(don't) cross the line

Бакуго кажется, что это будет самым неловким утром за последнее время, но этого не происходит. Он останавливается в проëме кухни, наблюдая, как сонный, взъерошенный Тодороки возится с его кофеваркой и кормит кошку, вспоминает слова Урараки и только теперь начинает понимать. На языке вертится совершенно глупый вопрос "как долго?", но Кацуки просто запихивает его куда подальше. – Завтрак? – интересуется он, проверив, есть ли у них время до выхода. В мессенджере висит уведомление о непрочитанном сообщении и Бакуго практически уверен, от кого это может быть. Он предполагал, что Деку напишет утром, но это всего лишь фотографии Урараки из отпуска и Кацуки непонимающе хмурится. – Давай возьмём по дороге, – предлагает Тодороки. – Не будем терять время. Весь день, на удивление скупой на происшествия, Бакуго периодически поглядывает на телефон, но кроме переписки в их общем чате ему ничего не приходит. И такая тишина нервирует его даже больше уже почти привычных проявлений Деку в его жизни. Кацуки не знает, чего ждать, и домой едет взвинченный до предела. Но когда Дымка не встречает его у двери, а в гостиной слышно негромкую музыку, всё становится на свои места. Мидория сидит на его диване по-турецки с чашкой горячего чая в руках и смотрит что-то по телевизору. – Ты не успел, фильм уже начался, – Деку переводит взгляд на него. И выглядит в его квартире так, будто так и должно быть. – Ты сменил замки, пришлось повозиться. Наконец-то сегодня никто нам не мешает. Куда ты дел Тодороки? Бакуго одаривает его молчаливым взглядом, а потом просто проходит мимо на кухню и, достав из холодильника пачку сока, делает несколько больших глотков. Засовывает остатки лапши в микроволновку, щёлкает на разогрев, и только потом возвращается обратно. – Тодороки не имеет к тебе никакого отношения, – наконец отвечает Кацуки и, подняв с пола пульт, выключает ТВ. – Чего тебе? – Твоя кошка меня поцарапала, Каччан, – Деку вытягивает руку, демонстрируя красные, кровоточащие полосы на предплечье. – Я слышал, что манчкины дружелюбные. – Она не любит психов. Всё, что он чувствует сейчас, это смертельную усталость и огромное желание просто завалиться спать перед завтрашним боевым тренингом со стажëрами, поэтому замедленно реагирует абсолютно на всё происходящее. – Ты сегодня скучный, – Деку отставляет опустевшую чашку и легко встаёт. Бакуго всë равно невольно чуть отступает, стоит Мидории оказаться ближе, что вызывает у того снисходительную улыбку. – Помнишь, я говорил, что хочу, чтобы ты был моим, Каччан? Бакуго упирается спиной в стену и склоняет голову, молча ожидая продолжения. Быть загнанным в угол в своей же собственной квартире то ещё чувство. – Между прочим, – Деку неторопливо стягивает с одной из ладоней перчатку, – у нас вчера было три месяца. А ты так жестоко обошёлся с цветами. Ты знал, что нарциссы часто значат безответную любовь и верность? А ты был каким-то не очень верным, а, Каччан? – А тебе понравилось наблюдать? – Кацуки криво улыбается в ответ. – Или представлял себя на месте Шото? – Тц-тц, Каччан, – Деку цокает языком, хватая его за челюсть, надавливая на щёки и крепко удерживая. – Общение не с теми друзьями не идёт тебе на пользу, ты снова становишься слишком болтливым и агрессивным. Бакуго морщится и опускает взгляд, чтобы увидеть, как Мидория большим пальцем щёлкает заклёпкой кобуры. И ожидает охотничий нож, который уже видел несколько раз, но вместо него Деку достаёт глок и глушитель плавно скользит по нижней губе Бакуго глубже в рот. – Не поцарапай, ладно? – вежливо просит он, поглаживая пальцем спусковой крючок. – Я расстроюсь, если у меня случайно дёрнется палец и я выстрелю. В то, что пистолет заряжен и не стоит на предохранителе, Кацуки верит безоговорочно. Он шумно сглатывает, кадык дëргается, и Мидория заботливо стирает пальцем слюну у края губ. Из приоткрытого окна доносится уличный шум, на кухне пищит микроволновка, и всё это так обыденно. В этот момент Деку кажется Бакуго константой в его жизни. Как работа, как бамбл с Тодороки, как объятия Урараки и дурацкие сувениры Киришимы из поездок. Как мурлыканье Дымки, когда она засыпает рядом. И вот это пугает его по-настоящему. И вместе с этим его настолько выводит из себя происходящее, что он протягивает