Лапушка

Такси останавливается у закрытых кованых ворот — дальше можно только ножками, как и было указано в приглашении. Антон расплачивается с таксистом, вылезает из машины, привычно не вписавшись в гномьи пространства и зацепив крышу макушкой, и отходит на пару шагов вперёд. Машина разворачивается, едва не задев растущие вдоль дороги пышные кусты, и, моргнув фарами, уезжает в безопасность и стабильность. А ещё — скучность и серость, поэтому Антон встряхивается, в том числе и физически, расправляет плечи и ныряет в дружелюбно распахнутую калитку справа от главных ворот. Под ногами шуршит плитка, колышутся сплетёнными ветвями охраняющие путь и всё те же кусты деревья, одинокие фонари на приличном друг от друга расстоянии приветливо погружают его в пятно света, чтобы потом снова окунуть во тьму. Антон и сам весь в чёрном, только светлая макушка выделяется бледным факелом, поэтому он словно сливается с этим местом, то ли становясь полноправной его частью, то ли поглощаемый им. Тёмный человек, добровольно шагающий в логово вампиров. Или просто Белла, играющая с огнём? Антон чувствует себя странно. Предвкушение (он так давно этого ждал) внутри замешивается с долей страха (а если что-то пойдёт не так), и что-то сладко ноет под рёбрами — возможно, это всего лишь выпитое для храбрости пиво просится обратно. Он уже всё решил, пересёк океан сомнений и бесконечных убеждений на катере смелости, однако шаги сами по себе выходят тяжёлыми, медленными, набирающими по паре килограммов с каждым метром. Высоко впереди он видит особняк, мигающий красными и голубыми окнами, ветер доносит отголоски какой-то мелодии, но здесь, на пустой парковой дорожке, где даже воздух пропитан ожиданием, кажется, что он идёт уже дни, месяцы и годы, словно Роланд к своей «Тёмной башне», и неизвестно, что ждёт его в конечной точке пути. Я не сталь, я усталь, думает Антон и сам себя обрывает. Он хотел попасть сюда несколько месяцев, буквально задалбывая всех друзей и знакомых, а теперь, когда удалось раздобыть приглашение и приехать, он снова сомневается? Но в чём именно? В том, что реальность не оправдает его ожиданий? Или всё же в том, что он сам ей не подойдёт? Антон вскрикивает от неожиданности, когда слева раздаётся шелест, включает фонарик на телефоне и, задержав дыхание, направляет его свет на кусты. Пару секунд никого не видно, а потом из зарослей выбирается кошка. Антон на глаз определять пол не умеет, но ему почему-то кажется, что это именно кошка. Чёрно-белая, пушистая, она сверкает на него жёлто-зелёными глазами и деловито отправляется по своим важным кошачьим делам. Из-за темноты вокруг чёрный хвост, гордо задранный вверх, тоже кажется частью окружающего пейзажа, и Антон чувствует внезапное всепоглощающее родство с этой красивой мурмуазелью, что помогает ему увереннее преодолеть остаток пути, распушив свой собственный метафорический хвост, пусть он бы скорее и ассоциировал себя с лабрадором, чем с кем-то из кошачьих. К тому же, кошка не выглядела испуганной их встречей, так что, может быть, она живёт где-то здесь, а если кто-то любит и заботится о животных, то это сразу минус сто к кровожадности и потенциальному пути маньяка. Дом вырастает перед ним двухэтажным кирпичным великаном с высокой крышей и балкончиками, увитыми цветами. В мягком свете фонарей он выглядит красиво и совсем не так, как Антон себе представлял. Вблизи оказывается, что не все окна мерцают синим или красным, есть и обычные, жёлтые, и тёмные, без единого лучика света, и в целом это вполне напоминает обычный дом и совсем не пугает. Не то чтобы он ждал, что фасад по периметру будет украшен пакетами с кровью, а в полночь в жертву принесут девственницу. А вот музыка из дома доносится действительно необычная. Какие-то мрачные околоцерковные песнопения замиксованы с такой лютой электронщиной, что это настолько плохо, что даже хорошо. Антон бы сошёл с ума, слушая подобное на постоянке, но атмосферу она создаёт качественно. Да и с профессиональной точки зрения всё сведено прекрасно. Антон