Broken Heads: Oblivion

Рейна паркуется перед одноэтажным зданием с радужным флагом над входом. Phoenix Pride Community Center — буквы на вывеске слегка выцвели. Она глушит двигатель и смотрит на себя в зеркало заднего вида. Легкий макияж. Строгий, но не консервативный костюм. Вроде нормально. — Просто будь собой, — шепчет она отражению и выходит из машины. На стенах внутри — постеры о программах поддержки, объявления о мероприятиях, фотографии с Pride-парадов. Молодой парень за стойкой регистрации поднимает голову от компьютера. — Рейна Риверс? Я Марко. Проходите, остальные уже собрались. Он ведет её по коридору в конференц-зал. Круглый стол, шесть человек с кофе и блокнотами. Рейна узнает некоторые лица — вчера она изучала сайт центра. — Познакомьтесь — Рейна Риверс, — Марко указывает ей на свободный стул. — Рейна, это наш исполнительный директор, Сьюзан Морисс. Женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и внимательными карими глазами протягивает руку: — Приятно познакомиться. Видела ваше интервью вчера. — Надеюсь, выглядело не слишком катастрофично, — Рейна садится и принимает от Марко чашку кофе. — Честно? Интересно выглядело, — отвечает Сьюзан. — Не часто увидишь такую откровенность в политике. — Джамал Уильямс, координатор молодежных программ, — представляется темнокожий мужчина напротив. — И да, ваша фраза про компромиссы с совестью уже стала мемом в наших группах. Рейна морщится. Остальные представляются быстро: Мария — координатор программ для трансгендерной молодёжи. Дэвид — юрист. Анна — волонтёр и мама трансгендерного подростка. Тайлер — студент ASU и активист. — Итак, — Сьюзан откидывается на спинку стула, — вы здесь, чтобы объяснить нам, почему мы должны поддержать вашего отца. Человека, который голосовал против каждой ЛГБТ-инициативы в сенате штата. Рейна ставит чашку на стол: — Я здесь не для того, чтобы оправдывать его прошлые голосования. Я с ними не согласна. В комнате повисает тишина. — Интересно, — медленно произносит Дэвид. — Дочь кандидата публично не согласна с его позициями? — Не со всеми. Но с его позицией по ЛГБТ-правам — я никогда не была согласна. — Тогда зачем вы здесь? — прямо спрашивает Тайлер. — Если вы не поддерживаете его политику? — Потому что люди меняются. И потому что у меня есть опыт работы с ЛГБТ-подростками в системе ювенальной юстиции. Я знаю, что с ними происходит, когда их отвергают. — И что с ними происходит? — Анна наклоняется вперед. — У меня был пациент — назовем его Джей. Трансгендерный парень. Родители выгнали его, когда он сделал каминг-аут. Полтора года на улице. Когда он попал ко мне, у него была зависимость от метамфетамина, ВИЧ и посттравматическое расстройство. Ему было шестнадцать. И таких, как Джей, было много. И знаете, что объединяло почти всех? Их семьи были консервативными. Как моя. Тайлер скрещивает руки: — И вы думаете, что ваш отец может что-то изменить? Тот самый отец, который поддерживал «терапию конверсии»? Рейна вздрагивает. Это плохо. Этого не было на грёбаном брифинге. — Два года назад он голосовал против запрета на терапию конверсии для несовершеннолетних, — подтверждает Дэвид. — Это в открытых записях. Рейна закрывает глаза на секунду. — Как вы можете представлять его кампанию, не зная его позиций? — Я не представляю его позиции. Я представляю свои, — Рейна открывает глаза. — И я знаю, что происходит с детьми, когда взрослые принимают решения, не понимая последствий. — Но какая разница, какие у вас позиции, если у власти будет он, а не вы? — настаивает Тайлер. — Разница в том, что теперь у него есть советник, который будет ему объяснять эти последствия. — За время, пока ваш отец находился в сенате штата, количество самоубийств среди ЛГБТ-подростков в Аризоне выросло на тридцать процентов. Рейна не моргнув отвечает: — Эта статистика отражает общенациональную тенденцию, а не результат политики одного сенатора. И именно поэтому мы здесь — чтобы обсудить изменения. — Конечно, — Тайлер усмехается. — Удобная позиция. А голосование против финансирования программ поддержки ЛГБТ-молодежи — тоже общенациональная тенденция? — Мой отец голосовал против конкретных законопроектов по бюджетным соображениям, не против самой