руку и, сжав пальцы Деку на рукояти, давит на них. – Хочешь поиграть? – усмехается Мидория, сощурившись. – Если бы я знал, что тебе такое нравится, то сделал бы так раньше. Бакуго мягко отталкивается от стены и резким движением бьёт ребром ладони по запястью Деку, заставляя выронить пистолет. Мидория, застигнутый врасплох, пропускает ещё один удар, а потом отвечает с силой, которой Кацуки от него не ожидает. К моменту, когда Бакуго всё-таки валит его на пол, с небольшим взрывом упирая ладонь совсем рядом с головой и тяжело дыша, Деку довольно улыбается. – Ты не сможешь меня убить, Каччан, – под глазом расплывается синяк, на скуле остался кровподтëк. Его улыбка разбитыми губами выглядит жутко. – Герои не убивают и так не поступают, помнишь? – Ты не представляешь, как я хочу, чтобы ты сдох, – яростно отзывается Бакуго, на полу под его ладонью остаётся обугленное пятно из-за причуды. – Но твоя мать этого не заслуживает. А ты не достоин быстрой смерти, Деку. Бакуго пружинисто встаёт, ладонью вытирая разбитый нос и сплëвывая кровь. Его гостиная теперь похожа на хаос: вещи разбросаны, телевизор чудом остался жив. Удивительно, что ничего не загорелось, хоть он и старался почти не использовать причуду. Деку поднимается следом, морщась от боли, и это вызывает у Бакуго волну мрачного удовлетворения, заставляя отступить всё остальное. – Иронично, но ты меня тоже не убьёшь, – он слышит, как опять пищит микроволновка, и вспоминает про лапшу. – правда, Деку? Мидория вертит в руке глок, найденный на полу, и задумчиво на него смотрит, словно оценивая. А потом невозмутимо разворачивается и направляется в сторону двери, на прощание махнув рукой. Кацуки мог бы его догнать, но он не двигается с места, пока не остаётся один. Возможно, потом он об этом пожалеет. Он чувствует, что все взгляды направлены на него, когда утром появляется на тренировочной площадке агентства со стаканом кофе. Несколько жалких часов сна только добавляют раздражительности к и так не очень стабильному состоянию. – Когда мы вчера разошлись, ты был в порядке, – негромко говорит Тодороки, останавливаясь рядом. – Что произошло? Бакуго легко пожимает плечами, разглядывая щепчущихся новичков, досье на которых он пролистал буквально пятнадцать минут назад по дороге. Некоторые ещё вообще только на втором курсе и впервые на стажировке, но он не собирается давать им поблажки. – Эй, мелочь! – он решает игнорировать вопросы Шото, просто впихнув ему в руки опустевший стакан. – Кто первым осмелится напасть на меня? – Но вы даже не спросили про наши причуды, – возражает кто-то, вызывая ещё одну волну шëпота. – Мне плевать, – Бакуго направляет на него палец, ганлеты он оставил внутри, у своего стола, – думаешь, злодей тебе расскажет, что умеет? Или будет так щедр, что сам сдастся, посмотрев в твои несчастные, жалобные глаза? Вы должны уметь ориентироваться в любой ситуации, если хотите не только выжить, но и спасти людей вокруг. Ну, и кто из вас не зассыт? – Мне кажется, они тебя боятся, – хмыкает Шото. Бакуго с расплывшимся синяком под глазом, разбитыми губами и мрачным выражением лица человека, который нормально спал чёрт знает когда, действительно выглядит не очень дружелюбно. Но он и не должен. Они здесь собрались не чай с пирожными пить. Он отсчитывает до десяти, давая стажёрам шанс, и нападает первым. – Чем ты, мать твою, думал? – от того, как резко опускается ладонь на стол, разлетаются во все стороны листы старых отчётов. – Я даже дрался не в полную силу, – возражает Кацуки, развалившись на стуле напротив разъярённого Старателя. – И не брал ганлеты. – Не в полную? У одного из них сломана рука, у второго ожоги, третий… Это обучающая тренировка, а не избиение детей. – Дети? – поднимает бровь Бакуго, вставая. – Они знали, куда идут, наш в курс в их годы… – Они не ваш курс, Бакуго, – прерывает его Старатель. – Ты забываешься. Я отстраняю тебя до следующей недели. – С какого хера? – хмурится Кацуки, шагая ближе к столу. – Исцеляющая девочка поставит их на ноги за пару минут! – Мы здесь не для того, чтобы запугивать будущих героев или вести себя как злодеи. Бакуго осекается, глотая ещё одну недовольную фразу, и только зло, тяжело дышит. И дёргает плечом, когда Тодороки, всё это время молчавший, касается его. – Отец, глупо