разбирается, Антон сам пишет, надеясь когда-нибудь превратить хобби из просто дарующего душевное равновесие в то, которое порадует и его счёт в банке. Но эта мечта ещё путешествует по миру в его голове, тогда как другая уже готова распахнуть для него объятия. Он видит заходящих внутрь людей (и, наверняка, вампиров) и следует за ними, радуясь хоть какой-то видимости компании и в очередной раз досадуя на Журавля, которому пришлось срочно уехать и лишить его сопровождения. Ладно, Антон — взрослый мальчик, не съедят же его тут — это официально запрещено законом. И как минимум трое его друзей осведомлены о том, где он сегодня планирует отрываться (читай: ходить и осматривать всё огромными глазами), а Поз уже успел написать ему в пути и наверняка сделает это снова. На входе его никто не встречает, чтобы проверить имя и фамилию в списке гостей. С одной стороны это странно, а с другой, наверное, вполне логично, учитывая специфику мероприятия, ведь вряд ли кто-то забредёт сюда случайно, а уж рисковать и вламываться без приглашения на закрытую вампирскую вечеринку чревато очень большими неприятностями. Сам холл — светлый, просторный и приветливый. Слева разместились стойка гардеробщика и указатель к туалетам, справа словно расположился филиал художественного музея: всю широкую стену занимают картины, висящие в несколько рядов, перед которыми на небольшом расстоянии ютятся кресла и диванчики — очевидно, чтобы можно было присесть и полюбоваться, хотя Антон слабо себе представляет ситуацию, в которой он бы таким занимался в подобном месте. И цветы, много самых разных цветов стоят на подставках и крепятся на стенах, возвышаются в напольных вазах и выглядывают из скромных комнатных горшков, создавая ощущение того, что ты попал в оранжерею, которая не определилась, на чём именно специализируется. Воздух пахнет летним лугом и бабушкиными пионами, возвращая Антона в счастливое детство, где он, босоногий и загорелый до черноты, носился с такими же сорванцами по деревне, поднимая пыль и нервируя собак. Он так глубоко погружается в воспоминания, что забывает смотреть, куда идёт, и едва не врезается в три прозрачные круглые вазы, стоящие на постаменте возле следующей двери. Он сразу понимает, что именно находится внутри, потому что читал об этом на форуме, и с трепетом рассматривает силиконовые браслеты трёх цветов. На белых написано «недотрога», на зелёных — «любопыта», а красные демонстрируют слово «кровопийца». Антону до сих пор кажется, что «кровопийца» звучит как-то оскорбительно, ведь так вампиров называли раньше, до того, как они открылись миру и перестали скрываться. Или это самоирония? Антон бы решил, что здесь просто уровень мероприятия низковат, вот организаторы и не заморочились с толковым описанием, но он точно знает, как сложно сюда попасть, поэтому вариант отпадает. Видимо, странные формулировки — это какая-то специальная фишка. Он ещё раз осматривает браслеты. Красный ему не подходит, ведь он не вампир. Логичнее всего было бы взять белый и просто понаблюдать со стороны за всем, что здесь будет происходить. Он почти слышит в голове голос Димки Позова, который говорит: «Шаст, не дури», но это именно то, ради чего он сюда пришёл. Любопыта — это тот, кто не против знакомств с вампирами. Кто хочет попробовать… что-нибудь. Опасное, завораживающее, самую малость… кусачее от жизни вампирячей. Антон очень хочет. Он надевает зелёный браслет на свободное запястье, крутит его надписью к себе и удовлетворённо выдыхает. То, что нужно. Потом шагает дальше, но в последний момент всё же сворачивает к туалетам, чтобы вымыть руки. Вот он, признак мероприятия высшего уровня — в клозете (откуда это слово вообще всплыло в его голове?) приятно пахнет, из крана бежит чистая горячая вода, жидкое мыло автоматически льётся в подставленную ладонь, а сушилка работает на полную мощность. Окончательно успокоенный мирскими радостями, Антон не сразу замечает, что перед раковинами появился ещё один человек. Он бросает на вошедшего беглый взгляд и собирается отвернуться, но