В сиреневых сумерках

Выбивающуюся из-под чужого капюшона ярко-рыжую прядь волос ординатор Бервин Сатил замечает лишь на третий раз, стоит ее обладателю вновь мелькнуть поблизости. Нет, никаких проблем с тем, чтобы дозволить кому-то быть рыжим, но прятать лицо в славном городе Вивек в такой день по-настоящему странно. С наступлением праздничной недели, посвященной подвигам Трёх, на Вварденфелл хлынуло немало путешественников и разного рода туристов — каждый стремился получить свою долю внимания от Импресарио, расположившейся в своем лагере аккурат за городскими воротами (но куда чаще, откровенности ради, внимание они получали от дежуривших там же редоранцев), а те, что в приступе острой нехватки культурной осведомленности заходили в сам Вивек, обычно пользовались услугами местной таверны. В крайнем случае, вставали рядом с постовыми ординаторами близ Дворца и просили друзей по-быстрому сделать эскизы в художественных тетрадях: «Я и суровый ординатор», «Я делаю вид, что обнимаю сурового ординатора», «Я пытаюсь потрогать гребень шлема сурового ординатора», «Я получаю штраф». Словом, Бервина удивляет не столько наличие рыжего не-данмера в городе, сколько намеренная таинственность и попытка… Попытка… нащупать меж делом собственный кошель оказывается для ординатора проигрышной. Он хмурит брови в стыдливой темноте хитинового шлема — ну как же так, потерять кошель прямо во время дежурства — и размышляет о природе вещей несколько мучительных мгновений. А затем, бросив по случайности взгляд в сторону дальней двери, видит, как его драгоценный кошель до обидного легко подбрасывает ладонь в черной перчатке с обрезанными пальцами… И рыжая шевелюра — там же, стоит незнакомцу на секунду повернуть голову, чтобы насладиться добычей. И тогда ординатор Бервин Сатил понимает сразу несколько вещей: во-первых, его обокрали, и это, разумеется, самое печальное, ведь сегодня он ещё не обедал, а время шло к ужину; во-вторых, что-то о рыжем воре он слышал в приказах около пары лет назад; в-третьих, раз даже Сатил запомнил сочетание слов «рыжеволосый вор», значит, дело было и правда громкое… О, ну конечно! Настолько громкое, что у старшего ординатора напротив рабочего стола до сих пор приколота к стене памятка «Увидите рыжего альтмера с татуировками на лице и вообще везде — не пускать в город!» Приказ, как ходили слухи, шел лично от Воина-Поэта, и те из жрецов, которые могли позволить себе сплетни по долгу службы, шептались, что дело всё в том, что когда-то этот проходимец обокрал Лорда Вехка во время его страшного недуга (который, как и подобает всесильному божеству, тот конечно же переборол)… А потом ещё раз — но уже при большем количестве свидетелей. Путем нехитрого расследования в глубинах собственных воспоминаний Бервин, наконец, осознает, что столкнулся с истинным злом — а так же неиллюзорным шансом повышения, если столь именитого преступника выйдет поймать. Потому, расталкивая замешкавшихся туристов — пару бретонов и их незадачливое дитя, тут же отлетевшее в сторону декоративного горшка с нетч-капустой — и грозным голосом провозглашая «Всем стоять!», ординатор вылетает на улицу с грохотом десяти кастрюлек с поварешками номер восемь, в которых обычно варят густую, как клейстер, храмовую кашу для самых упорных ревнителей Истинной веры. И только она, похоже, сейчас и направляет Сатила — в Округе Св. Делина потеряться из виду очень уж легко, особенно когда всюду снуют праздные н’вахи, но короткий плащ все равно удается зацепить взглядом на повороте. Ординатор бросается следом, за угол, затем взбегает по лестнице на верхний уровень — вот же! Попутно сшибая лавочки с туристами, он выбегает на верхний мост между кварталами Вивека — ну вот здесь же, ну здесь же видел этого проходимца, прямо за спиной широченного норда скрыться успел! Бервин испытывает сильнейшее желание раздосадованно сплюнуть в воду, прямо в глаз какой-нибудь рыбе-убийце, но вовремя вспоминает — шлем имеет отверстия только для своих собственных глаз, а не плевков в оные, но чужие. И прежде, чем ему придется придумывать оправдания на тему покалеченных в пылу погони отдыхающих н’вахов, Сатил глубоко вздыхает и решает немного помолиться — раз уж все равно стоит прямо меж статуй Святых. На мгновение прикрыв глаза и сложив ладони, он начинает