Дорога в дивный сад

Огонь в камине задорно хрустел поленьями, и, пусть за окном расцветал май, Йохану хотелось закутаться в плед, сварить глинтвейн и почитать что-нибудь рождественское. Элизабет в соседнем кресле негромко рассказывала о своих буднях, гладя рыжего кота, забравшегося к ней на колени. Тот мурлыкал так громко, что периодически перекрывал голос девушки, и Йохану приходилось прислушиваться. Спустя полчаса, все новости и сплетни N-бурга были пересказаны и обсуждены, а кот несколько раз перевернулся с бока на бок и обратно, и именно в тот момент, когда Элизабет замолчала, в гостиную заглянула горничная с предложением принести чаю. Отказываться никто не стал, и уже через пять минут Йохан грел ладони о бока чашки. — Твоя очередь, — Элизабет пристально посмотрела на брата. — Как дела на работе? — Могло бы быть и лучше, но перспективы что-то изменить пока нет. Кот лениво потянулся, спрыгнул с колен хозяйки и принялся тереться о ноги Йохана. Тот отставил чашку и взял рыжего нахала на руки. Перебирая в пальцах густую, мягкую шерсть, он рассказывал сестре обо всём, что случилось в поместье Вайцзеккер за последние месяцы. В письмах он предпочитал о таком не рассказывать. Почту могли проверять, а Йохан не был уверен, что сможет описать новости беспристрастно. Теперь же он мог не следить за языком и, пусть и полушёпотом, высказываться так, как ему хочется. А главное — он мог быть уверен, что дальше стен гостиной об этом никто не узнает. — Не место тебе там, — покачала головой Элизабет, когда Йохан закончил рассказ об Эори и Клаусе. — Ты же знаешь, так просто оттуда не уйти, — горько усмехнулся он. Сделав пару глотков, он добавил уже чуть более оживленно: — Но теперь там не так уж и тоскливо. Херра, уж не знаю, что на неё нашло, отыскала брата своего русского, и теперь он переводит ей документы. Рассказывать про Фёдора было в разы приятнее, пусть и приходилось подбирать слова. Йохан, пусть и доверял сестре, не хотел посвящать её в свои непростые отношения с русским так сразу. Однако, как и следовало ожидать, Элизабет и без этого обо всём догадалась. Догадалась, но ничего не сказала, хотя Йохан понял всё по тому, как она накрыла его руку своей. Больше они к этим темам не обращались, а остаток вечера провели в лёгких беседах ни о чём. Йохан впервые за многое месяцы смог полностью расслабиться и не думать о срочных делах. Спать он лёг глубоко за полночь, чувствуя себя при этом непривычно спокойно. Утром, выйдя в гостиную, он дождался Элизабет, чтобы позавтракать вместе. Вид сестры, пусть собранной и серьёзной, но всё ещё сонной, согревал душу, хотя очарование и оттеняла грусть. Вчера, когда до отъезда оставалась целая ночь, представить, что это не скоро, было куда проще, чем сегодня, когда до отъезда оставались считанные часы. Время, как и всегда в такие моменты, пролетело незаметно, словно прошло не пять часов а пять минут. Прощаться не хотелось, но в какой-то момент оттягивать расставание стало невозможно. Тонкие руки Элизабет обвили Йохана за шею, а в следующий миг её губы быстро коснулись его щеки. — Будь осторожен, — тихо попросила Элизабет. — Йохан, прошу тебя, не ввязывайся ни во что. — Лиз… — ничего не говори. Просто пообещай. Голубые глаза смотрели на него без мольбы или угрозы, однако в глубине их, словно очертания рыб на глубоководье, угадывалось беспокойство. Йохан, у которого и в мыслях не было ничего подобного, ободряюще улыбнулся. — Не переживай. У меня то и времени на это нет. — Я серьёзно, — Элизабет нахмурилась. — Пообещай. — Хорошо-хорошо, — Йохан слегка удивился такому напору, но не стал сопротивляться: — Обещаю. Элизабет серьёзно кивнула и отстранилась. Сделав шаг назад она отвернулась, чтобы взять с с вешалки накидку — лето только начиналось, и на улице было не так уж и тепло. Сестра проводила его до начала улицы, где они вновь обнялись и разошлись. Йохан, пусть и немного опечаленный тем, что выходные закончились, возвращался в Х-бург с хорошим настроением. Поезд оказался полупустым, и получилось пару часов подремать. Сон, пусть и короткий, предал ему сил, и в поместье Вайцзеккер он решил добираться пешком. Дорога заняла у него меньше часа. Дошёл он, когда небо уже начинало темнеть. Лораса в кабинете не было, и Йохан не стал его искать, всё равно не нашёл бы. Поэтому, выпив сладкого чаю, он лёг спать, посчитав это лучшим завершением дня. Уже со следующего утра ему пришлось стремительно вернуться в наполненные бумажной работой серые будни. Херр