мужчина, стоящий к нему спиной, так смешно встряхивает рукой, словно пытается избавиться от какой-то прилипшей мерзости, что Антон не успевает отследить и отменить свою типичную реакцию на этот жест, когда бездумно брякает: — Кто трясёт, тот член сосёт. Незнакомец оборачивается, и Антон мигом жалеет о вырвавшихся словах. Ему пизда. Потому что этот мужик если и сосёт, то точно не члены. Голубая радужка пытается ввести в заблуждение — видимо, чувак носит линзы, но даже без характерно красных глаз Антон знает: перед ним вампир. Он никогда ещё так ясно и чётко их не чувствовал — даже волоски на руках встали дыбом. Он смотрит на запястья незнакомца, видит на одном из них красный браслет, подтверждающий его догадку, и морально готовится к отражению заслуженной атаки, пока глаза изучают вампира перед ним. Он тоже одет в чёрное, но на незнакомце этот цвет выглядит другим, почти светящимся. Высокие ботинки на платформе добавляют ему роста, брюки облегают бесконечные ноги, рубашка словно потеряла половину пуговиц, потому что разрез доходит едва не до пупа, красные очки сдвинуты на кончик носа. Взгляд — насмешливый, не злой, но какой-то опасный в обрамлении тёмных завитков волос, улыбка не показывает клыки, но Антон знает: они прячутся прямо там, за тонкими губами. Он понимает, что осмотрел незнакомца с ног до головы, а сейчас неприкрыто пялится на красивое лицо, и краснеет. — Извините, — бормочет Антон и уносится прочь, чувствуя себя летучей мышью, по ошибке залетевшей в солнечный вторник. Он выбегает в холл и спешит к основной двери, распахивая её и попадая в полутёмный коридор. Здесь не слышно музыки и не видно никого из гостей, поэтому Антон на секунду теряется, не зная, что делать. По обе стороны от него сверкают металлическими ручками матовые двери без каких-либо указателей, так что он толкает первую попавшуюся и словно попадает в кабинет профессора Трелони, только более элегантный, изысканный и зловещий. Вместо электрического света здесь сияют канделябры и подсвечники с разноцветными свечами, вдоль одной из стен, завешанных мерцающими тканями, расположились низкие столики с какими-то шариками в подставках, а перед ними лежат мягкие пуфики. С потолка свисают диковинные ловцы снов с картами внутри — Антон толкает один из них пальцем и слышит тонкий перезвон колокольчиков. В помещении одуряюще пахнет корицей и апельсинами, Антон прямо чувствует, как тяжелеет голова и смыкаются веки. Здесь много людей, причём большинство — в масках или необычных костюмах, но все ведут себя тихо и переговариваются лишь шёпотом. Благодаря своему росту Антон видит темноволосую девушку в расшитом звёздами халате, восседающую на подушках в центре комнаты и рассматривающую карты перед собой. Напротив неё сидит молодой парень с розовыми заячьими ушами на ободке и жадно ловит каждое её слово. Антон понимает, что люди не рассредоточены по помещению бестолково, а образуют очередь, только когда к нему обращается девушка в костюме ведьмы: — Вы крайний за натальной картой? — Нет, я… Нет. Антон не знает, что такое натальная карта и зачем она нужна, да и от запахов всерьёз начинает болеть голова, поэтому он выходит из комнаты, решив исследовать дом дальше. Следующая дверь приводит его в какое-то голубое Зазеркалье. Комната абсолютно пуста, если не считать расставленных вдоль стен зеркал — всех как на подбор старинных на вид или, может, стилизованных под старину, Антон в антиквариате не разбирается. Голубой свет придаёт им какую-то загадочность, даже непостижимость, учитывая, что они все отражают друг друга, но с практической точки зрения Антон не понимает, зачем их здесь столько. Чья-то коллекция? Тогда речь должна идти о человеке, а не о вампире, ведь они в них не отражаются. Антон обходит весь зал и возвращается к наиболее понравившемуся зеркалу. Оно высокое, выше Антона, а рама выполнена в виде виноградных гроздьев, и хотя с живыми их не перепутать, выглядят ягоды очень красочно — блестящие, крупные, натянутая кожица словно вот-вот лопнет и окатит тебя сладким благоухающим