Unknown Together

      У него бьётся что-то внутри, когда он видит принцессу. Но не сердце. Сердце у него бьётся, когда его вынуждают поднять на неё клинок, и с тех пор у него утерян какой-то очень важный осколочек, без которого всё внутри не на месте.       Когда он видит её в следующий раз, внутри что-то снова бьётся, но уже возмущённо – не то! И едва зажёгшаяся надежда, возникшая от вида полузнакомой хижины в лесу, горит, сразу догорая. Угли, впрочем, тлеют, и он вызволяет это создание, внешне жутко похожее на то, с которым он ищет встречи.       Может быть, в следующий раз...       Пустота бессловесно шепчет, словно пытаясь напомнить имя.       Вид хижины трогает одно из его чувств. Знакомо... но что-то тонко выбивается из общего лада, и в нём поселяется подозрение. Поэтому он прихватывает с собой клинок.       При виде принцессы у него бьётся что-то внутри. Но не сердце. И не надежда. Он на полпути к пониманию, когда соглашается вызволить её из цепей единственным возможным способом... но касание к коже не вызывает у него никакого отклика внутри. Никакого трепета. Не то! Да и принцесса возмутительно равнодушна.       Его ещё и пытаются убить. Ну, как сказать, пытаются... преуспевают. Никогда бы и не подумал, что с ним возможно управиться одной рукой...       Он приходит в себя на полпути к хижине – но он помнит. И повторения не хочет. Им овладевает осторожность.       Внутри – самая настоящая тюрьма; принцесса в таких кандалах, что сложно понять, как они не пригибают её к полу. Однако он, держа её в поле зрения, со свежепрорезавшимся скептицизмом подходит к другому комплекту цепей, дабы понять, в чём подвох.       Мог бы и догадаться, что тут ловушка, конечно. Теперь они как два идиота сидят на цепи... но никто не приходит. Ни на помощь, ни даже просто взглянуть на новую жертву тяжеленных оков. И сидят долго; он едва не воет от скуки и плохо понятной ему тоски. Ещё и принцесса – хамло.       Наконец, приходит момент, когда тюрьма разлагается от времени, и он с облегчением встречает окончание его личного наказания за глупость... А потом мир кончается.       Может быть, и это ему за глупость. Но он не знает, по каким правилам живёт это место.       Пустота шепчет задумчиво, обсуждая сама с собой его рост.       Снова хижина. У него непроизвольно возникает ожидание увидеть то же высокомерие... и видит. Однако он, немного расспросив сидящую на цепи принцессу, в последний раз пытается помочь, пусть это и не та – вдруг помощь придёт в ответ...       У него снова отнимает контроль над собой чья-то злая воля... и принцесса даёт ему неожиданно жёсткий отпор. Он защищает себя изо всех сил, но заканчивается это плачевно: эта будто высечена из камня, а не из живой плоти и крови.       Следующая хижина внутри – словно каменная башня, и ему впервые кажется, что у него не всё в порядке с головой. Конечно, когда бы привычка умирать сказывалась здоровым образом...       Ещё он сомневается, что найдёт здесь искомое... но надежда пока что есть.       Однако внутри – всё та же статуя, только много хуже, и он только сжимает кулаки, исподлобья глядя на неё. Как жаль, что он разнообразия ради оставил клинок позади...       Его ставят на колени в обоих смыслах этого слова, и он, поняв, что сопротивление ему не светит (такое уже было в начале), равнодушно делает то, что от него требуют, не очень заботясь угрозами о порабощении мира: либо ему где-то по пути попадётся в руки хороший клинок, и он кого-нибудь из них прикончит, либо она, освобождённая, уйдет, просто оставив его тут; он как-нибудь о себе позаботится.       Оковы падают с принцессы... однако следом мир заканчивается и сам.       Он успевает ещё раз пожалеть о том, что не взял клинок. Мог бы хоть не унижаться перед концом света, если бы знал, что так будет...       Может быть, это за то, что он не признал. Но он не признаёт ложное.       В шепоте пустоты – насмешка: он иссушился, а всё туда же...       Он на пути к хижине.       Нервы у него отчего-то не выдерживают, и он разворачивается в противоположную сторону. Он больше не хочет. Нет. Нет!       Тропинка опять приводит его к хижине. Тогда он повторяет, снова, снова и снова, желая оказаться как можно дальше отсюда, и в какой-то момент видит все эти пути. Ему сперва кажется, что он сошел с ума.       