Гёте, конечно, поинтересовался, как дела у Элизабет, но ответ слушал невнимательно и, когда Йохан замолчал, отправил его за кофе. По возвращению в кабинет адъютанта ждали несколько папок, в которых стоило навести порядок. Без особого энтузиазма Йохан стал подшивать Документы, изредко поглядывая на часы. В этот день он как никогда чувствовал себя одиноко. После дня, проведённого с сестрой, когда он чувствовал себя не инструментом а человеком, о котором тоже можно заботиться, возвращаться к роли многофункциональной мебели было тяжело. Однако приходилось сжать зубы и продолжать раскладывать документы в правильном порядке. Возвращаясь с обеда Йохан в одном из коридоров нос к носу столкнулся с Фёдором. Он хотел было уже сказать что-нибудь незамысловатое и пройти мимо, настроения для разговоров не было, однако русский быстро подхватил его под руку и поспешно утянул в боковой коридор. Только Йохан хотел возмутиться такому с собой обращению, как Фёдор негромко спросил: — Как домой съездил? — Я? — неловко переспросил Йохан. — Ну, не я же, — русской привычно фыркнул. — Я… Неплохо съездил… — А сестра как? — Хорошо… — Ты не выспался? — Фёдор посмотрел на него с подозрением. — Или вам в кофе что-то добавляют, чтоб соображали медленно? — Ничего нам не добавляют, — Йохан хмыкнул. — Я просто не ожидал от тебя таких вопросов. — От чего же? — А с чего бы тебе этим интересоваться? Фёдор ответил не сразу, Только после довольно продолжительной паузы. Вид у него при этом был слегка обескураженным. — И в правду, с чего бы… Но я привык быть в курсе как чувствуют себя люди, на которых мне не наплевать. — Неужели я вхожу в их число? Русский посмотрел на Йохана, как на идиота. — Мне обязательно надо это вслух сказать? — Да ладно уж, — Йохан невольно улыбнулся. — Не утруждайся. — Спасибо за дозволение, — Фёдор закатил глаза, но уголки его губ слегка приподнялись. «Я привык быть в курсе как чувствуют себя люди, на которых мне не наплевать», — крутилось у Йохана в голове остаток дня. Слова попали в самое сердце, и оно то и дело принималось стучать чаще, чем следовало. В груди разливалось тепло, хотя казалось бы: что тут такого? Ну, сказал неприступный русский, ненавидящий немцев, что Йохан для него не пустое место, подумаешь! Йохан и сам не мог объяснить, почему стал работать быстрее. Однако всё теперь казалось куда проще, чем раньше. Под рёбрами у него словно поселилось крохотное солнце, которое добавляло ему сил, а от плохого настроения не осталось и следа. Даже на следующий день он проснулся с таким же хорошим настроем. Солнце в груди постепенно тускнело, но стоило встретить где-нибудь Фёдора — и от его кривой улыбки или прямого взгляда жар вновь разгорался. Йохан как никогда ждал, когда же херр Ягер вызовет его. Случилось это через три дня после его возвращения из дома. Фёдор, внешне спокойный, ждал в коридоре. Даже в кабинет к штандартенфюреру не стал заходить, так что Йохану пришлось отдуваться одному, благо настроение у Ягера было как никогда хорошим и всё обошлос без смертоубийства. — Ну, что ж, — с ухмылкой сказал Фёдор, садясь за стол. — До одиннадцати справимся? — Пораньше бы, — вздохнул Йохан, бросив взгляд на часы, стрелки которых показывали на шесть вечера. — Спать, знаешь ли, иногда необходимо. — Посмотрим, — непривычно мягко произнес русский и раскрыл папку. — А где чай? — А где твоё упрямство и принципиальность? Пару недель назад ты от него отказывался. Фёдор посмотрел на Йохана таким взглядом, что тот не стал задавать больше никаких вопросов. Более того, он, выждав не больше пяти минут, ушёл на кухню. Целью его был не только чай. Йоха́н надеялся, что, пройдясь по поместью и заняв руки, он сможет упорядочить мысли и эмоции. Последние были самыми сложными. От чего-то такое поведение русского смутило его и странно взволновало. Фёдор, кажется, наконец-то смог открыться и расслабиться. Это льстило, и льстило неимоверно, а все сомнения временно отошли не на второй, и даже не на третий план. Уже возвращаясь обратно, Йохан столкнулся с Лорасом. Вид у херра Гёте был слишком уж радостным. Завидев своего адъютанта, он хлопнул в ладоши. — Йохан, вот ты где! — воскликнул он с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего. — Что-то случилось? — насторожился Йохан, сжав края подноса чуть сильнее. — Ничего сверхъестественного, — ответил Лорас. — Более того, ты сможешь отдохнуть от меня пару дней. Я уезжаю сопровождать Кэтрин в одном деле. — Очень за вас рад. Я так понимаю… — Все мои