идеи поддержки, — Рейна держится уверенно, хотя внутри всё сжимается. — И сейчас мы предлагаем более эффективные механизмы финансирования. — Более эффективные? — Джамал наклоняется вперед. — Расскажите подробнее. — Прямое бюджетное финансирование через штат часто застревает в бюрократических процедурах. Мы предлагаем налоговые льготы для организаций, которые предоставляют услуги ЛГБТ-молодежи, плюс партнёрство с частным сектором. Это обеспечит большую гибкость и повысит скорость реагирования. — Звучит как способ переложить ответственность государства на частников, — отвечает Дэвид. — И что произойдет, когда экономическая ситуация ухудшится? Частные спонсоры первыми сократят «социальные» расходы. — Не обязательно. Если создать правильные стимулы… — Рейна, — перебивает Сьюзан, — давайте говорить прямо. Ваш отец проголосовал против закона, который запрещал терапию конверсии для несовершеннолетних. Как вы это объясните? Рейна чувствует, как напрягаются плечи: — Сенатор Риверс голосовал против того конкретного законопроекта из-за его формулировки, которая могла ограничить права родителей на выбор терапевта для своих детей. Это вопрос не дискриминации, а родительских прав, — отвечает Рейна, хотя ненавидит отца за то, что он голосовал против отмены конверсивной терапии. — Родительских прав на что? На психологические пытки? — Тайлер аж привстает. — Знаете, что включает эта «терапия»? Детей заставляют принимать препараты, от которых они мучаются рвотой, глядя на фото людей своего пола. Бьют током. Некоторых до сих пор отправляют в «лагеря» где их унижают и заставляют играть стереотипные гендерные роли. А еще есть религиозные группы, которые внушают подросткам, что они одержимы дьяволом! — Тайлер, то, что вы описываете это крайние методы, которые практически не используются лицензированными терапевтами сегодня. Современная так называемая «терапия конверсии» — это в основном разговорная терапия и религиозное консультирование. — Но это не делает её менее вредной! — возражает Тайлер. — Даже разговорная терапия, направленная на изменение ориентации, удваивает риск суицида! — Именно поэтому нужны четкие стандарты того, что допустимо, а что нет, — настаивает Рейна. — Плохо написанный закон может запретить любую терапию для подростков, переживающих кризис идентичности, даже поддерживающую. — Рейна ненавидит эти минуты своей жизни. — При этом мы абсолютно поддерживаем запрет на принудительную терапию конверсии. Разница в деталях реализации, — добавляет она. — Детали реализации, — повторяет Мария. — У меня было шесть пациентов, которых родители отправили на терапию конверсии. Четверо из них пытались покончить с собой. Это какие детали? Рейна поворачивается к ней: — Мария, — Рейна смотрит ей в глаза, — я понимаю вашу боль и злость. — Но вы все равно его представляете, — не отступает Мария. — Я представляю возможность изменить подход к этим вопросам. — Четверо детей пытались покончить с собой! — голос Марии становится громче. — А ваш отец проголосовал за то, чтобы это продолжалось! Как вы спите по ночам, работая на человека, из-за которого Кайла дошла до попытки самоубийства? — Случай Кайлы — типичный пример того, что происходит при отсутствии защитных механизмов, — отвечает Рейна без эмоций. — Как вы можете говорить об этом так холодно? — не понимает Тайлер. Рейна сжимает кулаки под столом: — Потому что эмоции не помогают разрабатывать эффективную политику, — отвечает она. — А эффективная политика спасает жизни. Анна наклоняется вперед: — Мой сын каждый день спрашивает меня, почему некоторые взрослые считают, что с ним что-то не так. Что я должна ему отвечать? — Что с ним всё в порядке, — Рейна смотрит ей в глаза. — И что есть взрослые, которые работают над тем, чтобы создать для него безопасный мир. Включая взрослых, которые когда-то думали иначе, но научились лучше понимать. — «Научились лучше понимать», — Тайлер усмехается. — Удобная формулировка. — Значит, он признаёт, что его прошлая политика была ошибкой? — уточняет Дэвид. — Избиратели голосуют не за прошлое, а за будущее. — Это не ответ на вопрос, — настаивает Дэвид. — Это честный ответ, — Рейна слегка повышает голос. — И что он готов делать? — спрашивает