В сиреневых сумерках

— …На днях маормерский корабль потопили, пленных взяли. Господин, как слышала, лично в этом участвовал. Настоящий герой. — Ах, да-да, Мериль шепнула мне на ушко давеча, что господин спас младшего офицера от огромного змея! Эти морские чудища, которыми управляют маормеры, такие страшные. Ума не приложу, как же они так додумались — такое приручать. Сплошные проблемы! А тот офицер, кстати, прийти обещался в гости, это мне тоже Мериль сказала… Прислуга щебетала в саду под окнами, обрезая высокие кусты и открывая лучам теплого саммерсетского солнца траву возле вымощенных плоскими камнями дорожек, по которым слышно было цоканье коротких каблуков рабочих ботинок, подобное неловким перебежкам совсем юных индриков. Если прикрыть глаза и вдохнуть свежий воздух, расслабиться, то среди бессмысленной болтовни можно услышать скромное пение птиц, почти незаметное среди восхвалений многоуважаемого господина Калиандера, известного в Шиммерине талморского эмиссара в отставке. Калиандер был мером дела, не позволял себе окунуться в интриги аристократов, хотя сам имел подобный статус, и на тех приемах, куда его порой приглашали, вел себя исключительно сдержанно, как и подобает старому солдату. Эту его особенность многие находили очаровательной, ведь, даже будучи эмиссаром, мужчина оставался прямолинейно честным и держался своих принципов, а с годами характер его сделался и того твёрже. Дамы шептались, пряча улыбки за кружевными веерами: чего же ищет средь лёгких бесед и звона хрустальных бокалов этот солдафон в одеяниях лорда? Возможно, спроси они Калиандера прямо, тот бы и ответил, как всегда прямолинейно и коротко, по-солдатски сухо, но при дворе, помимо аромата дорогих алинорских духов, очень уж ценили аромат загадок и разного рода «маленьких тайн», так что разрушить этот секрет значило бы лишить себя прелюбопытнейшей темы для разговоров, которые никогда не звучат громче шелеста бумаг на столе занятого секретаря. Все знали: Калиандер овдовел девятнадцать лет назад, и этого достаточно, чтобы иметь возможность найти себе супругу без осуждающих шепотков за спиной, но тот предпочитал хранить верность, чем ещё больше умилял возвышенных и пока что юных дам, что, начитавшись нежных романов, непременно начинали верить в любовь до последнего вздоха. Но некоторые знали ещё кое-что, что секретом не было, но зато было тем самым скучным фактом, что никогда не заимеет шанса вылиться в любопытную беседу: у отставного эмиссара был ребёнок. Дитя с мягкими волосами цвета джема из спелых сиродильских фруктов, глазами что серебристые звёзды на полотне ночного неба, фигурой аккуратной и приятной, словом, ребенок этот сумел сохранить в себе лучшие черты внешности своих родителей, и расцветала пора юности, и распускался сказочный цветок. И если бы болтливые аристократки позволили себе сложить имеющуюся у них информацию, то, вполне вероятно, смогли бы приблизиться к ответу, что же забыл старый солдат среди молодых господ. Как и любой отец, чрезмерно опекающий свое дитя и не видящий в том совершенно никакой проблемы, Калиандер считал необходимым контролировать каждую ступень жизни своего ненаглядного чада. Следить, когда выходит в город иль прилежно учится, дозволять общаться лишь с теми, кто не накличет беды, ради защиты контролировать каждый шаг… И каждый вздох — как скажет вам опечаленное дитя. Узкая ладонь переворачивает очередную страницу увесистой книги. Бумага приятно шершавая, и подушечка большого пальца скромным поглаживанием проходится по изысканной гравюре чёрно-бордовых чернил. Изображён осенний индрик — нежное, пугливое создание, живая душа, исполненная магией. Магия… Каково