Не проживу и дня

Что-то изменилось. Алфедов чувствует, что реальность вокруг него видоизменилась, странным образом растянулась, приобрела структуру стекла и где-то определенно дала трещину, но он упорно не может понять, где. Перед ним только трескающаяся ткань реальности, тонкие белые линии, свидетельствующие о том, что скоро все рухнет, разлетится на мелкие осколки. Эти осколки острием вопьются в его кожу, так и норовящие достать до самого сердца, холодного, но живого. Пока еще. Алфедов теряется в различных вариациях чувства дежавю по шкале от легкой тревоги до изматывающей паники. Мир твердит ему: ты сумасшедший. Беды твои все у тебя в голове, ты рехнешься быстрее, чем кто-то придет по твою душу. Друзья этого не говорят, но Алфедов читает липкое, неприятно-тягучее сочувствие в их взглядах. Альцест предлагает ему чай. Алфедов вежливо отказывается, отшучивается, потому что язык так и не поворачивается сказать: «я знаю, что ты любишь меня, но мне кажется, что там яд». В конечном итоге весь мир, как это обычно и бывает, неизменно сходится на одном человеке. Алфедов не может ответить на вопрос, что с миром вокруг не так. Он просто чувствует, что что-то поменялось, ловит не шуточную дереализацию и чувствует, что небо на него давит со всех сторон и будто бы персонально над ним сужается. Вместо простора над головой тюрьма. Да и сама его голова — тюрьма сознания, ловушка разума, изводит и насилует собственными мыслями. Ему хочется сбежать, но от своей головы бежать-то и некуда. Он заключенный собственных «что?» и «почему?». Выхода здесь нет. И Алфедов хотел бы, правда хотел верить, что это просто он сумасшедший. Поехавший. Головой ударился, вот здравомыслие и отшибло подчистую. Люди вокруг да, странные, но ведь всегда есть шанс, что в нем орет своим громогласным воплем обычная паранойя. Её можно и нужно просто пережить. Вопрос времени, привычки. Он бы и поверил в это, разменявшись на мнимое душевное спокойствие, если бы не одно «но». Это «но» на пол головы выше и на цветовую палитру контрастнее. Они рядом выглядят как Инь и Ян, черное и белое, горячее и холодное. Его «но» зовет себя Джастом, мастерски избегает вопросов о себе, и Алфедов теряется в смыслах. И все бы ничего, да, казалось бы, все как обычно, они все еще «Дровосеки», ну, или около того, держатся вместе, да. И Алфедов оправдал бы, простил всем друзьям их странности, смирился, закрыл глаза. Если бы не Джаст. Если бы не его взгляд. Они собираются вместе, считай всей конторой, если исключать некоторых конкретных, и это тоже поселяет в Алфедове гнетущую тревогу, но это подвешенное состояние уже столь привычное, что его легче просто игнорировать. Конец Света еще не случился. С уходом Секби Армагеддон еще не настал. Они смеются вместе, шутят, Джаст в отместку переставляет кровать Секби. Все это кажется нормальным. Приемлемым, знакомым даже. Алфедов в шаге от того, чтобы повестись на иллюзию, ослабить бдительность и утонуть в моменте. Все идет хорошо, но, как это обычно и случается, лишь до определенного момента. Звучит какая-то посредственная шутка, Алфедов уже и не может её вспомнить, но в моменте она кажется настолько убийственно уморительной, что вся компания разражается звонким смехом. Ему весело, почти легко, и он тоже говорит что-то глупое в ответ, ожидая, что ребята если не посмеются, то хотя бы проигнорируют. И один лишь Джаст, неожиданно для всех, ледяным голосом чеканит резкое: — У тебя проблемы с юмором. Лучше даже не пытайся. От такой строгости замолкают сразу все, недоуменно уставившись на Джаста, но тот свои слова назад не забирает, не переводит все в шутку, вообще ничего не говорит и только косится на Алфедова так, будто перед ним не человек