отстранять его от полевой работы. Старатель переводит взгляд на сына, и по лицу видно, что он уже принял решение. – Твоё мнение в этом вопросе меня не интересует, Шото, – тем же тоном отвечает он. – Ты готов потом брать ответственность за своего напарника, когда пострадает кто-то из гражданских? Или если он перестарается, ловя какого-нибудь преступника? – Кацуки никогда бы не… Бакуго не собирается дослушивать начинающийся спор. Он разворачивается и молча выходит из кабинета, хлопнув дверью. В сторону от него испуганно шарахается кто-то из стажёров, и он фиксирует это лишь краем сознания, когда проходит через всё агентство к выходу и оказывается на улице. Всю дорогу до дома в нём клокочет ярость. На глупых, беспомощных стажёров-новичков, на Старателя, на Тодороки, с какого-то хера решившего заступиться, когда об этом не просят, и на Деку, из-за которого его срывает всё чаще. Он сбрасывает звонок Шото, не готовый с ним разговаривать прямо сейчас, и останавливается посередине гостиной, пытаясь понять, что ему делать ближайшие пять дней без работы, а потом вспоминает про оставшийся в холодильнике виски. – Я не знаю, кто из них прав, – пьяно говорит Бакуго в потолок. Он лежит на полу, раскинув в стороны руки, рядом под боком пристроилась кошка. – Но знаешь, может, они оба и из меня реально херовый герой? Я не собирался ломать этому придурку руку, я… Блять, как же меня это заебало всё. Я запутался. Он переворачивается на бок, сгребая Дымку в охапку, и жмурится. В голове точно такой же хаос, как и вокруг него в комнате, и ему хочется хоть кому-нибудь рассказать обо всём, что происходит, чтобы знать, что он не сходит с ума. – Огонëк, ты время видел? – сонно бормочет Урарака, – что случилось? Бакуго даже не может вспомнить, когда успел позвонить, хотя и номер Очако у него первый в быстром наборе. – Шо тебе уже наверняка рассказал, да? – вздыхает он, решая, что хуже уже не станет. – Про отстранение да, – с того конца доносится шуршание и журчание воды, Урарака явно вылезла из постели, чтобы налить себе чай. – Я согласна с Шото, не стоило отстранять тебя полностью, но, Огонёк, ты перегнул. Что тебе сделал второкурсник? Бакуго замолкает на пару минут, снова переворачиваясь на спину и пялясь в темноту. Он и сам не уверен, что у него есть ответ. – Пончик, скажи честно, из меня хуёвый герой? – Нет, – мгновенно отзывается та, голос звучит чуть мягче. – Да, характер у тебя тяжёлый, но меня никогда это не пугало и не останавливало. Я знаю, что ты сделаешь всё, чтобы спасти людей. – А если я кого-то уже не спас? – О чём ты? – непонимающе отзывается Очако. – Насколько я помню, за последний год ничего такого не было. – Деку. – Деку? Подожди, разве это не… Связь прерывается. Бакуго чертыхается, глядя на разрядившийся телефон, и слышит стук в дверь. Он поднимается, продолжая прижимать Дымку к себе, и плетётся в прихожую, на ходу сбивая стул и досадливо отпинывая его в сторону. – Шото, я, блять, не хочу видеть твоё ебло прямо сейчас, – громко говорит он, но всё равно распахивает дверь, – какого хера ты припёрся? За его порогом хмурый Мидория смеряет взглядом зашипевшую Дымку, мгновенно вырвашуюся из рук Кацуки и ускакавшую куда-то вглубь квартиры. И шагает вперёд, толкая Бакуго в стену, вжимаясь и целуя. В первые секунды он даже не встречает сопротивления и довольно хмыкает, запуская ладони под свободную футболку и оглаживая бока. И довольно облизывается, когда Бакуго отпихивает его от себя, шумно выдыхая. – Каччан, – вкрадчиво шепчет он, – ты не заслужил всего, что сегодня произошло. Хочешь, я тебя утешу? – Да из-за тебя это и произошло! – шипит Кацуки. – Ты. Я ненавижу тебя, Деку, ты портишь абсолютно всё, ты… Мидория смеётся, ногой захлопывая входную дверь, и опирается о неё, сложив руки на груди. – Давай, расскажи, как твоя идеальная красивая жизнь рушится, Каччан, порадуй меня. Мне нравится видеть столько эмоций, боль и беспомощность тебе к лицу. – Не дождёшься, сукин ты сын. Я уничтожу тебя. – Мм, так же, как ты сегодня чуть не уничтожил двух несчастных детей? – тянет Деку и морщит нос. – Сколько ты выпил? Заливаешь свои проблемы алкоголем, так жалко. – Иди нахуй, это не твоё дело, – Бакуго сползает по стене, садясь на пол, всё ещё зло, упрямо смотря на него в ответ. – Вся моя