Русская рулетка

я держу пари: мы когда-нибудь сгорим,

между нами много искр…

«пари» внимание! брусника

Дима бесится — откровенно. Любит, но бесится. Он ничего не может поделать со своей неловкостью, приумноженной раздражением. А ещё ничего не может поделать с вездесущими руками Хольта, который так и норовит приобнять за талию, погладить по спине или взять за руку в общественном, мать его, месте. Особенно когда вокруг — целая свора голодных до сенсаций журналистов. В сети уже свободно гуляют статьи и фоторепортажи со всяких конференций и презентаций, где Хольт, улыбаясь во все выбеленные тридцать два, ненароком касается словно прифотошопленного в разгулье роскоши лейтенанта полиции. Это выглядит так смехотворно и неправдоподобно, что сначала Дима надеется, что его попросту не заметят, а потом — никакой надежды не остаётся. Великая помойка интернета докапывается и до его скромной персоны. И теперь весь Петербург только и судачит о дружбе европейского оружейного магната с одним конкретным полицейским, который конкретно от всего этого заебался. Из-за этих дурацких фотографий (и дурацких рук Хольта, которые лезут куда не надо) Дима не посещает никакие мероприятия, хоть косвенно связанные с именем Августа ван дер Хольта, потому что продолжать плодить слухи он не намерен. Но ведь хочется урвать момент рядом с любимым человеком, видя, как он добивается очередного успеха… Хотя этой прелестной возможности своим непокорным поведением лишает сам любимый человек. Выход один — наказать его за непослушание. Поэтому сразу после официального окончания рабочего дня Дима мчится к Хольту без предупреждения. Прямо на метро, даже не сняв форму. Смотрится это немного комично, но Дима уже привык быть посмешищем — потерпит ещё полчаса. До арендованного (похоже, на пожизненно, судя по внезапной любви Хольта к Петербургу) (и к Диме, чего уж скрывать, когда все знают) дома Августа дорога занимает немного времени, но много нервов. Дима в своей любимой манере продумывает, что сотворит с этим харизматичным негодяем и его оружием преступления — руками. Идеи то хромают забитыми шавками и кажутся совсем бредовыми, то сыплются на фантазию разноцветным градом. После тридцати минут философствований Дима приходит к выводу — доверится эмоциям вопреки своей сущности дотошного планировщика. Справедливости ради, планы Димы почти всегда терпели крах. Имеет ли смысл мучиться от этого роя мыслей, который в итоге окажется в помойке? «Нет», — говорит себе Дима, хмуря брови и распахивая двери в комнату Хольта. — Get out! — нервное рявкание бьёт по ушам. Дима аж замирает истуканом на пороге. Слыша, что шаги останавливаются и раздражитель не оставляет его в покое, Хольт оборачивается, чтобы вновь прикрикнуть, но его злая физиономия тут же сменяется радушной улыбкой. — Ой, Димочка, excuse-moi, не думал, что ты придёшь так рано, — тон Хольта смягчается в разы, и лёд тает во взгляде. — Давно не видел, чтобы ты заканчивал работать в уставное время. Хитрая улыбка колет под рёбра призрачной иглой, но Хольт тоже хорош: сам зарабатывается до неврастении, так что Дима тоже в праве его упрекнуть. Но перед этим у него есть ещё одна претензия. — Сегодня так, — с прохладой в голосе отвечает он и кивает на тысячи вкладок на компьютере Хольта. — Ты тоже закругляйся. Тот вопросительно изгибает бровь, явно не проникаясь русским афоризмом. Диме приходится, проглотив улыбку (он собирается серьёзно поговорить!), пояснить: — Заканчивай, в общем. Я хочу обсудить с тобой кое-что. Хольт явно напрягается и слегка сжимает челюсть, выключая все экраны на рабочем столе. Встаёт с мягкого кресла и вышагивает по ковру с приглушённым стуком пяток. Комната у него просторная: уместились стол с кипами бумаг и