обязанности временно перекладываются на тебя, ты прав. Йохан опустил плечи. Только этого ему и не хватало. Отъезд Лораса означал, что ему самому придётся ехать в лагерь, а Йохан это дело ой как не любил. Обычно он просто сопровождал херра Гёте до его кабинета и ждал там, упорядочивая отчёты. От вида заключённых женщин он впадал в отчаяние. После тех нескольких раз, когда он всё же сопровождал Лораса во время обходов бараков, Йохан долго не мог прийти в себя, по несколько дней ходил, словно в воду опущенный. Примерно после пятого посещения лагеря херр Гёте сжалился над слишком чувствительным адъютантом и разрешил ему “ттрусливо прятаться в кабинете”. Слова, хоть и звучали грубо, были чистой правдой, однако Йохану было решительно всё-равно. — Чего смурной такой? — поинтересовался Фёдор, когда Йохан, распращавшись с Лорасом, вошёл в кабинет. — Да так, — отмахнулся он, а за следующие минуты на одном дыхании выдал всё то, что давило на плечи мёртвым грузом. Йохан рассказал и о лицемерии, которое приходилось терпеть, и о пренебрежении, и о неподъёмном объёме работы. Поначалу слова вырывались легко, а после он просто не мог остановиться. — Понимаешь, я себя уже человеком не чувствую. Будто я просто машина, которой крутят как хотят, — в какой-то момент признался Йохан и опустил голову на сложенные на столе руки. В кабинете повисла мёртвая тишина, слышно было, как на стене тикают часы. Воздух словно наэлектризовался, впитав в себя всё напряжение. Вдруг он почувствовал лёгкое прикосновение. Поначалу оно было совсем невесомым, но через несколько секунд чужие пальцы зарылись в волосы, мягко поглаживая. Йохан затаил дыхание, боясь пошевелиться и спугнуть момент. По телу разлилась слабость, смешанная с истомой. — Это ведь всё можно исправить, было бы желание, — вкрадчиво произнёс Фёдор, не отнимая руки. — Не обязательно терпеть такое к себе отношение, тонуть в рутине, бегать по глупым поручениям и бояться слово лишнее сказать. — Что ты имеешь ввиду??... — Да так, — по голосу слышно было, что русский улыбался. — Нет, — Йохан выпрямился и нахмурился. — Ты уж договаривай. К горлу подступила обида. Йохан же был с ним откровенен, так почему русский не может ответить тем же?! Однако злость ушла так же быстро, как и появилась. Фёдор помолчал немного, внимательно глядя Йохану в глаза, и всё же сказал: — Ничего особенного, всего лишь маленький бунт, диверсия, восстание… Выбери слово, которое больше нравится. — Ты сума сошёл?! — несдержавшись воскликнул Йохан. — Тише, — поморщился русский. — А то тебя все в поместье услышат. — Это глупо и бессмысленно, —добавил Йохан уже спокойнее. — Ничего ведь не получится. — Откуда ты знаешь? Ты не можешь утверждать наверняка. А все революции всегда начинались с малого. Это ведь как ловина — тронешь камушек, а упадёт гора. — Но… — Всем и всегда кажется, что в этом нет смысла. Действительно, зачем что-то делать, если это не принесёт никакого результата. Лучше молчать. Лучше сидеть, сложив руки, понимать, чтоо мир катится не туда, бояться всего и ничего, ничего не делать. И так думает каждый. Думает, понимает, что перемены необходимы, и ничего, ничего не делает! Фёдор сцепил руки в замок, сжав их с такой силой, что костяшки побелели. Он продолжал смотреть на Йохана, и с каждой секундой на дне его чёрных глаз всё сильнее и сильнее разгорался лихорадочный блеск, завораживающий, притягательный, опасный. Йохан невольно сглотнул, попытался отвести взгляд, но не смог. Русский словно прриворожил его, наложил страшное заклятие, снимать которое не собирался. — Всё, не говори ничего, — сказал русский. Нахмурившись, разрушая своими словами всю торжественность момента. — Я всё понял. Только можно тебя кое о чём попросить? Не говори никому о нашем разговоре. И себе проблем наживешь, хоть не согласился, и меня наконец повесят. Глаза Фёдора подернулись дымкой разочарования. Он в миг потерял интерес к Йохану и склонился к документу, перечитывая его в поисках места, на котором остановился. Он снова покрылся льдом, таким же, как и в самом начале их знакомства, и Йохан не мог этого вынести. Он поерзал на месте, собираясь с мыслями. Нет, надежды изменить что-то кардинально у них не было. Вдвоем противостоять режиму было бессмысленно, даже Фёдор должен был это понимать. Однако тот запал, с которым он говорил, был слишком заразительным. В глазах, обычно довольно тусклых, плясали черти и горели пожары. Русский говорил слишком красиво, и Йохан сдался. — Я не говорил, что не согласен.