Лекарь и Принц

Они не разделись сразу. Это было неважно. Ткань путалась между ними, мешала — но не мешала. Не потому, что желания было мало. А потому, что каждый поцелуй, каждое прикосновение значило больше, чем сама близость. Джин смеялся — тихо, слабо, когда Намджун стукнулся лбом ему в нос, пытаясь стянуть через голову рубаху. Намджун тихо выругался, и тогда Джин погладил его по щеке — медленно, пальцем по подбородку, как будто впервые разрешил себе смотреть и видеть. — У тебя родинка вот здесь, — прошептал он. — Я раньше не замечал... И под губой... — У тебя тоже. Под ребром. Слева, — ответил Намджун. — Я замечал всегда. Он провёл ладонью по коже, но не ниже, чем нужно. Не потому что боялся — потому что чувствовал. Джин не отстранился. Лишь глубоко вдохнул, будто собираясь с духом. Но остался. Сам. И это было самым важным. Они не торопились. Пальцы путались в волосах. Губы сливались — то неловко, то вдруг до боли правильно. Джин дрожал — не от страха. От нежности. Он не прятал лица. Не отворачивался. И когда Намджун целовал грудь, живот — тот самый, где когда-то остались шрамы от его раны — Джин лишь провёл рукой по затылку и шепнул: — Дальше. Это был не приказ. Это был выбор. С завязками на штанах он возился долго и неуклюже, что снова заставило Джина тихо рассмеяться. Он накрыл ладони своими, а затем сам быстро справился с узлом и стянул ненужную более одежду вместе с исподним. И замер. Испуганно поднял глаза на Намджуна, но.. Старший смотрел на него почти с благоговением. Скользнул пальцем по выступающей тазовой косточке, прямо по ровному белому шраму на ней. Затем коснулся губами. Джин издал тихий, переполненный удовольствием звук, который отдался волной по всему телу Намджуна. — Ты прекрасен, — дыхание на коже, отдающее лёгкой дрожью. Вновь не от страха. От желания. Никто никогда не касался его так. Нежно. Интимно. Откровенно. Никто не смотрел на него, словно он прекраснейшее создание в мире. Никто... Остальные мысли были смятены губами, накрывшими член. Джин застонал протяжно, заломив брови в удовольствии. Этого было слишком много. Слишком мало. Толкнулся навстречу, получая одобрительное мычание в ответ. Это было мучительно великолепно. Губы, ласкающие его, язык, вырисовывающий только ему известные узоры. Лекарь метался, комкая и снова отпуская простынь, подушку, пока Намджун не поймал его ладонь и просто положил себе на затылок. Пальцы вплелись в платиновые волосы, наконец найдя, за что держаться. Потому что он рассыпался на осколки и искры. Джин не знал, что можно так. Он даже не сразу понял, что это тянущее растущее чувство внизу... Не успел предупредить, но, кажется, Намджун был совсем не против. Его глаза буквально сияли, пока он вытирал тыльной стороной запястья губы. А Сокджин лишь зажмурился, сжался, пытаясь спрятаться. — Не закрывайся, — тихий шепот, объятия. — Ты так.. прекрасен. Джин посмотрел и утонул в омуте черных глаз. Он чувствовал нежные ладони, все так же ласкающие его тело. Не заявляя свои права, лишь прося. Его пальцы скользнули по крепкой спине, очерчивая мышцы, стирая капельки пота. Намджун зажмурился, наслаждаясь внезапным порывом. Одна рука Джина снова вернулась к затылку, перебирая пряди. Мужчина довольно хмыкнул: — Мне понравилось, как ты схватился за мои волосы сам того не осознавая, — щеки Джина залила краска, а рука, уже очутившаяся на талии дрогнула. — Нет, не замирай, тебе ведь было.. хорошо? Вместо ответа, Джин несколько неуверенно сжал ягодицу, впиваясь короткими ногтями. — Значит понравилось, — почти заурчал Намджун, снова оставляя поцелуи по шраму на шее. — Понравилось, — шёпотом. — Я хочу... — рука Джина очертила бедро. — Ты можешь, — Намджун отстранился, плавно перекатываясь на спину и увлекая Джина за собой. — Делать, что хочешь... Последнее слово утонуло в стоне, когда рука Джина неуверенно накрыла член мужчины. Он двинул один раз, другой, срывая хриплое шипение. Ещё движение, более уверенное. А потом Джин почувствовал руку Намджуна сверху, которая задавала нужный ритм. В этот раз он не разрывал зрительный контакт, он хотел утонуть в нём. И Намджун смотрел. Будто пытался заглянуть в душу. После Джин лежал на боку, голова на груди Намджуна. Ладонь поверх его сердца. Сердце било — тихо, уверенно, будто