стоит, а… да он даже сравнение для такой степени неприязни выдумать не может. Повисает молчание до такого неловкое, что никто не решается что-то вставить. Алфедов понимает: слова ждут именно от него. Но он чувствует себя так, будто его только что отправили в нокаут одной только фразой — судья может считать до десяти, он уже не встанет. — Да ладно ты, Джаст… Ребята, вроде, не жалуются, — ляпает он первое, что приходит на ум. — Ну-ну, — отвечает Джаст, но, отдать должное, после замолкает. Увы, ненадолго. Если бы все закончилось единоразовой подколкой, Алфедов бы не стал разводить из происходящего такую внутреннюю драму. Но чем больше времени проходило, тем чаще и жестче они грызлись, не иначе как кошка с собакой. Видит Бог, Алфедов существо миролюбивое и неконфликтное, он правда не хочет скандала, но Джаст цепляется за каждое его слово, ищет изъяны в любой работе и своим словом-кинжалом режет глубоко и по живому, так преднамеренно и зло, что игнорировать такое просто не получается. Альцест как можно мягче и как будто между делом интересуется: «у вас все в порядке?» А Алфедов и примерного понятия не имеет, как на это отвечать. Да. Нет. Наверное. Ничего уже не в порядке. В конце концов сходятся на: «Да, дядя Альцест, все хорошо.» Алфедов видит, что он волнуется. Волнение, видимо, передается воздушно-капельным путем. Они с Джастом практически не остаются наедине больше по инициативе самого Джаста. Первое время Алфедов еще порывался поговорить, обсудить проблему, найти компромисс, но после очередной особо унизительной публичный подколки понял, что разговорами здесь ловить нечего. Если же они вдруг принудительно оставались один на один, то Джаст упорно молчал и просто сверлил его темным, выжигающим душу взглядом. Алфедов уверен — настоящий Джаст бы так не смотрел. В голове все мутнеет и спутывается, переживания вьются метафорической — пока что — веревкой и ложатся на шею, стискивая её в своих удушливых объятиях. Алфедов не знает, какую ночь подряд просыпается с криком. И хорошо, наверное, что один живет. Картина мира в собственной голове кажется неполноценной, полотно воспоминаний точно кто-то изрезал ржавыми ножницами и, как это всегда бывает в среднесортных романах, вырезал самую важную часть. Он чувствует — знает — что забыл что-то важное, но суть как раз в том, что вспомнить он не может. Это как получить на руки экземпляр картины великого художника и знать, что он поддельный, но не иметь возможности доказать. Это — пазл, в который кто-то подкинул фрагменты из другой головоломки, а они, на удивление, подошли. В итоге результат выглядит завершенным, но от этого не перестает быть сплошь неправильным. Ему снятся люди, и он не уверен, знал ли он их, или эти образы лишь игра больного воображения. Ему часто снится Джаст. Алфедов за все время ни разу Джаста не касался, но почему-то он знает, что кожа Джаста очень горячая. Он знает, что если сцепить их руки, то получится идеальный баланс между пламенной плотью и снежной ледяной кожей. Алфедову доподлинно известно, что Джаст, несмотря на суровый внешний вид, любит светлые цвета. Знает, что Джасту нравятся ромашки. Алфедов, не думая, называет Джаста умным, не пытается сделать комплимент или уж тем более подлизаться, а говорит от чистого сердца и с абсолютной уверенностью в своих словах. Джаст делает вид, что это утверждение пропустил мимо ушей. Мир кажется ему ненормальным и поехавшим, а Джаст — апогеем всяческих существующих аномалий. Сердцем этой ненормальной реальности. Джаст кажется причиной, и от одной этой мысли Алфедову почему-то больно даже дышать. Реальность окончательно разламывается, как это обычно и бывает, одной поздней темной ночью. Алфедову снится приглушенный