Мария. — Конкретно. — Во-первых, законопроект о защите ЛГБТ-студентов от буллинга в школах. С чёткими механизмами реализации и финансированием. Во-вторых, расширение программ психологической поддержки для ЛГБТ-молодёжи через систему здравоохранения штата. В-третьих, обучение педагогов и социальных работников работе с ЛГБТ-детьми. — А что насчёт права трансгендерных студентов пользоваться туалетами в соответствии со своей гендерной идентичностью? Флетчер уже ввёл это в школах Финикса. Рейна делает паузу. Слишком долгую. — Это… сложный вопрос, требующий осторожного подхода… — То есть нет, — отрезает Тайлер. — Вы хотите обещаний, которые невозможно выполнить за один срок, а потом назовёте нас предателями, когда мир не изменится за ночь. — Флетчер не обещает, — вмешивается Тайлер. — Он делает. — Делает там, где это безопасно политически, — парирует Рейна. — На уровне города. А мой отец должен учитывать весь штат, включая округа, где вас ненавидят просто за то, что вы существуете. — Ваш отец поддержит это право на уровне штата? — настаивает Мария. — Я… это очень деликатная тема для многих родителей… — Для каких родителей? — Анна встает. — Для тех, кто считает моего сына извращенцем? — Нет, я не это имела в виду. — А что насчет гендерно-подтверждающей терапии для подростков? — продолжает давить Дэвид. — Флетчер поддерживает доступ к ней через городские клиники. Ваш отец готов расширить это на весь штат? Рейна бледнеет: — Это вопрос, который требует консультаций с медицинскими экспертами. — Это «нет», — переводит Джамал. — А что насчет усыновления? — Тайлер наклоняется вперед. — Однополые пары в Аризоне до сих пор сталкиваются с дискриминацией в агентствах по усыновлению. Флетчер обещает это исправить. — Мы поддерживаем равные права на усыновление для всех потенциальных родителей. Система усыновления сама по себе довольно сложная. — А что насчет трансгендерных спортсменов? — добавляет Мария. — Флетчер поддерживает их право участвовать в соревнованиях. А ваш отец? Рейна знает ответ. И все это знают. — Спорт… это вопрос честности соревнований. — Честности? — Анна подходит ближе. — Или исключения детей из нормальной жизни? Каждый раз, когда говорите о «религиозных правах» и «честности», вы нас исключаете! — Нужно найти баланс. — Между чем и чем? — Джамал встает. — Между правами человека и чьими-то предрассудками? — Мой отец не может дать вам все сразу, потому что тогда он проиграет! — наконец взрывается Рейна. — А если он проиграет, вы получите Карлайла, который отберет у вас вообще все! — Значит, мы должны быть благодарны за крохи? — тихо спрашивает Сьюзан. — Вы должны быть реалистами. — Реалисты? Флетчер — реалист. Он уже четыре года делает для нас реальные вещи. А вы предлагаете нам поверить в чудесное превращение гомофоба в союзника.Скажите: ваш отец признает, что трансгендерные женщины — это женщины? Молчание. — Не можете. — шепчет Анна. — Потому что знаете, что он так не считает. — Вы согласились на встречу не для обсуждения. Вы пригласили меня, чтобы публично унизить и показать, какой мой отец плохой. При этом уже решив поддержать Флетчера. — Наша поддержка Флетчера — это не секрет, мисс Риверс, — сухо отзывается Джамал. — Мы согласились, потому что хотели выслушать. Хотели дать вам шанс, — Сьюзан внимательно смотрит Рейне в глаза. — Шанс на что? Да, мой отец не готов поддержать полные права трансгендеров. Не готов разрешить им участие в женском спорте. — Наконец-то честность, — бормочет Тайлер. — Но он сделает всё, чтобы запретить терапию конверсии. Я сама лично это гарантирую. Готов профинансировать программы поддержки. Готов защитить вас от дискриминации в больницах и на работе. Это не все, чего вы хотите, но это больше, чем у вас есть сейчас. — А Флетчер готов дать нам все, — отвечает Джамал. — Флетчер мэр города! — Рейна повышает голос. — Он контролирует сорок квадратных километров! А губернатор контролирует весь штат! — И что с того? — спрашивает Дэвид. — Он станет губернатором. — Флетчер проиграет Карлайлу в общих выборах, потому что половина штата считает его радикальным либералом, и вы получите губернатора, который отменит вообще все ваши права! — Откуда вы знаете, что он проиграет? — возражает