проводов, несколько шкафов с одеждой, стеллаж с книгами (которые выполняют исключительно декоративную функцию) и большая кровать. Дима на фоне этого всего смотрится абсолютно не грандиозно. Особенно когда Хольт подходит почти вплотную и возвышается Эйфелевой башней. Задушив нервный клёкот в груди, Дима откашливается и смотрит прямо в прищуренные глаза. — Что-то по работе? You're still in your police uniform. Is it an interrogation? — напряжённая ухмылка бороздит заострённое лицо Хольта, который уже привык к подставам от этой несладкой жизни. Дима качает головой и принимается говорить, краем уха уловив облегчённый выдох: — Нет, это личное. Между нами. Только почему-то об этом «личном» уже знает весь город, — цыкает Дима под вопросительным взглядом Хольта. — А ты не видел? Уже даже «Фонтанка.ру» про нас пишет! Открыв интернет-страницу издательства на новости «Спонсирование полиции превратилось в дружбу: тесные отношения и объятия оружейного магната Августа ван дер Хольта с лейтенантом петербуржской полиции», Дима тычет экраном телефона в лицо Хольту. Тот, нахмурившись, читает броский заголовок и лид, а после переводит слегка насмешливый взгляд на Диму. — Sweetheart, в этом нет ничего такого, всего лишь фотография… — Всего лишь? — едко переспрашивает Дима, выключая телефон и откидывая его на стеллаж к пылящемуся Шиллеру. — Если бы ты не распускал свои руки, никому не было бы дела до наших «тесных отношений и объятий»! К тому же, это не единственная статья. Я видел штук пять, по крайней мере. — Тебя это так беспокоит? — искренне удивляется Хольт и снова тянет свои неугомонные руки к нему, поглаживая по плечам. Вдох-выдох. Держись, Дима. Игра только начинается. — Да! То есть… — запинается он и изо всех сил старается не покраснеть, — нет, я просто не хочу ни с кем делиться подробностями своей личной жизни. Особенно с какими-то журналистами. Но я хочу ходить на твои презентации и конференции, потому что это для меня важно. Но я не могу, потому что там эти журналюги! Короче, замкнутый круг. Ноу вэй аут, как ты говоришь. Тяжёлый вздох и такой эмоциональный выговор позволяет Диме выпустить напряжение, проевшее все нервы за последние недели. Хольт, несмотря на унылость физиономии напротив, улыбается и спрашивает с хитрецой: — И какое решение ты предлагаешь? Если бы Дима праведно верил, он бы перекрестился. Потому что прописывать Хольту запреты — удел мертвецов. — Перестань меня трогать на людях. — А если я не хочу переставать? Вот и момент истины. Сейчас Дима озвучит своё сумасбродное решение, самовоспламенится, тысячу раз пожалеет, но не отступится от безбашенной идеи. Потому что сегодня он доверяется своим чувствам, а рациональность идёт куда подальше. Дима же шагает только вперёд. Оттесняет Хольта прямо к его кровати, чуть не отдавливая пальцы на ногах уверенной поступью. — Август ван дер Хольт, Вы арестованы за злоупотребление своими бойфрендовскими полномочиями и приговариваетесь к одному вечеру обязательных работ. Вы имеете право хранить молчание, всё сказанное может быть использовано против Вас. Обворожительная мягкость в выражении лица, подкосившиеся ноги и щелчок наручников. Хольт опоминается, полулёжа на кровати и будучи прикованным к изголовью без возможности освободиться. Дима щурит глаза в доброй улыбке и демонстративно откладывает позвякивающий ключик на тот же самый книжный стеллаж. Вот теперь игра начинает набирать обороты. — Дима? Was ist das? — Хольт насмешливо выгибает бровь и старается не подавать виду, что его застали врасплох. — Решил изобразить из себя плохого полицейского? От шалящих нервов акцент Хольта очень явно проступает картавостью и твёрдой «с», как в испанском. Дима научился различать. И Диму это чертовски