соком. Он осторожно касается их кончиками пальцев и чувствует гладкую деревянную твёрдость. Потом осматривает в зеркале себя — он не выглядит так же изысканно, как тот вампир, но нарядился максимально и вроде бы вполне неплох. Массивные ботинки, чёрные кожаные штаны и рубашка, золотая цепь на шее, в пару к ней — браслет. Шесть колец, все — самые любимые, в том числе и то, которое светится в темноте красным светом. Обычно он предпочитает серебро, но явиться в вызывающем у вампиров ожоги металле было бы как минимум невежливо, а как максимум — противоречило бы его планам. Антон ещё раз обводит комнату взглядом, оставляя её красивым кадром в хронике воспоминаний, и выходит. Соседняя с Зазеркальем дверь не открывается — на ней попросту нет ни ручки, ни видимого замка. Антон рассматривает её пару секунд, пробегается по прохладной поверхности пальцами, словно всерьёз ожидает наткнуться на скрытый механизм, и шагает к следующей двери. Комната встречает его красным светом, из-за которого приходится проморгаться и дать глазам привыкнуть. Сразу после он замечает что-то вроде креста, полуголого мужчину на нём, кучку зрителей вокруг, и захлопывает дверь. Выходит, не так уж Антон был неправ, когда представлял это место чем-то вроде БДСМ-клуба. И нет, он не ханжа, но для публичных сессий, пожалуй, слишком трезв. Эта мысль наводит на другую: должно же в этом месте быть что-то вроде основного зала, где люди пьют, танцуют и знакомятся? А то пока Антон не уверен, что способен оценить специфические развлечения, ему бы начать с чего попроще. Он шагает до конца коридора и находит лестницу на второй этаж. Поднявшись, сразу же попадает туда, куда ему нужно было с самого начала. Зал большой, наверняка здесь соединены как минимум две комнаты. Свет приглушён, играет тихая музыка — Антон с очередным удивлением понимает, что это Лазарев. Часть гостей танцует под «Вкус малины», другие рассредоточены группами по двое-трое за столиками, кто-то, как сам Антон, завис в отдалении и наблюдает. Тут он замечает барную стойку в дальнем углу и торопится к свободному месту с края. Усаживается, просит у подошедшего бармена тёмное пиво. Взяв и пригубив бутылку, поворачивается и осматривает гостей внимательнее. Он видит мелькающие браслеты всех трёх цветов — здесь есть и такие, как он сам, люди, и вампиры. Они перемешаны, как конфеты в новогоднем подарке, и Антон с облегчением понимает, что никакого незримого разделения здесь нет — все общаются со всеми. Толпа пёстрая, неоднородная: кто-то вырядился в киношного вампира, хотя на руке у него белый браслет, кто-то пришёл в повседневной одежде, есть и такие, которые наряды как будто дома оставили — настолько переплетённые на теле ремешки ничего не скрывают. В целом, это тоже как в любом нормальном клубе, и, опять же, никто никого не иссушает прямо на барной стойке, всё в рамках приличий. Он пьёт пиво, скользит взглядом по танцующим и видит встреченного ранее вампира — тот закрыл глаза и изящно гнётся в такт музыке, словно лиана на ветру. Зрелище поистине чарующее: Антон замечает, что на того засматривается добрая половина присутствующих, и вполне их понимает. Незнакомец танцует так, словно музыка звучит у него внутри, и это не только про пластику и мастерское владение своим телом, но и про что-то магическое в нём самом. Антон смотрит на него, словно гладит сквозь расстояние невесомыми касаниями, не отдавая отчёта в собственных действиях, и когда в очередной раз переводит взгляд на лицо, не сразу понимает, что голубые глаза открыты и внимательно смотрят в ответ. Зрительный контакт длится, и длится, и длится, и у Антона потеют ладони, и пересыхает во рту, и он не помнит, что нужно прекратить пялиться, а когда вспоминает, это ощущается ледяным душем на раскалённую плоть. Он отворачивается, чувствуя себя так, словно подержал в руках мечту, а потом в пальцах осталась лишь пустота, но не проходит и трёх секунд, как он ощущает, что рядом кто-то садится. И снова, как раньше, он точно знает, кто это, и ускоряющийся пульс это