Дорога в дивный сад

— Извини, что ты сказал? — Фёдор поднял голову, изображая недоумённый вид. Это была очевидная игра, Йохан был бы идиотом, если бы этого не понял. Однако сил на то, чтобы противостоять русскому, у него не нашлось. Поэтому он, непроизвольно понизив голос до полушёпота, повторил: — Я не говорил, что не согласен.э — Это я услышал. Ты понимаешь, что ты сказал? — русский прожигал его взглядом, словно хотел залезть к нему под кожу, разглядеть кости, изучить каждую клеточку. — Осознаёшь все последствия? — Я прекрасно понимаю, что за эти несколько слов меня можно расстрелять, — Йохан передёрнул плечами. — Но разве не их ты хотел услышать? — Не беспокойся о том, чего я хочу, — Фёдор задумчиво потер виски, и тон его смягчился. — А ты сильнее, чем кажешься. Не совсем ещё пропащий. — Ну, спасибо. Комплимент вышел сомнительным, в шаге от оскорбления, но как же он согревал. Йохану, которому после поступления на службу приходилось ломать себя через колено, чтобы не выделяться, сидеть тихо и не проявлять характер, было приятно осознавать, что не совсем ещё всё потеряно. В этот момент он не помнил ни об обещании сестре, ни о нависшей теперь над ними опасности, ни о полном провале любой диверсии, которую они устроят. Имело место лишь доброе отношение Фёдора и блеск в его глазах. — Доброй ночи, — пожлал русский, уходя из кабинета спустя час. Теперь он явно стал благосклоннее, и это не могло не радовать. Йохан закрыл кабинет и ушел к себе, опустив взгляд в пол. Теперь его слова казались ему опрометчивыми, опасными, бесполезными. Слишком маленьким человеком он был, чтобы сделать хоть что-то. Тут ему вспомнились слова русского: «…Действительно, зачем что-то делать, если это не принесёт никакого результата. Лучше молчать. Лучше сидеть, сложив руки, понимать, что мир катится не туда, бояться всего и ничего, ничего не делать…» Ведь он прав! Ведь всегда всё так или иначе начинается с малого, и этим малым должен кто-то стать. Поэтому Йохан гордо поднял голову, расправил плечи и зашагал куда бодрее, пусть и ужасно устал за день. Ночью он спал плохо. Возбуждение, накрывшее его после разговора с русским, будоражило кровь, а комната казалась слишком маленькой, слишком душной, слишком тесной. Даже распахнутое настежь окно не помогло. Только ближе к расчету Йохан смог задремать ненадолго. Утром Лораса Йохан уже не застал. Занявшись привычной бумажной волокитой, он как мог оттягивал момент поездки в лагерь. Недосып только усугублял нежелание ехать в это место. И дальше откладывать эту поездку не представлялось возможным — отчет о забеременевших пленницах и родившихся младенцах должен лечь на стол к херре уже завтра, а его еще стоит оформить. На служебном автомобиле Йохан добрался до лагеря. На висельнице на главной площади уже не первый день висели несколько повешенных, и он постарался пройти мимо них как можно скорее. В здании администрации на него косились, однако он пытался не обращать внимания на взгляды. Сегодня он здесь не для того, чтобы просто отсидеться вдалеке от всех. — Циммерман, какими судьбами? — поинтересовался один из надзирателей. — Дела служебные, — ответил Йохан, стараясь не ежиться. — Необходимо собрать данные для отчета. Не подскажете, есть ли свободное помещение? Свободного помещения не нашлось, так что всех ответственных за женское крыло пришлось принимать в кабинете, в котором и двое человек едва могли разминуться. Лагерные подчинённые херра Гетте отличались ответственным отношением к работе, и журналы были заполнены со всем старанием. Йохан выслушал замечания, которые пообещал передать Лорасу, записал пару предложений и с чистой совестью отправился обратно в поместье. Отчет лег на стол к херре Вайцзекер ровно в срок. Она и взглядом не удостоила Йохана, только кивнула в сторону двери. Йохан, в свою очередь, не горел желанием больше, чем необходимо, находиться в поле зрения госпожи и покинул кабинет быстрым шагом. И только когда за ним закрылась дверь спальни, когда ключ в замке был дважды провернут, а китель отправился на спинку стула, он ощутил такую волну усталости, разбитости и подавленности, которую словами невозможно описать. Трупы