свет и донельзя странное сочетание светло-желтого и малинового. Во сне ему чудится чужое присутствие, горячая ладонь, одобряюще сжимающая плечо. Ему снится открытый взгляд — глаза в глаза, и хитрый прищур, в котором вера в жизнь и в него самого. В том же сне Алфедову снится конец света. Во сне все белое, холодное, хотя, казалось бы, ему ли говорить про холод? Во сне мир отмирает, покрывается не просто коркой — непробиваемым слоем льда. Во сне далекие искры ослепляют лишь на мгновение, а потом все взрывается, гремит и гаснет. Пелена застилает ему глаза, а ветер сбивает с ног. Алфедов падает на колени, пытается встать, но воющий ветер сильнее всяких кандалов стискивает тело со всех сторон. Ему кажется, что он умирает. Но, к несчастью, это оказывается лишь началом. Умирает он в тот момент, когда ему удается наконец сморгнуть осевший на ресницах снег и разлепить сжатые в ужасе глаза. Умирает он, когда видит, что произошло, и тут же жалеет, что остался зрячим. На секунду он обманывается мыслью, что умер, а все вокруг — его персональный ад, но кровь в ушах стучит так громко, а тело ломит так натурально, что все мечты о загробной жизни тут же отпадают. Пять стадий принятия неизбежного проносятся в одно мгновение, но спотыкаются на четвертой и до освободительного принятия так и не доходят. Он орет во весь голос и отрицает перед лицом всего поехавшего мира, что это правда. Он до содранных костяшек лупасит ледяные глыбы-могилы его друзей. Он уговаривает себя, что просто с ума сошел. Чокнулся. Он думает, что это чей-то неудачный ивент, пранк, да что угодно, лишь бы не правда. В конечном итоге он садится подле статуи Джаста и просто плачет. Слезинки мгновенно замерзают, даже не сорвавшись с его щек, но ему все равно. Он потерял всех своих друзей. Он остался в полном, мать его, одиночестве, на выжженной кровожадным холодом земле, без возможности сделать с собой и миром вокруг хоть что-то. Алфедов просыпается не просто с криком — с истерическим воплем на губах. Он кричит до того момента, пока не выдержавшие такой неожиданной нагрузки голосовые связки не надрываются и он заходится бешенным сухим кашлем. Воздуха не хватает, а руки не слушаются, бесконтрольно хватаясь то за простыни, то за кровать, то за горло или волосы. В этой агонии Алфедов даже не обращает внимание, что больно падает с кровати, прикладываясь о тумбочку затылком. Страшно, страшно, страшно. Как же, мать его, страшно. Все его существо оборачивается против него самого. Алфедову кажется, что он разучился дышать. Ему нужен спасительный воздух, хотя бы глоток, маленький вдох, чтобы остаться в сознании, но он забывает, как дышать, не понимает, как пользоваться собственным телом. Оно не слушается, бесконтрольно дергается и трясется. Его прошибает такой дрожью, что кажется, будто ходуном вместе ходит и весь несчастный деревянный домик. Слезы льются из глаз, а взгляд мутнеет. Темнота настигает его и почти сгребает в свои жадные, такие жестокие объятия, как за страшную секунду до точки невозврата он оказывается в других объятиях, настойчивых, но мягких и таких по-родному теплых. — Пей, — слышится сверху твердый голос, и у Алфедова нет никаких сил ему противостоять. К сожалению, сил управлять своим телом у него тоже нет, и поэтому в него почти насильно заливают теплую сладковатую жидкость, удерживая склянку у рта до тех пор, пока он не выпивает все до последней капли. Потом бутылочка куда-то резко девается, Алфедов не слышит звон разбитого стекла, но слышит чужой вкрадчивый голос и сильные руки, обнимающие его за плечи. — Не бойся, ты со мной, все хорошо. Все скоро закончится. Ты в безопасности, — чеканит Джаст уверенным шепотом, чтобы не напугать. Боже, как же Алфедов