подтверждает. Антон отставляет пиво на стойку, потому что опасается подавиться под этим щекочущим нервные окончания взглядом, и поворачивается всем корпусом к знакомому незнакомцу. Тот улыбается, и Антон падает прямо в ямочку на его щеке. Без шансов. Вампир протягивает руку и глубоким, бархатным голосом представляется: — Арсений. — Антон. Антон сжимает изящную ладонь, чувствуя, как чужой палец мимолётно оглаживает выступающую косточку. Он думал, что все вампиры холодные на ощупь, но кожа Арсения тёплая. Более того, он чувствует жар, как от слишком близкого нахождения рядом с открытым огнём, держа его руку в хватке своих пальцев. Вблизи он сшибает с ног своей удивительной красотой, если выражаться метафорически. Охуеть, какой — если говорить просто. Арсений отнимает ладонь, прерывая затянувшееся приветствие, и словно невзначай опускает её на Антоново колено, опираясь на него, из-за чего он сам наклоняется ближе, а рубашка на груди, и так бесстыдно расстёгнутая, распахивается ещё больше. — Прости, я такой неловкий. А глаза смеются, зовут, проверяют, как далеко ему разрешат зайти. Антон полностью деморализован. Он залипает на острые ключицы, между которыми жемчужной рекой пробегает подвеска, отслеживает показывающиеся родинки и подвижные пальцы, с его колена переместившиеся на спинку стула. Арсений осмотру не препятствует. Кажется даже, что он им наслаждается, отклонившись назад и закинув ногу на ногу. Он обманчивый, вдруг понимает Антон. Показывает лишь то, что хочет. Красота, изящество, плавность и выверенность движений — лишь одна грань, реальная и доступная, но внутри него за гранитными стенами прячутся целые вселенные. Это понимание немного рассеивает окруживший его туман — тут же хочется что-то сказать, пошутить, впечатлить, пробиться дальше, но он не успевает, ведь Арсений в лоб спрашивает: — И часто ты обвиняешь незнакомцев в сосании членов? Ему бы отшутиться или включить флиртуна, но первая защитная реакция — оправдаться: — Я не то имел в виду! — Да? Очень жаль. Какой восхитительный козёл. Арсений вроде бы просто шутит, но Антон кожей ощущает разряды вспыхивающего между ними электричества. Волоски снова встают дыбом, но теперь он наконец понимает, что не от страха. Его нет. Совсем. И это странно. Антон не какой-нибудь вампирофил, чтобы при виде каждого "гемоглобинозависимого", как говорил Костя Саушкин, преисполняться восторгом. Есть интерес, который из детского увлечения вырос во взрослый, полностью осознанный, есть тайна, к которой всегда хотелось прикоснуться. Но он общался с вампирами, пусть и неблизко, и каждый из них фоново ощущался потенциальной угрозой. Что-то инстинктивное, не осознаваемое толком, словно всё здорово и хорошо, но ты чувствуешь клыки у горла совсем не так, как хотел бы. С Арсением подобного не происходит. Наверное, это как и при обычных знакомствах — ты просто ищешь кого-то особенного. Не соответствующего общепринятым канонам, а наполненного важными для тебя детальками. Кого-то, кто улыбнётся твоей шутке, потому что посчитает её действительно смешной, или спросит, как твои дела, всерьёз интересуясь ответом, или посидит рядом молча, если ты чувствуешь, что любой звук станет искрой, подпалившей фитиль. С кем рядом будет лучше, чем без него. И они с Арсением, конечно, вряд ли про любовь с первого взгляда, и всё это особенное, скорее всего, исчезнет к утру, но здесь и сейчас Антону хорошо, а будет ещё лучше. Эта простая мысль сбрасывает часть напряжения с его плеч, и он улыбается Арсению уже сам. Тот считывает это за готовность продолжить диалог и интересуется: — Ты первый раз здесь? Антон хмыкает. — Что, так заметно? — Мне — да. — Да, первый, хотя давно хотел сюда попасть. — И как тебе? Антон задумывается, пытаясь преобразовать ощущения в буквы. — Странно. Я пока не понял концепцию этого места. — Думаешь, она здесь есть? — Уверен. Всё выглядит, как в лучшем клубе по интересам, и вайб старательно развлекательный, но есть смутное ощущение, что здесь много личного, причём выставленного напоказ под видом