молитву, обращаясь к Святому Олмсу, и открывает глаза, желая увидеть великую мудрость и ответ на незаданные вопросы в руках статуи, что возвышается напротив него… И то ли мудрость оказывается слишком буквальной, то ли сам Бервин медленно сходит с ума — только в руках статуи он видит вальяжно развалившегося мера. Мера, сдернувшего капюшон с выбритой наполовину определенно рыжей головы, закинувшего ногу на ногу и обхватившего фигуру Олмса за шею, точно давнего любовника. Свободной рукой он покачивает в воздухе кошель, держа его за позолоченный шнурок, и ординатор невольно хватается за сердце — на шнурке уже образовалось несколько изломов и отвратительных узелков. — Ты! Слезай сейчас же, я собираюсь арестовывывать тебя, н’вах! — Сатил угрожающе потрясает кулаками, на что вор только выгибает причудливо выбритую бровь и подбрасывает кошелек так, что тот совершает грациозное сальто в воздухе, падая обратно в подставленную ладонь. — В самом деле? Прямо сейчас? Ох, господин ординатор, как же так? Я ещё не успел налюбоваться прекрасным мгновением сумерек — отсюда особенно хорошо видно. Сегодня красный закат… сумерки, значит, будут ярко-сиреневыми. Голос у альтмера высокий, юношеский, говорит он ласково до приторности, будто нарочно бесит. И Бервин ожидаемо бесится, потому что не умеет взбираться по крышам, да и под тяжестью доспехов свалится при первой же попытке погеройствовать. И гаденыш, возвышающийся над ним (разумеется, не Святой Олмс!), это прекрасно понимает, принявшись качать ногой, словно не балансирует на каменных руках статуи, а прохлаждается в уютном гамаке. — Я давно не бывал здесь… — Ты думаешь, что я собираюсь слушать тебя?! — Но ваш бог слушал, — под видимое замешательство Сатила мер склоняет голову и улыбается беззлобно, — В конце концов, кому можно довериться в условиях самой настоящей катастрофы, как не первому попавшемуся искателю приключений? Это был интересный опыт относительно полной картины… Ах, да, зови меня Тильмарел, господин ординатор. Возможно, ты уже слышал… — …Тот самый вор! Украденный сервиз короля Эмерика! Уже за это тебя можно было бы вздернуть посреди площади! — Ах, эта забава, — Тильмарел довольно жмурится и садится лишь на одну руку Олмса. — Я думал, до Вварденфелла такие вести не доходят. — Как же! Заезжие приключенцы, проезжавшие земли Ковенанта, то и дело эту байку травят, — Звучно усмехается Бервин, а затем вспоминает, что он при исполнении, — Однако не зазнавайся! Твои загребущие руки следует отрубить! Если хоть половина того, что говорят о тебе в Вивеке, правда, то… — То Лорд Вехк сделал мне очень большое одолжение, всего лишь запретив появляться в городе. Я думаю, это можно счесть за божественную благодарность, но, признаться, надо было видеть его лицо, когда я стащил сумку прямо у него из-под носа на глазах только что назначенного архиканоника! Это весело! — И Бервин на такое заявление недовольно хмурится. — И что же ещё ты натворил, думая, что это весело? — угрюмо спрашивает он, скрещивая руки на груди. Тильмарел тихо хихикает, и, подтянувшись к каменному лицу Святого Олмса, игриво чмокает его в щеку и слезает с руки статуи на плоскую крышу. Ординатор возмущенно ахает, но наглец вовсе не обращает на то внимания, отряхиваясь от пыли и поправляя на плечах короткий фиолетовый плащ — не дальше поясницы. Потрепанный, явно переживший немало сомнительных авантюр, он, по всей видимости, является лишь проявлением символизма — ведь каждый знаменитый вор должен носить плащ, верно? Бервин щурится, придирчиво разглядывая потенциальное повышение: жилет со вставками блестящего хитина на груди, достаточно короткий, чтобы обнажать живот; плотно облегающие ноги штаны с кучей ремешков, за парой из которых можно при желании обнаружить несколько отмычек; элегантные кожаные сапоги, выкрашенные в темно-фиолетовый — словом, не зная, с кем говорит, ординатор обязательно решил бы, что это дешевый куртизан. И, похоже, уловив эту мысль о себе в чужой голове, Тильмарел щелкает пальцами, привлекая чужое внимание и немного склоняясь вниз. — Хочешь узнать, что же я такого натворил? Ну так формулируй вопросы четче. Быть может, у тебя будет ещё парочка поводов для того, чтобы устроить самосуд. Он в очередной раз подбрасывает несчастный кошелек Сатила и подвязывает его к ремню на поясе.