Лето, изменившее жизнь

      До концерта остались считанные часы, но Эйлин всё никак не может найти пуховку.       Знаменитый её голос дрожит от волнения, будто у юной ученицы.       На загодя выбранном платье — лёгком, почти до щиколоток, глубокого тёмно-грозового цвета; такое будет особенно хорошо смотреться среди солнца, ветра и летней молодой травы! — обнаруживается затяжка.       Затяжку эту, похожую на уродливый шрам от осколка, легко сделать незаметной или разгладить вовсе, лишь потянув тонкий шёлк в стороны, шрамы же сердца… для того, чтобы исцелить их, порою нужны долгие годы.       Кому-то — в горле становится солоно — уже не помочь вовсе.       Пусть так.       Эйлин здесь, чтобы дать надежду живым, верно?       Она вздыхает, собравшись с силами, и машинально переводит взгляд на свои руки — тонкие, холёные, с девически прозрачной кожею и грубыми синими венами, какие бывают только у стариков.       Она знает: руки эти не держали ничего тяжелее микрофона.       Эйлин не умеет сражаться штыком, не обучена стрелять или перевязывать страшные гнойные раны.       А ещё у неё нет права решать, что бы такое сделать с миром, чтобы ран, шрамов и штыков не было вовсе — это забота других, тех, что слетелись ныне в Паризий со всех концов света, от самого Последнего Моря и до далёких рассветных Островов.       Эйлин верит: они решат правильно.       У неё же самой... есть только голос.       О, как мечтал кайзер присвоить его, обратить ещё одним страшным оружием, гибельной песнею сирены, лживым гимном войны и смерти, но Эйлин… решила иначе.       Сегодня она будет петь о мире.       Эйлин улыбается тёплому лучу солнца, упавшему на трюмо.       А в следующий миг по её импровизированной прихожей прокатывается трель звонка.