спи
Прошлой ночью Саньлан поил его чаем. Он обжёг горло — слишком горячий. Он никак не мог согреться.
— Пожалуйста, — шепчет Се Лянь во тьму. Веки его слиплись. Ничего не видно, как ни потирай глаза. Жое скользит по его руке — её единственная реакция. А больше никто не услышит его стенаний. Гроб под землёй обнимает его крепко — иллюзия свежего воздуха под внушительным весом грязи. Рука Се Ляня тянется вверх, к пустоте, и костяшки его негнущихся пальцев ударяются о преграду всего в цуне над головой.Прошлой ночью Саньлан массировал ему руки, бормоча что-то себе под нос, пока втирал мазь в сухую кожу. «Не слишком давлю?» — спросил он, когда Се Лянь дёрнулся. «Нет» — ответил ему Се Лянь, — «всё отлично». Саньлан чуть улыбнулся мальчишеской улыбкой, присущей ему в такие моменты, и сказал: «Хорошо». Он сказал: «Хорошо, гэгэ. Тебе должно быть хорошо». Он сказал…
Жёсткие пальцы Се Ляня сжимаются в кулак. Он давит плотью ладони на крышку гроба и вглядывается во тьму. Глаза его горят. Пыль во рту душит. Слишком сухо, чтобы плакать, хотя его тело пытается. Истерить было бы слишком недостойно, но всё равно здесь никого нет. И никогда не было. — Пожалуйста, — снова хрипит он, разрываясь от этого. Жое разматывается, заполняя собой последние крохи пространства, и приникает к его лицу. Лучше б задушила, думает Се Лянь, но это всё равно бы не помогло. Это бы только причинило Жое боль. Милая, ужасная лента. Тяжесть родительской крови и невольной жертвы его собственного тела, воплощённые в реальность — воплощённые в жизнь — и он прижимает её к себе в окружающей тьме. Она — единственное дитя, которое он когда-либо приживёт, и она утирает его сухие глаза, как если бы он плакал — прямо как в тот раз, когда она пыталась обтереть его кровь.Прошлой ночью Жое была игрива. Они с Саньланом перетягивали его волосы, пока призрак не засмеялся, сдаваясь. Он тёрся об её шёлк — так же, как тёрся об руку Се Ляня, воркуя над ней игриво. Как если бы она была любимым питомцем Се Ляня, а не смертью, наслоённой на смерть, воплощённой в похоронной белой ленте. «Вот так, вот так» — приговаривал он, теребя ленту, как если бы она была щекой, пока Эмин чуть ли не вибрировал от разрывающей на части ревности.
— Саньлан, — хрипит Се Лянь, выдыхая воздух, который обжигает сердце, опустошает лёгкие в рыдании и сотрясает его разбитое, брошенное тело болью, которую Саньлан бы ВОЗНЕНАВИДЕЛ, он бы возненавидел её, если б только…«Плачь, если больно» — прошептал Саньлан в их саду, сжимая руку Се Ляня, которую поцарапали колючки. «Если больно» — сказал он, мёртвая его кожа озолочена солнечным светом, улыбка его — игривая и мягкая в их жили-долго-и-счастливо, в их идеальном доме, в мире, который они делали лучше, и…
Он вновь запускает дыхание. Оно прерывается в лёгких и наполняет его мечтами. Он сжимает ладонями крышку гроба и думает о том, чтобы надавить. Разорванные части его сердца пульсируют вокруг кола. Он надавливает. Он толкается. Он напрягается, и борется, и рыдает. Канги удерживают его. Дыра в сердце болит и заставляет плоть кровоточить горячей кровью. Воздух на исходе. У него не так уж много воздуха. Он прибывает медленно, с течением дней. Разлагающиеся в почве организмы дарят ему вспышки сознания, и он их за это ненавидит.«Теперь всё в порядке» — пробормотал Му Цин всего неделю назад, и Се Ляню тогда стоило бы это знать. «Скоро увидимся!» — пообещал Фэн Синь, и Се Ляню тогда стоило бы это знать. «Проходи, гэгэ» — сказал Хуа Чэн, он имел в виду «Я люблю тебя», и Се Ляню тогда стоило бы это знать. Ему тогда стоило бы это знать.