обладать чем-то подобным? Книгу поспешно закрывают, забыв оставить внутри аккуратную закладку с нарисованной на ней виноградной лозой, что остаётся лежать тут же, на подоконнике. Всё так странно. Магия — повод для гордости, так исполнен ли гордостью маленький осенний индрик, любит ли его индрик-отец? А индрик-мама гордится им, глядя с другой стороны мира? Разумеется, все индрики гордятся своими детенышами, когда те оправдывают их ожидания и становятся воплощением собственной, затерянной в далёкой юности мечты, и если так получается, что и маленький индрик разделяет те же стремления — его жизнь обречена на невероятный успех. А что же с теми из детёнышей, что вытянули из волшебной коробочки только неудачу? Что чувствует маленький ребенок о четырех копытцах, если взор его родителя выражает лишь разочарование? И перья не блестят, и звон копыт тусклый и глухой, и магия… кому нужны индрики, лишенные искры волшебства, верно? О них не пишут геройских историй для будущих поколений, а общество индриков относится к ним с огромным пренебрежением, потому что оказаться индриком с блеклым оперением и совсем не блестящими от магии рожками — настоящий позор. Плотно сжатые губы выражают скрытую тревогу, а вместе с ней и обиду на саму судьбу. Эта история про маленького индрика, лишённого дара магии, родившаяся в голове (только в ней, ведь никто не пишет истории про бездарных индриков с тусклыми перьями), невольно наталкивает на следующую мысль: а ведь индрик-отец сожалеет вдвойне, ибо рождение бесполезного детёныша лишило его возлюбленной. Получается, что ни ребенка, который смог бы стать воплощением детской мечты своего родителя, ни супруги, что могла бы сгладить острые углы в их отношениях. Взгляд устремляется вдаль, на розовый закат, где последние лучи теплого солнца скрываются за сочно-зелеными кустами, оглаживая нежным прикосновением уходящего дня лениво плывущие по небу облака. Чайки кричат о чем-то своем, в полете задевая краем крыла ставший сиреневым небосвод. И шелест травы, и насыщенный к вечеру аромат роз наполняют собой маленький ухоженный сад… Негромко скрипит за спиной дверь. — Соблаговолите ли вы явиться на ужин? — служанка-бретонка заглядывает в комнату, и ее мягкий, но цепкий взгляд скользит по чужой позе, в миг ставшей напряжённой, точно перетянутая струна лютни. — Господин желает видеть вас сегодняшним вечером. — Да, конечно. Я подойду через пару минут. Внутри всё так неприятно холодеет, что даже кончики пальцев немеют. Ожидать от отца приятных бесед не стоит, у него слишком много принципов и правил в голове и слишком мало тепла в сердце. Но нарочно избегать его — тоже не дело, незачем провоцировать беды. Шорох одежды, тихий скрип резного стула, нерешительные шаги к двери — семейные ужины давно перестали быть иллюзорно-счастливыми. Теперь всё столь очевидно, что хочется плакать. Плачет ли маленький осенний индрик, когда думает о своих невзгодах? Отец уже за столом, его спина прямая, а плечи расправлены, и одеяние лорда на нем не имеет ни одной лишней складки, и зелёная ткань, увитая изысканной вышивкой, удачно облегает его мышцы — солдат, даже облаченный в дорогую одежду, никогда не будет выглядеть как аристократ. Обойти его, сесть за стол в пугливом молчании меж ними, которое нарушает только кудахтанье довольного повара и его помощников, опустить взгляд на приборы — может, хоть это смягчит грядущий разговор? Со стороны отца слышится вздох, а затем он аккуратно накалывает кусочек салата особенной — из целых пяти других — вилкой. — Ты, наверное, понимаешь, почему я позвал тебя. Я помню, что ты предпочитаешь ужинать у себя или не ужинать вовсе, и я