публичного. Антон озвучивает это и понимает: да, так и есть. Этот дом — что-то среднее между чьим-то жильём и местом, которое пытается его заменить. — Например? — Например, комната с зеркалами на первом этаже. В ней ведь наверняка есть какой-то смысл. Зачем делать её открытой? Зачем вообще кому-то столько зеркал? — Я слышал, он ищет то, которое сможет показать ему его. Антону чудится какая-то грусть в голосе Арсения, а потом он едва не хлопает себя по лбу: точно, Арсений ведь и сам вампир, не отражающийся в зеркалах, он точно может понять сородича. Поэтому он от всего сердца желает им обоим: — Надеюсь, у него получится. Арсений пару мгновений смотрит на него как-то нечитаемо, словно Антон разрушил какой-то сценарий у него в голове, а потом снова улыбается, и на этот раз улыбка мягко расцветает и в глазах, окружённая лепестками-морщинками. Необъяснимым образом она идёт ему даже больше той, глянцевой и идеальной. — А ты часто здесь бываешь? Арсений усмехается: — Время от времени. — Не скучно? — Иногда. Но потом приходит очаровательный любопыта с браслетом под цвет своих прекрасных глаз — и я обо всём забываю. Антону снова становится жарко. А когда Арсений накрывает его лежащую на стойке ладонь своей, он всерьёз опасается, что сможет воспламениться. — Лапушка, у тебя сейчас сердце выскочит. Предательское сердце. Антон старается незаметно задержать дыхание, но терпит неудачу, да и какой смысл стараться, если вампирский слух не обманешь. В голове рефреном бьётся: «Лапушка, лапушка, лапушка», и кажется, что если он откроет рот, только это слово оттуда и вылетит. — И знаешь, что самое забавное? — Арсений вновь наклоняется ближе и демонстративно втягивает воздух: — Я совсем не слышу страха. Так чего же ты хочешь? Антон забывает слова. Он не смог бы ничего произнести, даже если бы получилось найти их в голове. Сейчас у него там блаженная тишина, в которой вспыхивают искорки всё возрастающего возбуждения. — Любопытной Варваре на базаре член отсосали? Антон ёрзает на стуле и смотрит в голубую бездну, которая наконец-то смотрит в ответ. Арсений не выглядит разочарованным или не понимающим, почему его вопросы остаются без вербального ответа. Потому, подозревает Антон, что он прекрасно считывает все сигналы невербальные: и заходящееся сердце, и повлажневшие ладони, и пересохшие губы, и шальной блеск в глазах. Судя по широкой улыбке, такая реакция его вполне устраивает. — Удивишь меня, лапушка? Кое-как удаётся разлепить сухие губы и спросить: — Чем? Арсений не отвечает, но берёт его за руку и тянет за собой. Антон думал, что они пойдут в другую комнату, но Арсений приводит его на один из балконов. Резко разворачивается, тянет на себя и целует. Сразу жадно, мокро, проникая в рот языком. Антон сжимает его талию и отвечает, распахивает рот для более глубокого контакта, и, замирая, чувствует острые клыки, прихватывающие губы. Потом Арсений разрывает поцелуй и отстраняется, даже отходит на пару шагов, как будто если этого не сделать, их снова притянет друг к другу, а у него на Антона другие, более изощрённые планы. Его щёки нежно зарумянились, губы блестят от Антоновой слюны, и эта картина отправляется прямиком в зал самого горячего, что Антон видел в своей жизни. Арсений достаёт из кармана зажигалку и пачку сигарет незнакомой Антону марки, достаёт одну, немного дёргаными движениями поджигает её и наконец закуривает, сильно втягивая щёки и рождая в воображении банальные, но очень мощные ассоциации. Дым пахнет яблочным пирогом и совсем не отдаёт табаком — наверняка что-то выпендрёжное, но Антон уже на той стадии, когда его это умиляет. И, казалось бы, что такого, но курящий с закрытыми глазами Арсений в свете Луны и фонариков, прячущихся в оплетающих балкон розах, выглядит сказочным принцем, и одиноким графом, и кем-то, кого почему-то так сильно хочется обнять, что даже возбуждение ненадолго отступает. Арсений в несколько затяжек заканчивает с сигаретой, тушит окурок о стоящую на подоконнике пепельницу и, открыв глаза, приказывает: — Поласкай себя. Антон