пело. — Я думал, что никогда не смогу, — выдохнул он. — Но смог, — шепнул Намджун, целуя его в макушку. — Потому что хотел. Не ради меня. Ради себя. Джин не ответил сразу. Лишь сжал пальцами его плечо, как бы напоминая себе — это не сон. Он здесь. Он жив. — Я не знаю, кем стану, — прошептал он. — Но, может быть... — Он приподнялся, поцеловал уголок губ Намджуна. — Хочу узнать. — Я рядом, — сказал Намджун. — Во всех твоих «может быть». Свет был ещё неярким — пыльным, приглушённым, как лёгкая дымка перед рассветом. За окном кричали птицы, но в комнате было тихо. Тихо и медленно. Намджун проснулся первым. Он не двигался. Не хотел. Он просто смотрел. Джин так и спал, положив руку на его грудь. Его дыхание было ровным, спокойным. Лицо — будто разгладилось, как у ребёнка. Ни боли, ни напряжения. Только след поцелуя на шее, чуть припухшие губы. Он выглядел… домашним. Намджун боялся дышать. Не потому что испугает — потому что боялся потревожить чудо. Но потом Джин пошевелился, застонал тихо — не от боли, от ленивого пробуждения, потянулся всем телом, и их бёдра снова соприкоснулись. — Мм… — он прижался лбом к его плечу. — Ты всё ещё тут… — Конечно. Где мне быть? Джин хмыкнул: — Ну, мало ли. Вдруг испугался и сбежал. — Это ты раньше сбегал, — улыбнулся Намджун, легко коснувшись пальцами его позвоночника. — Я вообще храбрый. — Храбрый, — фыркнул Джин, — это который плакал в уголке, когда я убежал. — Я страдал эстетично, — поправил тот. — И страдаю до сих пор, кстати. От желания. Он скользнул губами к его щеке. К виску. К шее. Лизнул мочку уха. — Очень мучительно страдаю. Джин зажмурился, но не отстранился. Наоборот — выгнулся ближе. — Намджун… — Я здесь. — Я… всё ещё немного боюсь, — честно. — Но я хочу. Не из вежливости. Не чтобы отплатить. Просто… хочу. — И это всё, что мне нужно, — прошептал Намджун. Он не торопился. Его ладони были горячими, но терпеливыми. Он целовал Джина в плечо, в шею, в ключицу. — Мы можем просто полежать. Или можем снова коснуться. Или просто говорить. — Давай… полежим, — прошептал Джин, прижимаясь к нему теснее. Он положил голову на грудь Намджуна и замер. Потом вдруг — осторожно — прижался губами к его коже. Один поцелуй. Потом второй. Третий — прямо туда, где билось сердце. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что был рядом, когда я ненавидел себя. — А теперь? Джин посмотрел вверх. Улыбнулся. Чуть-чуть. Но по-настоящему. — А теперь я пытаюсь себя любить. И это, наверное, начинается с тебя. — Тогда... просто останься, — прошептал Джин, и Намджун понял: это не просьба. Это разрешение. Он медленно провёл ладонью по его боку — тёплая кожа, нежная, живая. Джин не сдержал выдоха, чуть дрогнул, но не отступил. Наоборот, обнял его ногой, будто звал ближе. И Намджун пошёл за этим зовом. Он не рвался в спешке, не хватал. Он касался — бережно, трепетно. Скользнул пальцами по пояснице, ладонями обнял бёдра, провёл губами вдоль ключицы. Джин отвечал на каждое прикосновение, дрожащим телом, полуоткрытым ртом, медленным движением навстречу. Поцелуи были глубокими, но не требовательными. Он стонал глухо, шептал: — Да… ещё… я здесь… Они не занимались любовью — они дышали друг другом, как будто это было нужно, чтобы выжить. А потом просто лежали. Разгорячённые. Влажные. Замеревшие в тишине, где только сердце бьётся слишком громко. Намджун провёл пальцем по щеке Джина. — Живой? — улыбнулся. — Пугающе, — вздохнул Джин. — Но да. Он поцеловал Намджуна в плечо, коротко, крепко, будто печать. Утрення комната была залита светом. Намджун жарил яйца и хлеб, Джин разминал травы для взвара. Они не разговаривали много — только переглядывались, обменивались полуулыбками. Джин, склонившись над чашкой, вдруг сказал: — Ты знаешь, как пахнет дом? — Как? — Как поджаренный хлеб и твои волосы. Намджун чуть не опрокинул сковороду. — Это комплимент? — Это признание, — мягко ответил Джин, и впервые за долгое время не отвёл глаз. Они ели рядом. Не напротив — рядом. Джин сидел ближе, чем раньше, и когда его локоть случайно коснулся Намджуна — он не отпрянул. Он остался. А потом он коснулся его руки — осознанно. Сжал. Оставил. И сказал: — Я хочу быть рядом. Пока ты не уйдёшь. Намджун посмотрел на него и ответил: — А я никуда не собирался.