заводит. — Хороший я или плохой полицейский — зависит сейчас от тебя, — нагловато заявляет он, и ухмылка распинает подбородок. — Либо ты обеспечиваешь полное содействие следствию, либо мне придётся применить силу. Наслаждаясь произведённым эффектом, Дима небрежно скидывает шелестящий плащ, надетый поверх формы, на стул. Там же оказывается галстук. Пара верхних пуговиц на голубой рубашке расстёгнуты, а глаза Хольта чересчур плотоядно сверкают в сумерках занавешенной комнаты. Предвкушение колется в пальцах. Соревнование кроется в глазах. Кто кого. — И какую силу собираетесь применять, mister policeman? — Хольт не отводит тёмного взгляда и позвякивает наручниками как детскими браслетиками. — Неужели думаете, этого хватит, чтобы меня ontwapenen? Языки мешаются, но Дима всё понимает. Дима всё просчитывает и оказывается на шаг впереди. — Думаю, тебе сейчас лучше не совершать резких движений, — с миролюбивой улыбкой заключает он, вонзая в подбородок Хольта дуло пистолета. Его глаза округляются. Один — ноль. Хотя нет. Восемь — ноль. Магазин у него полный. — Игрушечный? — с натянутым смешком подначивает Хольт, переставая раздражающе звенеть наручниками. — Табельный. Не бойся, у меня в академии были лучшие показатели в группе, — Дима наклоняется совсем близко к уху Хольта и издевательски шепчет. — Будет быстро и небольно. Если, конечно, откажешься оказывать содействие. Из Димы так и сочится перечное ехидство. Оно забивается в ноздри и глотку, вынуждая чихать — непривычно. Хольт давится этой неожиданностью и ответными колкостями, шумно сглатывая. — Оно не заряжено, — утверждает он так, словно спрашивает. — Разве? — спрашивает Дима так, словно утверждает. В глазах Хольта читается возбуждение, смешанное со страхом и приправленное восхищением. Такого Диму он ещё не видел никогда в своей жизни. Такого Диму вообще не видеть, а чувствовать надо — кожей к коже. С рваными стонами и коротящим позвоночником в комплекте. — Это русская рулетка? — продолжает изгаляться Хольт, ощущая, как металл нагревается об его разгорячённую кожу. — Ага, в которой барабан заполнен на максимум, — Дима кивает и стекает взглядом вниз по беспомощному телу, прикованному к пафосной кровати. Хольт одет просто: майка и недобрюки-переспортивки. Даже без привычного лоска в виде махрового халата или брендового костюма. Но и эту одежду Дима с него снимет с превеликим удовольствием. Или, наоборот, оставит — для остроты чувств. — А теперь, Август, чтобы не болтать, открывай рот пошире. Ангельская улыбка решетит поджелудочную, нагретый металл тычется в губы, а Хольт пронзительно сходит с ума. Косит глаза с задушенным испугом на табельное и вновь нервно сглатывает ком из слюны и шока. Руки машинально дёргаются оттолкнуть ствол, но встречаются с резью и противным лязгом, похожим на клацающий смех гиены. Обхохочешься. — Будь послушным, — ласково убеждает Дима, медленно вставая коленями на проминающийся пастилой матрас меж ног Хольта. — Он на предохранителе, не бойся. Давление металла на зубы едва заметно увеличивается, и голубые искры скачут галопом по пальцам Хольта. Как хорошо, что его руки сейчас не помешают урокам этики от Димы. На этом уроке легко получить пять. Пуль. Напрошиб. Хольт всё же открывает рот, вгрызаясь взглядом в недра диминых зрачков, без увиливаний направленных прямиком в чужие глаза. Неприкрыто, оголённо, совсем безбашенно. Диме иногда действительно срывает башню — когда ты милый пай-мальчик семь дней в неделю без выходных, волей-неволей начинаешь искать потоки для выливания своего внутреннего ультранасилия. Дима это стыдливо признаёт и суёт пистолет в глотку Хольту. У всех свои способы сублимации. — Молодец, — не без искренности хвалит он, поигрывая вспотевшими пальцами на