хотел бы сказать, что возмущён неслыханной дерзостью предложения или тем, что тон подразумевает совсем не просьбу. Но проблема в том, что у него не негодование пробивает потолок, а член — ширинку этих дурацких кожаных штанов. И это заметно даже со стороны. А ещё он понимает, что это проверка, и азарт закипает внутри, опаляя остатки сомнений. Руки дрожат, когда он расстёгивает пуговицу и тянет молнию вниз. Одна ныряет внутрь, лезет в трусы, готовясь сжать ноющий член, но Арсений хриплым голосом командует: — Так не пойдёт, лапушка. Я хочу видеть. Антон приспускает трусы ниже, достаёт член, сжимает сильнее, чем нужно, и морщится. Это неловко, и стыдно, и непонятно, и почему-то жарче всего, что когда-либо случалось в его жизни. Он поднимает взгляд на Арсения, а тот, вопреки озвученному желанию, смотрит не на его член, а в глаза. Словно там зрелище поинтереснее. — Не сухо? — вежливо интересуется это воплощение греха, поймав Антонов взгляд. — Н-нет. — Я могу облизать, если нужно. Протянуть, так сказать, язык помощи. Антон убирает руку от члена, подносит к собственному рту и широко лижет. Потом по очереди старательно облизывает пальцы и возвращает их на член. У Арсения дёргается кадык, а зрачки постепенно затопляют радужку, и Антон самодовольно усмехается. Попался. В эту игру могут играть двое. Правда, дальше ему становится не до смеха. Влажная рука ощущается гораздо приятнее, скользит легче, возбуждение бежит внутри, подгоняемое пристальным вниманием и тихими командами: — Медленнее. Сожми яйца. Ласкай только головку. М-м-м, да, вот так. Быстрее. Остановись, просто сжимай его. Хороший мальчик. Он послушно следует за голосом Арсения как за единственным ориентиром в вакууме желания, не пропускающем больше никаких сигналов. Мысли мечутся, врезаясь и отскакивая друг от друга, как бильярдные шары, Антон не успевает за ними, поэтому просто пропускает через себя, не задерживаясь ни на одной. Какой же Арсений красивый. Он его укусит, если попросить? Антон хочет облизать его родинки. Почему он смотрит Антону в глаза, а не на член? Щёки печёт так сильно, что на них можно пожарить яйца. О, он бы хотел на них яйца Арсения. Почему всё ощущается так невыносимо правильно? Арсений, кажется, чуть ниже него, но платформа на его обуви их равняет. Он не уверен, что и без этого смог бы нависнуть так, как нависает сейчас Арсений всем собой, хотя стоит в двух метрах. Это вампирский или человеческий прикол? Хотя какая разница. А если кто-то зайдёт на балкон и увидит, как Антон бессовестно дрочит? Словно в ответ на его мысли дверь на балкон распахивается, раздаётся: «Ой, простите», а следом — торопливые шаги, уносящие случайного свидетеля прочь. Антон даже не улавливает, мужской или женский был голос. Он бы не перевёл взгляд, даже если бы непрошенный зритель остался. Глаза Арсения, наблюдающие за ним, темнеют за линзами, и очень хочется наконец увидеть их настоящий цвет. — Покажи свои глаза. Арсений поднимает брови, почему-то удивляясь такой простой просьбе, но делает почти неуловимое движение, и вот на Антона уже смотрят два горящих алым огнём глаза. Зрелище завораживает. Внутри как будто закручивается шар из драконьего пламени, и чем дольше Антон смотрит в два красных солнца, тем глубже в него погружается. Мгновение — и Арсений разворачивает его лицом к лесу, а сам прижимается к спине. Теперь он закрывает Антона собой, если вдруг кто-то снова зайдёт, и есть в этом что-то собственническое, но согревающее. Хотя температура и так превосходит все адекватные значения, когда Антон чувствует Арсения вплотную к себе. Одна его ладонь скользит по талии вниз, комкая рубашку и прижимаясь к голому животу, другая зарывается в волосы, призывая наклонить голову вбок. Антон послушно обнажает шею и мурашится, когда чужой нос втягивает возле неё воздух. — Ты так вкусно пахнешь. Напряжение дёргает за ниточки, словно спрашивая, когда уже ему будет позволено выбраться наружу, но Антон мало что понимает и уж тем более не знает, когда всё закончится. Внутри всё вибрирует от удовольствия, он