❦

Солнце было высоким, не обжигающим — тёплым. Лес не шептал, не затаивал дыхание, как раньше, когда Джин проходил один. Теперь он шёл не рядом с тенью — он шёл рядом с Намджуном. Не просто рядом — вместе. Они не держались за руки, но не нуждались в этом. Их шаги звучали в унисон. Их дыхание совпадало. Уже на подступах к деревне их заметили. Чимин поднял глаза первым, отвлекаясь от разговора. Поднялся — не резко, спокойно. Хосок же лишь усмехнулся уголком губ, как будто всё давно знал. А потом — крик. Радостный, тонкий: — Хён!!! И волчата высыпали из всех углов. Они бежали — маленькие, вихрастые, с босыми ногами и лохматыми волосами. Джин не успел ничего сказать — они уже были рядом. Один вцепился в его ногу, второй — в рукав, третий обнял за талию так сильно, что тот чуть не потерял равновесие. — Ты вернулся! — закричал Уджи, а потом, как будто ничего и не было, деловито добавил: — Смотри, заячий хвостик, у меня теперь два! Отец принес взамен того, что я тебе подарил. — Мы ждали, — прошептал малыш, прячась за спину брата. — Ты был долго… А потом папа сказал, что когда сильно болит — нужно лечится дольше. И только тогда Джин понял, что его глаза горят. От чувств. От того, что это дети. Волчата. Его маленькая стая, которую он всё же не потерял. — Я скучал, — сказал он. Честно, хрипло. Присел на колени и открыл объятия. И они упали в них, как в гнездо. Без сомнений. Намджун стоял рядом. Улыбался. В глазах — слёзы. Тихие, сильные. И он знал: это дом. И тут его приняли — не только Джин, а все. — Это твой.. альфа? — вдруг спросил один из мальчишек, глядя на Намджуна. Джин замер. Потом кивнул. — Мой. — Хорошо, — важно сказал малыш. — Тогда мы и его любим. Хижина казалась меньше, чем раньше. Или, может быть, просто тишина в ней стала плотнее, уютнее. Деревянные стены, пропитанные ароматами трав, больше не давили — наоборот, держали. В них не было одиночества — только присутствие. Обоюдное. Намджун снял рубаху и повесил её на крюк у двери, стряхнул с волос пыль дороги. Джин разложил на столе свежие цветы от волчат — не чтоб сушить, просто поставить в воду. Пахло вечером, лесом, чабрецом и чем-то новым — тем, что не нужно бояться. — Устал? — спросил Намджун, подойдя ближе. Его голос был мягкий, как тень огня. — Чуть-чуть. — Джин обернулся. Улыбнулся. Та самая, тёплая, короткая улыбка, что была только для него. — Но хорошо. Они не спешили. Просто сидели на полу у стены, плечо к плечу, пальцы едва касались друг друга. Джин приготовил отвар, настоял мяту. Намджун подул на чашку и вдруг тихо сказал: — Ты не исчезал. Ни разу. Даже когда тебя не было рядом. Джин посмотрел на него, медленно. А потом приложил ладонь к его груди, туда, где билось сердце. — Я знаю, — шепнул. — Потому что вернуться смог только к тебе. Молчание. Свет угасал за маленьким окошком. За ним начиналась ночь. — Странно, — вдруг сказал Джин. — Это то же место. Те же стены. Всё вроде бы так же… А кажется — новым. — Потому что ты теперь не один, — ответил Намджун. Помолчал. — Мы теперь — вместе. И тогда Джин положил голову ему на плечо. Позволил себе. Без страха, без оправданий. — Мне всё ещё страшно. — Мне тоже. — Но я… хочу остаться. — И останешься, — сказал Намджун и поцеловал его в висок. И больше слов не нужно было. Только тепло тела. Только дыхание рядом. Только их маленький, тихий мир — в хижине, что стала домом.