рукоятке. — Надеюсь, так ты лучше усвоишь урок, Август, и перестанешь распускать свои руки где ни попадя. Не решаясь кивнуть, Хольт только гипнотизирующе смотрит и послушно вылизывает ствол. Взгляд у него — дикий и с вызовом. Начинает искрить и пощипывать ноздри озоном. Диме не привыкать, так что он умировторённо поправляет левой рукой съехавшие очки и этой же (единственной свободной, стоит заметить) рукой нагло лезет Хольту под майку. Живот под тонкими пальцами напрягается, и Хольт весь — оголённый провод. Какой бы глупой игрой слов это ни было. Пальцы беспрепятственно оглаживают поджарый живот, играют на рёбрах, как на клавишах пианино, и мимолётными прикосновениями щекочут соски. Хольт, прикрыв глаза, мычит и чуть ли не давится стволом. Господи, почему всё приобретает такой ужасный оттенок каламбура? — Тише, тише, — совсем шепчет Дима, кружа по чужой груди нежными ласками, и опускается ближе к напряжённой шее. Мокрые поцелуи оседают горящими клеймами на коже. Шёпот похоронен меж ключиц, зарыт на той глубине, чтобы достать до сердца. Дима целует, лижет, метит — и держит пистолет. И отчего-то расплавленное сознание перестаёт так остро на это реагировать. Хольт, вопреки своему обычному несносному и непокорному характеру, пышет смирением и послушанием. Удивление щемит в груди. В него тычут дулом — а он безропотно повинуется, старательно вылизывает калёный льдом металл и щурится довольно. Принял, должно быть, свою участь. — Goed, Август, ты просто… просто… — Дима неловко старается впихнуть в свою речь иностранное слово, какое только помнит, и жуткий акцент выходит таким обворожительным, что Хольт снова не сдерживает позорного стона, — потрясающий. Словесные реки льются из сваренного в карамель разума Димы, чего он будет смущаться позже, губы присваивают каждую клетку шеи в опасно искрящей близости к вживлённому позвоночнику, а вот рука уже затекает. Дима шатко выпрямляется, врезаясь ладонью в изголовье кровати в мизерных сантиметрах от скованных запястий Хольта, и замирает на пару лоскутных мгновений. — Осторожно, я вытащу сейчас, — предупреждает с осоловевшими глазами. Ствол пистолета весь мокрый от прилежной работы Хольта, и ему даже не стыдно. Разве что покрасневшие щёки выдают какое-то внутреннее душевное волнение. — Ты сумасшедший, bastante loco, — запальчиво выстанывает он, вновь чувствуя жгучие прикосновения на груди и животе под дурацкой тесной майкой. Снять не получится — мешают звенящие панихидным колоколом по их целомудрию наручники. Хотя Хольт выглядит как грёбанное божество и так — волосы растрёпаны, слюна размазана по гордому подбородку, шея исцелована с особенной тщательностью, и всё искрит-искрит-искрит. — Есть такое, — посмеивается Дима и наконец свободно целует Хольта. Кажется, Дима съезжает мозгами второй раз за вечер. Иначе невозможно. Поцелуй этот развязный, голодный, безумный абсолютно. Губы соскабливаются о зубы, язык — о язык, и весь мир вертится в неразборчивой кутерьме, разлетаясь на осколки, как разбитое криком зеркало. Ток проскальзывает насквозь маршрутом сердце-сердце, бьёт по выдержке и болезненному возбуждению контрольным. Дима, пытаясь сохранить последние крупицы здравого смысла (получается плохо), понимает, что кончить вот так — с одними поцелуями и даже без чужих рук — будет совсем уж позорно. Поэтому дробящимися тремором пальцами расстёгивает обе ширинки и опять работает за двоих, расхлёбывая последствия своей фантазии. По крайней мере, было весело. Дима надеется, что им обоим. — Ты fantastisch, Димочка, — уши пломбирует мёдом хрипловатого голоса. Дима готов снять собственную (и не только) шкуру, лишь бы только услышать что-то подобное ещё раз. Тяжёлое дыхание Хольта и опьяняющий озоновый привкус на