думаю, что это действительно странно. В военном походе пропустить ужин — что руку себе отрезать, — делает замечание, прожевав свой кусок салата и запив его лёгким розовым вином, — Хотя нет, нет, я не об этом… посмотри на меня. — Да, отец, — взгляд скромный и осторожный поднимается на лицо Калиандера. Суровая складка меж бровей мужчины на мгновение разглаживается, губы вздрагивают, но так и не становятся улыбкой — ох, только бы он не начал вновь про то, что эти глаза принадлежат матери. — У тебя её глаза. Настоящие бриллианты… Думаю, я нашел им достойную оправу. Сердце сжимается, следом за ним — пальцы на ломте свежего хлеба, продавливая его насквозь. — Прошу простить мою недогадливость, отец. О какой оправе идёт речь? Не имею проблем со зрением, ибо книги читаю до наступления вечера, — Скажи, что ты про очки. Скажи. Скажи! — Тот офицер, которого я вытащил из передряги недавно. Оказалось, у него именитый род. А я уж думал, вечно буду скитаться на приемах меж этих надушенных хлюпиков, которых едва-едва от женщины отличишь, — грубая солдатская натура проглядывает в отце лишь дома, когда он может позволить себе говорить, что думает, ещё чаще, — Я поговорил с ним. Рассказал про тебя. Мне нравится его жёсткий характер, напоминает меня в молодости, такой же прямой, решительный… он будет твоим супругом. — Но, отец, — пока голос ещё в глотке, пока не случилось потерять сознание от ужаса — нужно спасти себя. — Нет-нет-нет, никаких «но отец», твоё мнение здесь совершенно не имеет веса. Радуйся, что я нашел тебе хоть кого-то. Большинство вряд ли бы заинтересовались партией, которая подразумевает свадьбу и дальнейшую жизнь заодно с шансом, что и наследник по вине одного из родителей может и не обладать даром магии. А так у тебя будет и статус, и достойный муж. И никаких глупых историй о том, что кто-то в кого-то влюбился, а злые родители этого не одобрили — посмотри, я одобрил всё сразу! — Только мы с ним даже не встречались… — А и какая разница? У вас, молодых, это быстро случается, уверен, сразу после церемонии уже и ребенка ждать будете. Надеюсь, об этом я узнаю первым. В груди всё тяжелее с каждым грубым словом, и в животе от тошноты скручивает, от ужаса будущего. Хочется свести ноги посильнее, но страшные фантазии лезут в голову, хочется скрыться, спрятаться под одеялом и никогда из него не вылезать. Вскочить со стула, убежать к себе в комнату под неодобрительный вздох отца — ах, дети всегда возводят всё в абсолют и оттого невероятно страдают. Давнее неудобство — ладонь прижимается к груди, стоит запереться в своей комнате и пытаться отдышаться. Это же… некрасиво? Почему-то кажется, что _этого_ быть не должно, не здесь, не у… Слёзы сами по себе катятся вниз, а ноги слабеют, так что приходится дойти до стула и рухнуть на него. Громко плакать нельзя — отец будет раздраженный и злой. Ему никогда не нравилось видеть слезы, ибо он считает их слабостью. Да, слабость… воплощение её, должно быть, прямо сейчас глотает обиды и слезы над книгой про индриков — как хочется, чтобы там была история про того, что в фантазиях ещё не обрёл имени, однако разделяет те же невзгоды. Но ведь про бездарных индриков никто не пишет сказок… Сиреневые сумерки постепенно уходят в глубокую синеву ночного часа, когда ветер с моря становится особенно холодным, а цикады начинают свою трель. Редкие всхлипы извещают о том, что ране на сердце ещё не скоро удастся зажить, и ветру едва-едва удается выгонять из мыслей самые жуткие идеи. Руки сложены друг на друге на подоконнике, уставшая голова лежит на на них, и рыжие волосы до плеч лежат в беспорядке. Но мучительное мгновение отчаяния прерывает звук с улицы — рыжая голова поднимается, стоит услышать торопливый звук бега, шлепанье босых ног, которое затихает у самого сада. А затем — звучный шорох высоких кустов. Колкая тревога цепляет, кто же тут?.. Кто — ответ находится быстро. В свете луны нечто синее, нечто — определенно мер — выкатывается на дорожку сада и замирает, восстанавливая ритм дыхания. А затем — оглядывается в сторону распахнутого окна, сталкиваясь с чужим взглядом. — Ой-ой, — извещает незнакомец тихо, и по его голосу и комплекции нетрудно догадаться, что возрастом он, должно быть, лишь немного старше несчастного создания на подоконнике. А ещё, судя по форме ушей, этот парень — настоящий маормер. Но что тут забыл морской эльф? — Слушай, давай сделаем вид, что мы друг друга не видели? Никаких маормеров, вообще. А то я твоему папеньке расскажу, что ты ночью не спишь. Эй, ты что сразу плакать-то? — Нет, не из-за тебя… — голос звучит тихо и скрипуче, так что приходится взять себя в руки и выпрямиться. — Так из-за кого? Вы, сухопутные, конечно, всегда повод найдете, но, — И тут маормер, залихватски подбоченившись, хитро щурит один глаз и выгибает бровь над другим. — Такую красоту расстроить — надо быть настоящим мерзавцем. Или маормером. Детишки обычно пугаются рассказов о морских чудовищах… — Из-за отца… — Оу-оу, неужели кто-то до меня успел рассказать ему, что ты не спишь и книжки по ночам читаешь? Да стой же ты! — его шепот становится на мгновение громче. — Ну не плачь. Что, он и правда сделал что-то плохое? — Да… кажется, он сломал мне жизнь. — О-о-о, ну, это объективно очень в духе альтмерских родителей. Да и вообще родителей, если быть честным. Меня вот батя чуть морскому змею на съедение не отдал в порыве гнева. А я — раз! — и сбежал от него к скамповой бабушке. Нет, конечно, не уверен, что это была бабушка… но я был ребенком и плохо разбирался в половой принадлежности скампов. Сейчас тоже не разбираюсь, если что. Тихий смешок становится ему ответом, и маормер широко улыбается, жмуря белесые глаза. — Ну вот, вот! Уже лучше. Я бы не вынес, если бы на совести моей были твои слезы. — Почему ты не злодей? Разве маормеры не плохие пираты? — мер под окном изображает на лице задумчивость, поднимает руку, обхватывает пальцами подбородок, комично прогибает уголки губ вниз, а затем, пожимая плечами, разводит руки. — А альтмеры — заносчивые выскочки, которые любят задавать глупые вопросы. — Это не так! — Вот именно. Нет, я понимаю, ты не со зла. Если бы со зла — за мной бы уже прибежала стража по твоему зову. Однако… хм, отвечу честно: большинство маормеров действительно не любят сухопутных. Да и вообще мало кого любят — вспомнить только моего батю, который своего морского змея обжимал чаще, чем любовницу. Я, видишь ли, смотрю на мир проще. Во всяком можно найти что-то приятное и так далее, а ещё я люблю наблюдать за всем красивым, — и его взгляд вновь становится хитрым-прехитрым, отчего щеки стремительно алеют. И маормер ухмыляется довольно. — А ведь ты тоже не спешишь сделать со мной что-то типично альтмерское. Вроде швырнуть в меня заклинанием, позвать стражу, ведь я такой плохой… — У меня нет возможности создавать заклинания. Я… — всхлип, — не умею от рождения. А ты… ты пока не даёшь мне повода звать стражу. — Ох… извини. Я просто привык, что все альтмеры… ох-х, я не про то! Я в смысле… ладно. Разговаривать с тобой не под надзором стражи и правда неплохо. И, думаю, тебе нужно выговориться обо всем. Раз уж ты плачешь тут ночью. Меня, кстати, Майек зовут. Он протягивает руку к окну, держит, но вскоре, поняв, что поторопился с предложением, хочет убрать… однако тонкие пальцы крепко обхватывают его ладонь.