В конечном итоге, пока он мечется в лесу, мир заканчивается, и он хохочет, наблюдая за являющимся глазу плетением реальности: сам факт смешон. Наверное, он действительно сходит с ума.       В следующий раз мир меняется. Появляются стены вокруг, и теперь узником себя чувствует он. Другого пути нет... так что он направляется по имеющемуся. Клинок он, конечно, берёт. Обратное плохо заканчивается.       Внутри хижины его охватывают самые разные чувства; он ощущает себя в какой-то момент просто переполненным, и, едва ему кажется, что он слишком мал для такого объёма и сейчас просто сломается, всё утихает, не оставляя ни следа помимо туманной памяти, буквально утекает сквозь пальцы...       Принцесса говорит с ним... и двоится. Затем троится... и дальше... только он не видит своей. И он в попытке закончить всё это с каждой, скорее, пока он сам не убит, словно бы раскалывается и сам, и одновременно видит и чувствует несколько разных исходов – и голова у него начинает трещать.       К счастью, мир заканчивается раньше.       Может быть, это за категоричность. Но он не хочет растрачивать себя по любому поводу.       Пустота шумит с возмущением: он выглядит так, словно его время уже истекло – но он всё ещё жив.       Он подходит к хижине. Надежда внутри – такая крошечная...       Клинок он берёт: принцесса его – хорошо, не его – убивать не церемонясь. Промедление себе дороже.       Едва принцесса поднимает голову, он уже издалека видит другую манеру это делать. Линия шеи складывается в иную.       Он просто вгоняет в её грудь клинок, чтобы впоследствии не быть убитым самому. Выходит слишком легко, и его непроизвольно посещает тень сомнения... и он тут же убит.       Плату с него берут жестоко и изощрённо: он умирает много, много раз. С каждым повторением он будит в себе что-то новое, чтобы разорвать круг, и в конце концов у него получается. Он изобретателен, в конце концов.       Но он вымотался. Он пострадал.       Может быть, это за то, что он не целостен. Но к последнему он никогда не стремился.       Затем он видит сам себя как следует. И узнаёт. Память возвращается к нему в полной мере... и он злится. Затем он чувствует присутствие другой силы и вызывает её.       Немного погодя принцесса перед ним.       Он щурится на свет. Неприятно.       Ему говорят, что его рады видеть, что не вызывает у него ничего помимо недоумения. Его столько убивали... а теперь рады видеть?.. Конечно, он не безгрешен сам, но он убивал вынужденно, борясь за себя, в то время как его – добровольно. С охотой.       Ему пеняют на пассивность. На отзывчивость лишь при наличии раздражителя, и на то, что он всегда такой.       И почти сразу заявляют, что константы не существует. Это... отрицание? Ему отказывают в существовании?       Поверх этого ему напоминают, как с ним расправлялись, ещё и приводя какую-то аргументацию, по которой от него – дожили! – ожидают ответа. Но он молчит (уже откровенно поздно выяснять у него его мировоззрение), вместо этого присматриваясь в попытке отыскать что-то более близкое в стольких лицах. Где же та, что его встретила?..       Некая внутренняя тяга влечёт его куда-то, и он прикрывает глаза, следуя своему внутреннему компасу.       И вот он снова в хижине. Его посещают волнение, дискомфорт (вдруг и тут – чужая), злость от повторения... Однако атмосфера иная. Он бы даже сказал... та.       Тлеющая внутри него надежда расправляет крылья, являя себя в полной мере, и он ловит внутри себя отголосок трепета. Только поэтому он оставляет клинок лежать.       На ступенях его встречает голос. Тот голос. Он поспешно слетает вниз; его трясёт. Только бы не обманка...       Принцесса поднимает голову. Сердце стучит так, что ему становится больно: она. Голос, руки, шея, глаза...       Слов о радости не звучит, в отличие от того чудовища, что сейчас где-то снаружи: здесь они не нужны. Здесь они висят в воздухе. Слов от него тоже сперва не звучит: он почти забывает как говорить. Да и он их не находит. Затем всё же подбирает, долго, с осторожностью выстраивая слова в фразы, и, когда они приходят к консенсусу (это оказывается совсем не сложно), берёт её за руку.       И прикрывает глаза. Наконец-то. Его личный катарсис всё-таки наступил.       Его мягко поторапливают, и ему становится радостно: не только он искренне желает покинуть это место и больше не возвращаться. Конечно, он не знает, что ждёт их впереди, но... это уже не столь важно. Важно держаться за руку. И всё.