корне языка придают мотивации, и Дима старательно надрачивает им обоим одной рукой. Получается почти насухую — естественной смазки не так много, всего лишь расползшиеся кляксами капли, — но в животе от этого остро тянет. Задыхаются — оба. Делят вдохи-выдохи на два и уходят в отрицательные. Но снобизм математики не мешает им воровать кислород в поцелуе. Головки соприкасаются, болезненно трутся друг о друга, и в глазах — снопы искр. Пока, к счастью, метафорических. Но судя по бешеному взгляду Хольта и надсадным стонам — недалеко до вполне физических искр. Дима левой рукой зарывается в разворошённую укладку Хольта, лбом прижимаясь к его и пронзительно вглядываясь в бездонье глаз напротив, а правой сжимает оба члена, поддразнивает Хольта, то оттягивая крайнюю плоть, то перетекая прикосновениями на чувствительный живот. Хольт в ответ жмурится, вскидывает бёдра навстречу, бесполезно дёргает затёкшими руками, задранными над головой, и растворяется атом за атомом. Диме до ужаса нравится рассматривать его такого неприкрытого в своих ощущениях: без фальши, без роскоши, без высокомерия, — в такие моменты всё просто, как дважды два. И одновременно сложно: нереально не раствориться в нём без остатка. Дима всё зацеловывает и так измученную губами-зубами шею, прижимается пылко и лихорадочно, водит рукой по членам — и чувствует, что уже всё, аларм. Бёдра, по-прежнему закованные в форменные брюки, сжимаются, и Дима кончает на серую майку Хольта совершенно бесстыдно и громко. Тот едва ли трезво оценивает обстановку, но довольно мычит, когда Дима худо-бедно, но додумывается использовать свою сперму как смазку. Всё сливается в головокружительное слайд-шоу, смазанное большой выдержкой. Щёлк — Хольт откидывается на подушки. Щёлк — димина рука, запачканная в сперме, водит по его члену. Щёлк — утончённые руки Хольта напрягаются и чуть ли не выпиливают цепью наручников изголовье. Щёлк — полный хаос из припухших губ, засосов и мокрых пятен на одежде. Накалённое предобморочное состояние сменяется нирваной, и Диме кажется, что он видит голубоватое свечение нимба над головой Хольта. Когда кажется — креститься надо. Но явление такого ангела уже ничем не отмолишь.

***

— И что это был за un impulso de pasión? — усмехается Хольт в белобрысую макушку, потирая запястья с кровавыми браслетами от наручников, когда они расслабленно лежат в кровати. Дима краснеет от ушей до груди и слабо бьёт его кулаком в бок. Зарывается носом в шею, глубоко вдыхает и только потом признаётся: — Меня накрыло. — Чем? — слегка не понимает Хольт. Или придуривается, что не понимает. Он уже научился хитрить в вопросах лингвистики. — Чувствами, Август, — Дима обречённо вздыхает и поднимается на локтях. — Самыми разными: от любви до злости. Хольт давит самодовольную улыбку и только дёргает бровями: — И за что тебе злиться на меня? Я же сущее charme! — с напускным возмущением спрашивает он, забавно размахивая руками в воздухе. — Ага, ссущее, — коротко хихикает Дима, не утруждаясь объяснить каламбур, и тут же продолжает уже более серьёзно. — Ну, правда, мне некомфортно, когда ты трогаешь меня на глазах у всех. Это, конечно, приятно, что ты доверяешь мне, но… Твои руки создают слишком много проблем. Дима сникает и угрюмо сопит, вспоминая эти глупые желтопрессные статьи про их объятия и держания за ручку. Чтобы стереть с его лица отпечаток лимонной кислости, Хольт аккуратно переплетает их пальцы и проникновенно шепчет: — Не буду, раз тебе не нравится. Prometo. Дима улыбается, оглаживает чужие костяшки и нежно целует проблемные, но любимые руки. Хольт — это чёртова русская рулетка. С полным барабаном. Так что остаётся только верить, держаться и беззаветно любить, с чем Дима справляется на отлично.