на виселице, измученные заключённые, женщины, которые потеряли всякую надежду на светлое будущее — для Йохана подобное зрелище было невыносимо. В каждом лице он видел лицо Элизабет, видел возможное её будущее, если правда вскроется, а теперь и исход их с русским затеей. «Никакой затеи пока что нет», — попытался он себя успокоить, но безуспешно. То, что Фёдор не поделился своими планами, не значит, что у него их нет. Возможно, он всё ещё проверяет Йохана. Возможно, поджидает подходящего момента и может, хочет доработать план и представить его во всей красе. Он слишком загадочный человек, чтобы сказать наверняка. «А что сказала бы Лиз?!» — пронеслась в голове здравая и очень тревожная мысль. Ведь именно об этом она его просила недавно — не ввязываться ни в какие авантюры. Он пообещал ей, но не прошло и недели, как свое обещание нарушил. И ведь обещал, обещал, обещал... Зато отец одобрил бы такое. Герман Шварц сам называл себя русофилом, выступал против нового вектора развития Германии и, дабы не навлечь на семью беду в 1935 году, застрелился в рабочем кабинете, перед этим уничтожив всю личную переписку, дневники и компрометирующую документацию. Йохан безумно любил отца, безмерно уважал и не мог простить, так как мать не пережила такого потрясения и вскоре умерла от пневмонии, подхваченной по стечению обстоятельств. Незадолго до своей смерти он обронил как-то в разговоре с сыном: «Молчание — дозволение. Бездействие — соучастие». Слова эти Йохан помнил всегда, хотя были моменты, когда он хотел бы никогда их не слышать, не осознавать в той мере, в которой осознал в свои семнадцать лет. Может, совесть тогда грызла бы его не так жестоко. После того, как их с русским связала общая тайна, тот стал более разговорчивым. Как оказалось, с переводами он мог справляться довольно быстро, и, если Лораса в кабинете не было, он задерживался, чтобы просто поговорить. Впрочем, все разговоры сводились к плану возможной диверсии. Однако четкого его видения у Федора не было, и Йохан в глубине души был этому рад. Он всё ещё не решил, на что он готов пойти, и радовался любой отсрочке. — Скоро в поместье состоится свадьба, — сообщил ему Федор в один из вечеров. Он к этому моменту уже закончил с документами и пододвинул к Йохану стопку исписанных листов. Тот только взялся за них, чтобы расправиться с работой как можно быстрее и попробовать вывести русского на непринужденный разговор, но замер, глупо хлопая глазами. — О, так ты не знаешь?! — развеселился Федор. — А я-то думал, что этот твой Лорас в курсе! — Он-то может и в курсе, но в последнее время я его редко вижу, чтобы успевать собирать сплетни. Он всё ещё не ответил на несколько важных писем, да и... — Йохан осекся, махнул рукой и невольно подался вперёд. — А чья свадьба? — Ягер женится на служанке. Он приходил к Вайцзеккер, пытались придумать, как это оформить по закону. А Борис в этот момент находился в приёмной — всё слышал, — Федор улыбнулся. — Удачно вышло. — Ягер? Неужели на Эори! — Йохан ощутил прокатившуюся по телу дрожь. — Бедная девочка... Федор склонил голову на бок. В чёрных глазах заплясали черти, и у Йохана ёкнуло сердце. Русский перешёл на глубокий полушёпот, и пришлось податься вперёд, чтобы не пропустить ни слова. — Мы можем избавить её от такой участи. Свадьба — чем не повод немного пошуметь? Подсыпать отравы в еду труда не составит, а где её добыть — дело десятое. Главное — невесту предупредить, чтобы воздержалась от угощения. — Но это как-то… Йохан замялся. Он вспомнил лагерь, вспомнил узниками, вспомнил, каким увидел Федора в их первую встречу. И всё это делали люди вроде Клауса Ягера, херры Вайцзеккера, херра Гетте. Они творят зло, не задумываясь, а слождаются или относятся как к должному. Они бы пошли на подобный шаг без зазрений совести. «...Молчание — дозволение...» Ягер загубит Эори, или сам убьёт, или доведёт до самоубийства. А девочку жалко. Она совсем ещё ребёнок, на её долю и так многого выпало. Федор молчал. Он не стал озвучивать то, что и так было у Йохана в голове. Он просто смотрел ему в глаза, пристально, прямо, открыто, с вызовом, жестоким любопытством и совсем немного с надеждой. «...