течёт так, что рука вся мокрая, но грань перейти невозможно, и, кажется, он говорит: «Пожалуйста», или лишь думает об этом, но ему нужно-нужно-нужно что-то, и только Арсений может это дать. Арсений, который проводит клыками по его шее, дразнясь, потом языком любопытно проходится за ухом, прикусывает мочку и возвращается ниже. Порнушный шёпот, который раздаётся следом, почти доводит Антона до грани: — Хочешь, отсосу здесь? И вот оно, то, чего он так хотел, но забыл. Антон знает, что Арсений не сможет укусить без его согласия. Или разрешения? Голова кружится, воображение рисует картинки того, как разгорячённый и нетерпеливый Арсений не может войти в него без озвученного согласия. Он не знает, правда ли это, но должен проверить. Только с Арсением, с ним одним, а пока что — да, он хочет. — Укуси меня. Арсений втягивает кожу губами, и Антон уже собирается попросить снова, как зубы вонзаются в его шею. Секундная боль сменяется вихрем концентрированной эйфории. Тело замирает, но это не страшно, потому что к нему прижат Арсений, точно так же застывший. Удовольствие нарастает и нарастает, и хочется закончить эту прекрасную муку прежде, чем его разорвёт. Когда оцепенение спадает, он вжимается в Арсения сильнее и принимается остервенело двигать рукой. Огонь пульсирует в члене, в шее и в уставшей руке, пока Антон гонится за оргазмом и, наконец, достигает его. Он не слышит ни собственного сдавленного крика удовольствия, ни стона Арсения. Наслаждение распластывает его в пространстве и времени, лишая ориентиров. Сознание возвращается не сразу, а тело хочет упасть и не двигаться миллион лет. Только руки Арсения удерживают его вертикально. И его зубы в Антоновой шее. Он чувствует приятное покалывание, потом язык влажно зализывает укус — и его снова прошибает остаточным удовольствием. Голова валится Арсению на плечо, и Арсений мурчащим довольным шёпотом говорит ему в самое ухо: — Вкусный. Антон чувствует лёгкие поцелуи вдоль линии челюсти, невероятным усилием воли поворачивает голову, и Арсений тут же целует его в губы. Мягко, бережно, до выступивших за закрытыми веками слёз правильно. В голове проносится: «Я бы мог стать твоим зеркалом» — нелепое, неуместное, но такое искреннее. Когда шея начинает затекать, Антон неохотно разгибается и поворачивается к Арсению лицом. Жар рук и тела пропадает, заставляя отчётливо почувствовать гуляющий по балкону ветер и поёжиться. Он понимает, что так и стоит с членом наперевес и с выпачканной рукой, а Арсений очень близко и смотрит на него, не отрываясь. Антон, и так румяный, аки яблочко, во всех возможных местах, краснеет ещё больше. Особенно когда Арсений протягивает ему носовой платок с вышитыми инициалами «А. П.», а Антон, вытираясь, замечает, что его сперма попала на ближайший розовый куст. На алых лепестках при таком освещении она кажется каплями жемчужной росы — и это точно финиш, потому что метафоры про сперму, серьёзно? Арсений высосал из него остатки разума. Блять, это тоже плохая мысль. В попытке вернуться в реальность Антон шутит: — Надеюсь, хозяин дома не убьёт меня за розы. Арсений клыкасто улыбается, убирает упавшую кудряшку с его взмокшего лба неожиданно нежным жестом и обещает: — Не убью. Пока Антон осмысливает это заявление, он наклоняется к цветку и медленно, демонстративно слизывает с лепестков сперму. Из головы тут же вновь испаряются все мысли, кроме одной. Это по-любому какие-то вампирские штучки, иначе никак не объяснить, почему Арсений так на него влияет. Арсений выпрямляется и медленно облизывает губы. На его лице — всё лукавство мира. — Говорю же — вкусный. Антон пылает от смущения и снова возрождающегося возбуждения. Ему хочется рук Арсения на своём теле, его губ, языка и, конечно, зубов, и его члена внутри… Кстати. — А правда, что вампирам нужно разрешение, чтобы войти в кого-то? Арсений высоко смеётся, потом берёт Антонову ладонь, подносит к лицу и нежно целует запястье. Пульс под его губами выстукивает хаотичное стаккато вновь вспыхнувшего пламени. — Хочешь проверить, лапушка?