Гроб не откроется. Тьма вокруг него так же бесконечна, как когда-то было бесконечно небо. Боль проглатывает его целиком, как она уже делала, когда в его грудь вонзались сотней кратких ударов вместо одного бесконечно долгого. Жое уже сдалась и теперь отдыхает на его лице, его горле, его груди — единственное мягкое прикосновение. Интересно, помогло ли это. Если бы, пока он спал, эти прикосновения притворялись бы теми прикосновениями, которых он жаждал. — Это даже не было счастливым сном, — обращается он к пустоте. Тёмное эхо вторит его сетованию. Боли было так много. Так много печали. Коль уж он собирался видеть сны о собственном счастье, почему тогда те, кого он любит, должны страдать? Коль уж он собирался видеть сны об идеальных друзьях, почему тогда Ши Цинсюань должен был пасть? Коль уж он собирался видеть сны об идеальной жизни, почему такое множество невинных душ должно быть загублено? Почему Лан Цяньцю должен был узнать правду? Почему Баньюэ должна была сражаться в одиночестве и в боли? Почему его Саньлан…Мальчик падает с такой высоты, мальчик кричит на его плече от боли и печали, мальчик идёт на войну, для которой был ещё слишком юн, призрак напрасно старается согреть его, призрака разрывают на части из-за ошибок Се Ляня, призрак шепчет: «Гэгэ, просто делай, плачь, если больно, я хочу видеть тебя всего».
Се Лянь прикрывает рукой рот и кричит.— Гэгэ?
Он закрывает глаза, вымотанный печалью о том, чего никогда не было. Он хочет обратно. Увидеть этот сон опять. Починить всё сломанное. Он поднимает голову для того лишь, чтобы удариться ею обратно на испещрённое кровью дно под ним. Волосы волочатся и тянутся за ним. Они отросли за последнее столетие… два столетия… восемь столетий… он не знает. Они отросли.— Гэгэ, где ты?!
— Засыпай опять, — говорит он себе. Он вяло подталкивает Жое к своему горлу. Она не убьёт его, но, быть может, так он сможет уснуть. Если он сможет уснуть, то, быть может, сможет исправить свой сон. Сможет пойти прямо к Цзюнь У. Сможет умолять его пощадить остальных. Сможет… быть может…сможет.. быть может, он бы смог увидеть…— Пожалуйста… Дянься?
Вообще, это было самым жестоким. Тот маленький мальчик. Тот маленький солдат. Тот маленький призрак. Его маленький Умин. Какая яркая фантазия. Какое отчаянное желание. Мальчик, которого он спас, солдат, которого он спас, призрачный огонёк, который он спас, преданный верующий, которого он убил, всеединый, всепрощающий, вселюбящий, всеобъемлющий.— Дянься! Я был так… Что ты здесь делаешь?
Се Лянь сжимает руки на горле, потому что Жое не послушается, или не смогла бы послушаться, или не существовала. Он сжал, и он жаждал. Того голоса, того солнечного света, того сада, того человека. Счастливого исхода для своих друзей. Счастливого исхода для всех в этом сломанном, кровавом и ужасающем мире. Он сделает это прямо сейчас. Он подставится под клинки, и неважно, что предпримет Саньлан из сна. Он защитит их, он спасёт их, а потом ему больше не придётся просыпаться. Потому что он знает, почему проснулся. Он знает, что счастливый конец ему не полагается. Никогда не полагался. Ему полагалось прозябать в грязи, побитому от того, чего он никогда не видел, задыхающемуся в пыли своей собственной мёртвой кожи. Он — создание, которому суждено быть похороненным и забытым в жертву всему живущему.— Дянься, ты стынешь. Почему ты такой холодный? Что случилось?
Спи, говорит он себе с каждым ударом сердца в бесконечной, наступающей агонии. Он не помнит уже того времени, когда не чувствовал её. Тяжесть наливается позади его глаз, когда он зажимает пальцами артерии на шее.— Остановись. Дянься, остановись.
Спи, умоляет он свой гроб. Умри, умоляет он своё сердце. Позвольте мне умереть, умоляет он свои канги. Он почти может представить ледяные руки, обхватившие его запястье, прижавшиеся к нему. Он почти может представить, как уже не Жое отчаянно пытается спасти его. Он почти, почти может коснуться того сна вновь.— Боже, пожалуйста, нет, я не могу…
Он почти может услышать своего Саньлана, и это заставляет его улыбаться сквозь боль. Он почти может притвориться, что его руки тянутся, чтобы спасти его. Мир вокруг маленький. Разум его сужается, пока он себя сжимает, и мир становится и того меньше. Се Лянь душит себя самозабвенно во тьме своей могилы и надеется на сон, которого не заслуживает.
