Гибернация

Их счастье не могло продлиться долго. Дима не раз размышлял: а если бы могло? Казалось, они были созданы друг для друга, как после этого сомневаться, что они могли бы прожить вместе не год, не два, не пять лет и даже не десять, а всю жизнь? Август знал, что Димочка смог бы прожить с ним всю жизнь. Пока выходило, что “вся жизнь” в уравнении сводилась к отведëнным Хольту тридцати пяти годам. Они уже столько времени вместе, что к этой мысли давно привыкли. Так говорил Дима. Он лгал. Август видел, что для него к этому привыкнуть невыполнимая задача, как бы он ни пытался. Дима засыпал у него на плече, когда у них была такая возможность. Перед этим всегда смотрел долго, внимательно, обводил пальцами знакомые черты. Обжигался. Убирал руку, но старался не морщиться, чтобы не обидеть. В глазах читалась она. Боль. Он никогда не сказал бы, что ему больно, особенно Августу, которого боль сопровождала с самого детства в каждом движении, в каждом вдохе, в каждом мгновении, проведëнном в сознании. Да даже во сне. Хольт не обращал внимания на свою боль, но чужую читал по глазам. Каждый день, проведëнный со своим “sunshine” он наблюдал, как искорка жизни в душе Димочки угасала, уступала болезненному крику отчаяния. Крику о помощи. Крику, которым нельзя поделиться ни с кем. Не к Грому же с ним идти, верно? Он ничем не мог помочь. Как и сам Август. У него не было сил пытаться обмануть. Дима видел его насквозь. Когда Хольта не было рядом, Дубин думал. Представлял, что Августа больше не было. Уже не было. Легче не становилось. Дима снова плакал, снова кричал в подушку. Снова не справлялся. Хольт ведь будет умирать долго, мучительно, прямо в его руках. Тогда приходила малодушная мысль: лучше бы его и правда уже больше не было. Лучше бы Дима уснул сейчас, а проснулся через много-много лет, когда Август давно умер, а он сам научился жить без него. Отпустил. Эти мысли дарили необъяснимую надежду. Психотерапевт же посоветовал постараться прожить чувство утраты, чтобы не было так больно. Каждый раз видеть Августа (бледнее обычного, видишь, Дима? Очередное напоминание тебе, что он далеко не вечен) после подобных размышлений было подобно пытке. Малодушные порывы сбежать, переместиться в далëкое будущее, где трава зеленее и могила Хольта древнее, превращались в вину, камнем ложившуюся на душу, и в ком в горле, который Август, конечно, замечал, а потом пытался вытравить нежностью, подарками, прозвищами, поцелуями. Дима хотел сбежать от него. И никогда не уходить из его рук. Хотелось кричать, требовать, истерить, будто Дубин снова в детство впал, но не получалось. Август стал настолько родным, что с ним выходило лишь растеряно молчать на эту тему. Вспоминать, как легко они говорили в самом начале их отношений. — Моë единственное желание, Dimochka, — подарить этому миру будущее, — где-то звучало немое “успеть”. Август был как никогда серьëзен. Его Димочке то самое будущее хотелось не просто подарить вместе со всеми, а вручить лично в руки лотерейный билет на лучшую жизнь, лучшие технологии, лучший мир. — В таком случае я хочу увидеть это будущее своими глазами, — Дима сильнее сжал его руку. Она снова была неприятно горячая. Ужалила пальцы током. Для Августа такой ответ — предложение руки и сердца. Высшая форма согласия и поддержки его начинаний. Для Димы — способ выразить надежду встретить будущее вместе. Оба в заблуждении. Их счастье не могло продлиться долго. Теперь каждый из них чувствовал это всем нутром и так же хотел уничтожить это ощущение. Дима снова засыпал на плече Августа. Что-то никак не давало второму покоя. — Ik hou van je, zonneschijn. Спи. — И я тебя, Август. Тëплых снов. Сердце, только согревшееся очередным ответным признанием, сдавило от боли. Хольт наконец понял причину своего беспокойства. Сегодня его солнышко ни разу не взглянуло ему в глаза. Август знал. Когда Дима решится оставить его, он больше не сможет спокойно заснуть. Август усилием воли заставил себя закрыть глаза. Завтра ещë не наступило, даже если Дима уже всë для себя решил. Это их последний совместный сон? Даже если так, Хольт был готов прощаться.