Oddinary school

Эта ночь стала для Джисона настоящей пыткой. Даже попытки уснуть в первый день, проведённый в интернате, были не такими мучительными. Пирокинетик думал. Мысли роились в голове и жужжали, как надоедливые пчёлы. Его больше не тревожила близость потолка и бетонных стен. Внутри всё сжималось и скручивалось тугим узлом из-за мыслей о пустующей кровати снизу с неизменным отпечатком ладони на одеяле и беспрерывно прокручивавшихся в голове слов Соён. Когда тишина стала невыносимой, Джисон вскочил, спрыгнул на пол, не побеспокоившись о том, чтобы воспользоваться лестницей, выбежал из коробки, громко хлопнув дверью. В маленьком пространстве между тремя комнатами было пусто. И всё так же тихо. Хан схватился за ручку следующей двери, силясь открыть её, но та, как и положено, была заблокирована. Выругавшись и с силой ударив кулаком по неподвижной железке, он сполз на пол. Сейчас Джисону было ровным счётом наплевать, слышали ли его соседи. Эмоции внутри вертелись, не находя такого необходимого выхода. Желание сжечь что-нибудь быстро пресёк жёлтый огонёк ограничителя, особенно ярко вспыхнувший во тьме. Стукнувшись затылком о дверь позади, Хан обессиленно простонал. Собственные чувства раздражали. Ему хотелось заставить себя верить, что это всего лишь страх за собственную жизнь. Но этого простого понятного чувства не было и в помине. Зато были гнев, ощущение безысходности и жгучее волнение за пропавшего Феликса, за лишенного еды и погрязшего в каких-то своих непонятных делах Минхо, за помрачневшего Хёнджина, за разбитую Соён и даже за невыносимого Чанбина, который наверняка испытывал нечто похожее. Джисон понимал, привязанность станет для него очередным ошейником. Снова лишит свободы, которой и так уже почти не осталось. Но нужно ли вообще защищать её? Чем пирокинетику поможет обособленность? Возможно, проблема не в слабости, а в одиночестве. Хан решил, что подумает об этом позже. Абсолютно вымотанный он вернулся в свою комнату. Отсутствие соседа вновь резануло по напряжённым нервам. Об этом не хотелось думать, но, как на зло, мозг совсем не хотел отключаться. Проворочавшись в кровати без сна ещё около часа, ни разу не взглянув на часы, чтобы убедиться в своём ощущении времени, Джисон провалился в забытие. Утро встретило его ненавистными серыми красками, рассеянным светом из окна и слабым болезненным стоном. Хан перевернулся на другой бок, натягивая тонкое одеяло на голову. Стон повторился. Несколько мгновений тишины позволили сонному мозгу переварить услышанное. Джисон вскочил. Стонал не он. В комнате был кто-то ещё. Не раздумывая больше, Хан с грохотом спрыгнул на пол, в очередной раз отбив себе пятки. Кровать снизу теперь не пустовала. Поверх по-прежнему заправленного одеяла лежал, свернувшись калачиком и тихо постанывая, живой Феликс. Джисона накрыло волной облегчения. Он упал на колени, схватив тонкую руку соседа. Словно огромная волна накрыла бушевавшие внутри пирокинетика чувства, топя их в своей спокойной тёмной бездне. Феликс открыл глаза. Его взгляд был мутным, расфокусированным. Лицо осунулось и побледнело, под кожей были отчётливо видны зеленовато-синие вены. Светлые отросшие волосы спутались и выглядели грязными. Потрескавшиеся побелевшие губы изогнулись в слабом подобии улыбки: — Привет, Джисон, — сипло выдохнул эмпатик и снова закрыл глаза. — Как ты? Что случилось? — Хан продолжал трясти руку, но ответа не последовало. Феликс потерял сознание. Тишина снова разъедала, но теперь стало легче мириться с ней. Джисон продолжал сидеть на полу возле кровати истощенного соседа, бездумно разглядывая стены. Волнение улеглось. Штиль. В дверь постучали. Пирокинетик повернул голову в сторону звука, но подниматься не стал. — Утро, — прозвучал приглушенный голос Бан Чана. Как обычно, не дожидаясь ответа, куратор ушёл. Джисон посмотрел на Феликса. Потрёпанный вид соседа заставлял что-то внутри болезненно сжиматься. — Эй, ты меня слышишь? — Хан аккуратно потряс его плечо. Эмпатик промычал