Бездействие — соучастие...» — Чем я смогу помочь? — Ты хорошо знаком с поместьем, — Фёдор весь как-то просиял. — Сможешь нарисовать подобный план? Нужно проработать несколько путей отхода в город, а меня далеко не во все закутки пускают. — Не могу сказать, что хорошо знаю поместье, — Йохан потёр подбородок. — Но я могу этим заняться. — Я и не сомневаюсь, — русский усмехнулся. — Только будь аккуратен. Последнее напоминание явно было лишним. Аккуратность текла у Йохана в крови, как и осторожность, и осмотрительность. Сперва он ещё раз прошёлся по поместью, оглядев его взглядом постороннего. Потом пригляделся, отмечая не самые приметные переходы между комнатами и помещения, на которые раньше и вовсе внимания не обращал. Наконец он обошёл поместье снаружи, подсчитал все двери, определил, к каким можно подобраться. Всё это заняло у него довольно много времени, так как выкроить лишние полчаса на сон не всегда удавалось, не то чтобы на бесцельные блуждания, за которые его можно и к стене приставить. В период, пока план рисовался, Йохан виделся с Фёдором дважды. В оба раза русский довольно осторожно осведомлялся, как идут прогулки, на что получал ответ, что ничего ещё не готово. Но на третий раз он и вопрос задать не успел. Стоило Лорасу скрыться за дверью кабинета, а шагам его затихнуть в коридоре, как Йохан запер дверь на ключ и извлек из стопки бумаг, в массе своей являющихся испорченными экземплярами бланков и отчётов, сложенный вдвое довольно подробный план поместья. Азложив его на столе, он принялся объяснять жадно слушающему его русскому, что и где изображено. — Прекрасная работа! — дослушав, похвалил его Фёдор. Слова его были вполне искренними. Йохан почувствовал, что заливается румянцем, и скромно заметил: — Я мог справиться и быстрее… — Мог, — согласился Фёдор. — И всё же спасибо тебе большое. Йохан в ответ лишь улыбнулся. Ощущать себя полезным, действительно нужным, а не винтиком в жестокой системе, было очень приятно. В добавок, похвала исходила от Фёдора, от чего была вдвойне приятнее. — Привлекательнее всего выглядит выход через кухню, — Фёдор нашёл на столе карандаш и принялся наносить на план едва заметные метки. Йохан просто наблюдал за ним, за тонкими пальцами, сжимающими древко карандаша как последнюю соломинку, за шевелящимися губами, проговаривающими наметки плана, за отросшими за пару месяцев поместья волосами, которые падали русскому на лицо и закрывали обзор. Русский притягивал взгляд, да и, что уж тут скрывать, казался Йохану довольно привлекательным. В мозгу у Йохана в этот момент словно перегорел какой-то проводок, угрожая коротким замыканием. С каких это пор он стал считать других мужчин привлекательными? Едва ли общество херра Гетте так на нём сказалось? Ведь это не болезнь какая-то, чтобы ей заразиться! — О чём задумался? Фёдор застал его врасплох. Йохан вздрогнул, замотал головой и чуть не облился чаем, стоящим у него под локтем. От греха подальше он отставил его на зону вне его досягаемости. Русский при этом смотрел на него с серьёзнейшим лицом, но глаза его неудержимо веселились. Впрочем, веселье это быстро исчезло. Фёдор замер, напряжённо натянулся. Зрачки расширились, а дыхание стало совсем неприметным. Йохан тоже насторожился и услышал из коридора торопливые шаги. Кто-то приближался к ним, насвистывая при этом «Да здравствует победа». По резким скачкам, между нотами, он догадался, что это Лорас. У них было не больше десяти секунд. Йохан вырвал листок из рук Фёдора, сложил его и спрятал в книгу, прикрыл для большей уверенности ту бумагой. Шаги тем временем замерли за дверью. Ручку несколько раз дернули, но та не поддалась. — Лорас спросит, зачем я запер дверь, — промелькнуло у Йохана в голове. — Он может начать что-то подозревать. Как назло, в голову ничего не шло. Все идеи были слишком неправдоподобными, чтобы Лорас мог обмануться. В поисках вдохновения Йохан посмотрел на Фёдора, который успел к этому моменту отойти к окну и теперь пытался разобраться, как его открыть. Йохан схватил его за об е руки, прижал к стене. — Прошу прощения, — выдохнул он и, пресекая все вопросы, прижался к губам русского своими.