Лето, изменившее жизнь

      Эйлин несколько минут собирается с силами, вслушиваясь в приученно-вежливый чуть картавый говор горничной за дверью да с бездумностью глядя, как дрожит за окнами полуденный паризийский зной.       Кажется, быть грозе.       Мазнув по лицу вдруг найденной пуховкой, Эйлин с решительностью сбрасывает тяжкое мучительное оцепенение.       Пора.       Нельзя заставлять гостей ждать.       Даже — гостей незваных да непрошеных.       В прихожей чинно дожидаются четверо солдат в хищной акульи-серой форме, принятой в Рейхе и на союзных ему Островах.       Эти… родом с Островов.       У них желтовато-смуглые лица, чёрные раскосые глаза и вышитые императорские хризантемы на вороте, которые на краткий миг кажутся Эйлин дубовыми листьями.       Такими же, как у людей кайзера, что тихим солнечным днём другого лета ворвались в её квартиру с обыском.       Они разбирали по доскам каждый шкаф и каждую полку.       Выбрасывали из гардеробной платья, шляпки, шарфы.       Срывали со светлых стен картины.       С особой тщательностью простукивали ящики письменного стола.       Искали среди шуршащего вороха писем пароли, явки, имена.       «Валькирия» была уже два дня как обезглавлена, но кайзеру важно было уничтожить даже память о ней.       И… о том, кто создал её.       В горле снова становится солоно, а под веками разливается горячая мутная краснота.       Нельзя. Только не перед… этими.       — Чем я могу помочь?       Услышав сдавленное её приветствие, солдаты оживляются, а один — он ниже, моложе и наряднее прочих — выходит вперёд и кланяется, сложив ладони перед собой.       После, совершенно по-зверячьи завертев круглой головою в имперской фуражке, вынимает из поясной сумки какой-то свёрток.       — Вы… я… Позвольте передать вам скромный дар моего Императора… и просьбу, которую он желал бы обсудить с вами лично!