что-то неразборчиво и зажмурился. — Нам надо идти в столовую, если не хотим пропустить завтрак, — пирокинетик вновь попытался растормошить соседа. Наконец Феликс снова приоткрыл глаза, устало посмотрев на назойливое создание, нависшее над ним. — Меня сегодня на занятиях не ждут. Ничего страшного не случится, если пропущу и завтрак. Иди один. Если Чанбин до сих пор не прибил тебя, вряд ли что-либо сделает теперь. — Ты думаешь, меня волнует Чанбин? — насупился Джисон. — Я думаю, что ты дурак, — тихо засмеялся Феликс. — В хорошем смысле. — Как можно быть дураком в хорошем смысле? — уязвлённо спросил Хан. — Не знаю, но у тебя получается, — Феликс покрутился на кровати в попытках вытащить из-под себя одеяло, но смирившись с поражением, накрылся лишь его краем. — Иди, иначе опоздаешь. Джисон ещё немного поворчал, но послушно пошёл одеваться. В столовой стоял привычный негромкий гул. Никто не разговаривал в полный голос, но мало кто отказывал себе в перешептываниях с одногруппниками. Джисон занял своё место. Все в ожидании уставились на него. — Он вернулся. Все за столом сразу приободрились. Соён улыбнулась Джисону. В её взгляде читалось: "Я ведь говорила". Чанбин выдохнул, пробормотав себе под нос что-то среднее между благодарностью и молитвой. Юци, то ли обрадованная новостью, то ли знавшая о вечернем разговоре Хана с соседкой, тепло потрепала его по плечу. — От еды он, конечно же, отказался? — Чанбин скорее утверждал, чем спрашивал. Джисон кивнул. Старшим эмпатик ушёл. Он долго о чём-то договаривался с сотрудниками столовой, но вернулся с пустыми руками. Ещё несколько минут Чанбин сверлил взглядом свою полупустую тарелку. Неожиданно рядом приземлился ещё один поднос. На нём стояли всего две тарелки: одна с лапшой, а другая – с салатом. Хан поднял голову и увидел Хёнджина. Тот, поймав его взгляд, коротко сказал: — Отнесёшь Феликсу. Потом сам помоешь и в обед вернёшь посуду в столовую, — этот тоже не стал спрашивать и ограничился утверждением. Пирокинетик подавил зарокотавшее внутри раздражение. Джисон терпеть не мог, когда им командовали, но сейчас отчасти был даже благодарен. Он прекрасно знал, что выносить еду из столовой запрещено, но Хёнджин говорил достаточно уверено, чтобы убедить всех в легальности своего действия. — Как ты смог их уговорить? — воскликнул Чанбин чуть громче, чем следовало бы. — Пришлось немного приврать и воспользоваться привилегиями нашего любимого старосты. Надеюсь, он не обидится, — Хван загадочно улыбнулся и быстро ретировался. — Тебе надо почаще его цеплять, пользу приносить начинает, — усмехнулся Сынмин, на что тут же получил в бок локтем от своего соседа. — Справишься? Или нам найти более подходящую кандидатуру? — Чанбин косо посмотрел на Джисона. Хан действительно старался сдержаться. — Надеюсь, ты справишься с моим мусором? — хмыкнул он, пододвинув свою грязную посуду к эмпатику и встав с едой, которую принёс Хёнджин. — Или тебе стоит подыскать кого-то поаккуратней для этого? И не дожидаясь ответа, Джисон вышел из столовой. Уже у дверей он уловил всё такой же ехидный голос Сынмина: "Парадоксально, но твоя раздражающая сторона делает людей крайне продуктивными". И чуть более шумный ответ: "Лучше бы это так действовало на тебя, придурок!" Хан готов был поклясться, что дальше телекинетик сказал бы что-то вроде: "Я и так идеален", поэтому, не особо заинтересованный в продолжении этой перепалки, поспешил в сторону коробок. Зайдя в комнату, он обнаружил, что Феликсу всё же удалось побороть одеяло и завернуться в него, как гусеница в кокон. Сосед выглядел по-прежнему измождённым, однако уже не таким сонным. — Ты принёс мне завтрак? — искренне удивился эмпатик, заметив, что Хан вернулся не с пустыми руками. — Тебе не стоило… — Мне это ничего не стоило. Еду достал Хёнджин, — честно ответил Джисон, ожидая, пока кокон на кровати примет более подходящее положение, чтобы отдать ему поднос. — Оу, — Феликс покраснел. — Спасибо вам обоим. В любом случае тебе стоит поторопиться, если