хочу, чтобы ты немного времени уделил мне. А ещё завтрак остывает. Аль-Хайтам любил дискурс. И любил его заводить при каждом удобном случае, даже сам того не осознавая, потому что люди очень легко подвержены провокациям (и потому что он знал Кавеха по ощущениям уже больше лет, чем мог сосчитать). Но он абсолютно не мог отрицать, что то, как искусно Сайно исхитрялся пресекать его провокации и в то же время провоцировать его самого, было невообразимо привлекательным. Поэтому когда на кухне его встречают словами «За стол с книгой? Серьёзно, опять?», аль-Хайтам не выдерживает и вжимает Сайно в холодильник, запечатывая поцелуем любые последующие претензии. Сайно не ревновал его к книгам — аль-Хайтам был достаточно умён, чтобы это понимать. Он видел в этой ситуации проблему другого калибра, которую сам Сайно осознать был не в силах и будет всячески если не отрицать, то огибать её обсуждение, в чём он, как аль-Хайтам уже убедился, был очень хорош. Сайно родился в культе, подвергся ряду экспериментов и испытаний в культе и был выращен и воспитан пусть и временным, но участником этого культа. И как бы Сайно ни старался делать вид, что он обычный человек, который точно так же, как и все, ходит по этой земле, он использует по отношению к самому себе слово сосуд, отказывается обсуждать любое упоминание его родителей и ни разу не назвал отцом человека, который его вырастил. Аль-Хайтам не хочет играть в психолога для любимого человека, поэтому меньшее, что он может сделать для Сайно, — это попридержать свой излюбленный поведенческий анализ и избавить его от попыток показать, как жизнь могла бы стать проще и лучше. К тому же Сайно был невообразимо упрямым и во многом непреклонным перед своими принципами, поэтому чтобы заставить его изменить своё мнение, если он в чём-то уверен, нужен был достаточно весомый аргумент и ряд солидных доказательств в довесок. Ну, или наглядный пример. Поэтому аль-Хайтам не то чтобы целенаправленно пытался действовать Сайно на нервы, — ему не было бы сложно не брать книгу за стол или не читать перед сном, — скорее… он рассматривал это как профилактику от миссионерских наклонностей и фанатичных привычек, которыми грешил его дорогой генерал, — аль-Хайтам улыбается, думая, что Сайно бы это понравилось. И как бы Кавех ни порицал такой метод, говоря, что так аль-Хайтам просто истязает чужое терпение, этот метод начал-таки раскалывать лёд. Ну, по крайней мере, один из сотни ледников, которыми Сайно скрепил своё мировоззрение. Точнее, которыми ему с лёгкой руки помогли это сделать. То, что аль-Хайтам не обладал способностью злиться, было глубоким заблуждением, просто злиться и выходить из себя — два различных понятия, и пока первое было физиологическим процессом, заложенным в человеческой психике, второе было поведенческим паттерном, который он мог взять под контроль. И о, последние пару месяцев аль-Хайтам был действительно зол. Но не злость его была тем, в чём нуждался Сайно сейчас. Ни злость, ни сожаление, ни советы, ни анализ — с последним он прекрасно справляется и сам, аль-Хайтам заметил, когда подолгу всматривается в ночной горизонт, пока сухой ветер, что дует с противоположной стороны стены Самиэля, развевает его длинные волосы, отражающие лунный свет. Волосы, служащие единственным внешним доказательством того, что он владелец той силы, которая никогда не должна была достаться человеку с самого начала. Он может пребывать в своих мыслях до тех пор, пока аль-Хайтам не выйдет к нему на балкон и не оставит поцелуй на макушке со словами: — Ты так громко думаешь, что даже меня разбудил, можешь себе представить? И искренний тихий смешок, пока на губах расцветает грустная улыбка, — это единственное необходимое аль-Хайтаму доказательство того, что Сайно — самый бесценный человек во всём Тейвате. Если Сайно читал или работал с документами, он всегда делал это в очках. Аль-Хайтам впервые узнал об этом довольно давно, когда работа привела его во второе самое страшное место в Академии с точки зрения студентов после его собственного кабинета — нет, не секретаря, а Великого мудреца. Аль-Хайтам опустит детали того, как он добрых полторы минуты бестолково пялился на Сайно, пока тот ждал его ответа, вопросительно вскинув брови, факт остаётся фактом: круглые очки в тонкой металлической оправе выглядят на генерале Махаматре невообразимо привлекательно. А с тех пор как обладатель круглых очков стал регулярно бывать в его доме, аль-Хайтам серьёзно задумался над тем, что пора сходить проверить сердце. Особенно когда обладатель очков засыпает на диване в его гостиной, укутанный в плед, с книгой в руках, — аль-Хайтам решает, что стоит, может, проверить ещё и зрение. «Праздность — мать всех пороков» отдалённо проносится у него в голове торжественно-серьёзным голосом Сайно, и он не может сдержать усмешки. Если быть точнее, то книга частично покоится на полу, пока рука Сайно зажата между страницами, — что делает ситуацию ещё более комичной, потому что увидь он себя со стороны, то сошёл бы с ума. Аль-Хайтам подходит ближе, чтобы как можно осторожнее поднять книгу и положить её на место — в верхний ящик стола, куда Сайно всегда кладёт её, закончив чтение, но не закончив книгу. Он не просыпается, невзирая на чуткий сон, а ещё он никогда не позволяет усталости одержать верх над его сознанием, пока не сделает все необходимые дела перед сном, поэтому аль-Хайтам задаётся вопросом: может ли сегодняшнее событие быть вызвано тем, что Сайно наконец стал чувствовать себя достаточно безопасно в его доме? Как бы то ни было, если он продолжит сидеть и разглядывать спящего человека перед ним ещё чуть дольше, это уже будет расцениваться как нездоровое поведение, поэтому аль-Хайтам таким же осторожным движением снимает очки с переносицы, кладёт их в чехол на столе, а следом поднимает самого Сайно на руки вместе с пледом. По дороге в спальню Аль-Хайтам чувствует, как он ворочается, и слышит, как тихо бормочет в полудрёме: — Хайтам?.. Ты чего? Я же тяжёлый… — Что ж, чем тяжелее сокровище, тем оно ценнее, — говорит он, рассчитывая на то, что в полудрёме Сайно ничего не разберёт или забудет наутро, но то, как его щёки вспыхивают красным и он пытается спрятать лицо, уткнувшись в чужое плечо, сигнализирует ему, что первый вариант точно отпадает. Если бы Сайно мог, он бы его ударил. — Дурак. Какой же ты дурак.