жизнь – не твоё ебаное дело, отъебись от меня. – Я могу, – кивает Деку и кидает к его ногам ещё один крафтовый конверт. – Но, знаешь, герои же несут ответственность за других людей. Надеюсь, ты ещё помнишь это. Когда Бакуго ломает восковую печать, Мидория уже уходит. И на колени сыпятся фотографии: его собственная квартира и то, как он целует Шото, прижав того к полу. Мина с кучей пакетов на шоппинге в компании Сэро, Каминари и Киришима на ужине в каком-то кафе. Урарака в отпуске с родителями, широко улыбающаяся и счастливая. Ни одного снимка их рабочих будней, все – где они просто они, а не про-герои. Последним он достаёт фото, где Урарака обнимает его на улице, а рядом стоит Тодороки, и через всю картинку красным выведено "о них же ты тоже заботишься, Каччан?". В этот момент Бакуго жалеет, что уже допил весь имеющийся в его квартире алкоголь и что он слишком пьян, чтобы что-нибудь как следует подорвать и спустить пар. Он встаёт, чуть пошатываясь, наступая прямо на упавшие и разлетевшиеся по полу фотографии, и находит спрятавшуюся в спальне Дымку. И прямо в таком виде, просто захватив ключи, вместе с кошкой выходит на улицу в три ебаных утра. – Я не знаю, ты бы видела этот хаос, он не… Чëрт, подожди, я его нашёл. Да, всё в порядке, можешь идти спать, я за ним присмотрю, – Тодороки останавливается рядом с Бакуго, сидящим на скамейке, и вздыхает. – Ты чуть не довëл Урараку до паники, она позвонила мне и попросила приехать проверить, всё ли нормально, но тебя не было дома. – Потому что я поехал к тебе, – бормочет Бакуго куда-то в макушку Дымки, – я заебался и замëрз. Шото кивает в сторону подъезда, предлагая Кацуки пойти первым, и идёт следом за ним. Дымка убегает изучать квартиру, когда они садятся на кухне, и Тодороки щëлкает чайником, зевая в кулак. – Я пока оставлю её у тебя, она любит тебя больше всех, – Бакуго складывает руки на столе и утыкается в них. – Завтра пришлю курьером всё остальное. Тут безопасно. – Я не понимаю, – искренне отвечает Тодороки и, подтянув второй стул, садится рядом. – Посмотри на меня. Что случилось? У тебя в квартире такой пиздец, как будто тебя пытались то ли ограбить, то ли напасть. Бакуго коротко горько смеëтся и наконец поднимает голову. – Я переживаю, – Тодороки протягивает руку и кончиками пальцев осторожно касается его лица. – Если не можешь рассказать мне, то расскажи Урараке. Или Киришиме. Бакуго ловит его ладонь и коротко прижимается сухими, потрескавшимися губами к запястью. Целует нежную тёплую кожу, слыша тихий вздох, и вжимается щекой в раскрытую ладонь. Он смотрит на Тодороки из-под ресниц, на то, как на обычно спокойном, бледном лице расползается едва заметный румянец и как он поверхностно, быстро дышит. Как вздрагивают ресницы от ещё одного лëгкого касания губ. – Прости, – хрипло шепчет Бакуго, – что не могу ответить на твои чувства так, как ты этого заслуживаешь. Ты охуенный, Шото, но я… Я не знаю, я не могу. Я всё испорчу. Он знает, что продолжать жестоко по отношению к Тодороки, но не может остановиться прямо сейчас. Сознание буквально вопит, умоляя его отвлечься от нарастающей тревоги любым способом, и то, как Шото невольно едва слышно стонет, когда он чуть прикусывает кожу на запястье, а потом трётся о ладонь, помогает. Совсем немного, на жалкие секунды. И Бакуго чувствует вину, потому что знает, что может сделать сейчас абсолютно что угодно и Тодороки просто ему позволит. – Кацуки, – шепчет Шото, – ты… Всё в порядке. Ты мой самый близкий друг и я не хочу тебя терять, даже если это будет всё, что ты сможешь мне дать. Я не хочу, чтобы это как-то влияло на наши отношения. Пусть всё будет так же, как прежде, ладно? Бакуго отстраняется и, коротко поцеловав пальцы Тодороки, отпускает его руку. – Раз уж однажды я признал нашу дружбу, так и останется. Ты, Половинка, и Пончик тоже мои самые близкие друзья. Поэтому…– он встаёт, всё ещё немного пьяный, и трëт лицо. – Я еду обратно. Присмотри за Дымкой, ладно? – Ты можешь остаться переночевать. – Не могу, я должен вернуться, – Кацуки хмурится на мгновение, едва не поддавшись порыву согласиться, и сжимает зубы. – Я должен. Это моя ответственность. Он оставляет Тодороки без объяснений и просто уходит. Когда всё закончится, он обязательно всё расскажет. Наверное. Если сможет.