хочешь успеть к началу занятий. — Не хочу, — спокойно ответил Джисон и опустил поднос на колени, накрытые одеялом. — С ума сошёл? — в глазах эмпатика промелькнул ужас. — Нельзя опаздывать, а уж тем более пропускать уроки. — Ну, я ведь дурак, мне можно, — обворожительно улыбнулся Хан. — Я хочу помочь тебе, а не сидеть на этих нудных бесполезных уроках, где каждый норовит впихнуть мне в голову, что я монстр, нуждающийся в кандалах добрых надзирателей, которые с радостью пустят мои способности на собственное благо. — Ты будешь последним идиотом, если не пойдешь на занятия, — Феликс действительно выглядел напуганным. — Не пойду. И ты меня не переубедишь. — Тебя накажут, — и без того побледневшее лицо эмпатика стало совсем белым. — Переживу, — фыркнул Джисон. Он сел на пол, опёрся спиной о кровать и запрокинул голову, чтобы видеть соседа. — Что они сделали с тобой? Тоже наказали? — Нет, — Феликс опустил глаза и начал нервно тыкать палочками в лист салата, не желавший покидать тарелку. — Это другое. Я просто слабый, поэтому приношу пользу иначе. Это… Лучше, чем могло бы быть. Забудь. Тебе действительно стоит пойти в школу. Наказания здесь – не в углу постоять. Поверь, ты не захочешь испытывать это на себе. — Мне всё равно, — Хан оставался непоколебимым. — Я останусь здесь с тобой. — Почему ты так себя ведёшь?! — страдальчески взвыл Феликс. — Потому что хочу подружиться с тобой? — глаза Джисона округлились, словно он сам не ожидал от себя такого. Несколько мгновений эмпатик шокировано смотрел на него, а затем громко рассмеялся, но тут же зашелся в приступе кашля. Прийдя в себя и смахнув выступившие на глазах слёзы, Феликс сипло пробормотал: — Ты действительно самый придурковатый дурак, которого я когда-либо встречал. — Но ведь в хорошем смысле? — Джисон широко улыбнулся. Они оба громко рассмеялись. Феликс больше не предпринимал попыток выгнать соседа на занятия. Хан старался завязать непринуждённый разговор. Получалось так себе. Эмпатик выглядел довольно уставшим, да и любой вопрос про интернат расстраивал его. Иногда возникали неловкие паузы из-за того, что Феликс не успевал прожевать еду за то время, что говорил Джисон. Когда с завтраком было покончено, а поговорить по душам так и не получилось, пирокинетик забрал посуду и удалился в ванную комнату. По возвращении он обнаружил Феликса с книгой в руках. Эмпатик неловко улыбнулся, собираясь спрятать томик в мрачной обложке, но вопрос Хана опередил его: — Это правда так интересно? О чём она? — Ну… — Феликс стушевался. — Она о семи смертных грехах, заточённых в телах людей, о Страхе и о том, что случается, когда кто-то идёт против установленных правил. — Ахуеть, — эмпатик смутился ещё сильнее от такой реакции. — Я ожидал чего-то вроде романтических комедий. — Почему? — Потому что это то, что первым приходит в голову, глядя на тебя, — Джисон пожал плечами. — Внешность обманчива, — усмехнулся Феликс. Хан снова уселся на пол. — Расскажи мне ещё что-нибудь. Ты ведь много читаешь. И Феликс рассказал. Джисон никогда не видел, чтобы у кого-то так горели глаза, когда он рассуждал о выдуманных мирах, нашедших свой приют на пожелтевших от времени страницах. Эмпатик говорил без умолку, пирокинетик слушал, изредка нарушая этот гармоничный поток речи без привычных заиканий уточняющими вопросами. Феликс охотно отвечал, углубляясь в сюжет той или иной истории. Он рассказывал о мальчике с крыльями, который мечтал спасти любимого человека, но потерялся в собственных снах, о талантливом детективе, раскрывшем множество преступлений, но влюбившемся в своего врага, о кровожадном вампире, чья тёмная душа была уничтожена искренними чувствами и поросла с виду прекрасными, но колючими, как он сам, розами… Джисон никогда не любил читать. Считал это пустой тратой времени, предпочитал заняться чем-то более интересным, но теперь, глядя на Феликса, терялся в догадках, как он мог упустить то, что заставляло человека так ярко сиять. Хану тоже хотелось светиться изнутри.