рад, что он жив. Или это тоже плод его воображения? Пронзившая молнией мысль снова вызывает приступ только-только отхлынувшей паники, и Алфедов вновь истерически всхлипывает, слепым котенком жмется к Джасту, цепляется за его одежду и рыдает. Слезы водопадом льются из глаз, а он пытается, изо всех сил пытается что-то сказать, сложить непослушные надломанные звуки в слова, но каждое рваное слово спотыкается на его губах, превращаясь в неразборчивый лепет сумасшедшего. Джаст сверху напрягается, еще сильнее прижимает к себе хрупкое тело и лихорадочно пытается соображать. Ему тоже страшно, но он не имеет права этому страху поддаваться. В конечном итоге он не придумывает ничего лучше, чем притянуть дрожащего товарища к себе на колени, прижать еще крепче, беспорядочно гладя его волосы и плечи. — Ты будешь в порядке. Ну же, давай, дыши вместе со мной. Вдох, выдох. Как бы то ни было удивительно, но этот способ срабатывает. Теряющийся в своих ощущениях Алфедов ухватывается за Джаста и его холодную трезвую уверенность, как утопающий хватается за спасательный круг. Он уставляется на Джаста, но лица его не видит — обзор полностью затянула мыльная пелена слез. Зато он слышит его голос и чувствует, как мерно вздымается и опускается его грудь с каждым глотком воздуха. Это помогает. Два вдоха, два выдоха, гармоничный унисон. Паника-злодейка, напоследок зло фыркнув, с позорным поражением отступает. Алфедов начинает чувствовать мир вокруг. Слышит тихое стрекотание сверчков за окном и видит приглушенный свет. Но у мира не получается на него давить: Алфедов все еще укрыт сильными руками Джаста. Он спрятан от жестокой, пугающей реальности, поглощён чужим легким теплом и запахом уличной свежести на одежде. Джаст его не обманул: сейчас он правда в безопасности. В безопасности рядом с ним. — Я… — голос все еще хрипит и тихим шипением Джаст пытается заставить его замолчать, не напрягать поврежденные связки, но Алфедов думает, что умрет прямо сейчас, в его руках, если не скажет это. — Я так рад, что ты жив, Джаст, я так рад. Последние одинокие слезинки срываются с его ресниц и медленно стекают по щекам. Алфедов с облегчением отмечает, что они не замерзают. От такой неожиданной искренности Джаст на мгновение даже теряется. Выглядит так, будто ему рассказали шутку, а он не въехал. Джаст позволяет себе секунду недоумения, а потом, сам того не ожидая, пугается так, будто кто-то вылил на него ведро ледяной воды. Его руки как-то резко обхватывают Алфедова за щеки, но тут же действие меняет полярность, и пальцы с небывалой нежностью стирают с белоснежных щек дорожки соленых слез. — Что ты такое говоришь… — удушливо шепчет Джаст и сам не сразу понимает, от чего легкие вмиг будто сковало цепями. — Конечно я жив. И ты жив. Мы все живы, все хорошо. Они молчат с минуту. Алфедов не пытается вырываться, а Джаст и не думает его отпускать. Каждый собирается с мыслями и собственным колотящимся сердцем. Это чувство контакта такое, каким Алфедов себе его и представлял — правильное, совершенное. Идеальный баланс, золотая середина, донельзя комфортное тепло резонанса двух тел. Его мысли-воспоминания его не обманывали. Шумно выдохнув, Алфедов прижимается щекой к крепкой груди и устало прикрывает глаза. Вымотанное тело требует сна, но спать он не хочет — боится. Он знает, что Джаст поймет и без слов, но все равно говорит: — Мне снилось, что мир сковало льдом и ты умер. Повисает звенящая тишина. Джаст в ответ ничего не говорит, только слегка неловко наваливается на Алфедова и обнимает его крепко-крепко, прижимает его голову к своей груди, а сам носом утыкается куда-то ему в макушку. Тяжело выдыхает.

Как забавно все это. Ему ведь тоже что-то такое снилось.