Мария. — Потому что я изучала опросы! — Рейна достает телефон. — Флетчер лидирует среди демократов в Финиксе на семьдесят два процента. Но в консервативных округах у него поддержка двадцать один процент! А это лишь половина избирателей штата! Мой отец набирает сорок три процента среди консервативных избирателей и тридцать семь среди умеренных. У него есть шанс победить в общих выборах! Анна качает головой: — Ценой отказа от наших прав. Тут нечего обсуждать. — Ценой компромисса! — Рейна встает. — Вы думаете, что живете в идеальном мире, где можно получить все сразу. А я живу в реальном, где политика — это искусство возможного! — Возможного для кого? — спрашивает Тайлер. — Для консерваторов, которые нас ненавидят? — Для всех избирателей штата! — Рейна обводит комнату взглядом. — Вы составляете пять процентов населения Аризоны. Пять! А ваши требования должны устраивать остальные девяносто пять? — Права человека — это не требования! — кричит Джамал. — В политике всё — требования! — повышает голос в ответ Рейна. — И чем больше вы требуете сразу, тем больше шансов получить ноль! — Значит, вы считаете, что мы требуем слишком много? — тихо говорит Сьюзан. — Я считаю, что вы требуете все и сразу у человека, который пытается измениться и двигаться вперед, вместо того, чтобы поддержать его! Вы могли бы получить четыре года прогресса вместо четырех лет регресса при Карлайле! — Прогресса? — Мария усмехается. — Вы называете эти крохи прогрессом? — Я называю движение вперед прогрессом! Да, медленным! Да, недостаточным! Но это лучше, чем откатываться назад! — Вам легко говорить, — тихо добавляет Анна. — У вас нет детей, которые каждый день сталкиваются с дискриминацией. — У меня есть пациенты! — взрывается Рейна. — Дети, которые резали себе вены, потому что родители отправили их к шарлатанам! Дети, которые жили на улице, потому что семьи их выгнали! И знаете что? Большинство из них предпочло бы медленные изменения быстрой смерти! — Не используйте чужую боль для оправдания, — холодно произносит Мария. — Я не оправдываюсь! Я пытаюсь объяснить вам, какова на самом деле реальность! Мой отец — это компромисс. Не идеальный, не такой, какого вы хотите, но лучший из возможных в данной ситуации! По-моему, вы должны быть стратегами, а не мечтателями! Политика — это марафон, а не спринт! Я хочу, чтобы вы перестали верить в сказки, — добавляет Рейна, поднимая подбородок. Тайлер смотрит на неё долго. Потом усмехается: — Отличная кампания у вас будет, Рейна. Лозунг готов: «Риверс: «Перестаньте верить в сказки». Знаете, что? Мы выслушали вас. И теперь понимаем, что наша поддержка Флетчера была правильным решением. — Конечно, — Рейна усмехается. — Потому что Флетчер обещает вам луну и звезды. А потом проиграет, и вы не получите ни луны, ни звезд. У вас не будет ничего. — Всего доброго, мисс Риверс, — Сьюзан указывает ей на дверь. — Увидимся на выборах. Рейна выходит из здания, и дверь с тихим щелчком закрывается за её спиной. Она останавливается на крыльце, сжимая кулаки. В груди всё горит — от злости, стыда, разочарования. Она ненавидит себя за то, что защищала отца. Ненавидит их за то, что они правы насчет его прошлого, но слепы к политической реальности. Ненавидит то, что они отказываются от компромиссов. Ненавидит то, что понимает их логику — лучше рискнуть и получить все. Но она знает, что они не получат всё сразу даже при Флетчере. Хотя и сама на их месте за него бы голосовала. Она ненавидит всю эту чёртову ситуацию. Спускаясь по ступенькам, Рейна замечает валяющуюся на асфальте пустую банку из-под газировки и со всей силы пинает её. Та с металлическим звоном отлетает и с глухим стуком ударяется о небольшой камень у входа. Мемориальный камень. — Блять! — шепчет она. Гладкий серый гранит с выгравированными именами. «В память о тех, кого мы потеряли». Имена. Десятки имён. Быстро осматривается по сторонам — ищет фотографов, кого-то с камерами или телефонами. Парковка пуста. Только несколько припаркованных машин и пожилая женщина с собакой вдалеке. Она облегченно выдыхает, поднимает взгляд — и замирает. На здании висит небольшая камера видеонаблюдения. — Дерьмо, — шепчет она. В голове проносятся заголовки: «Дочь сенатора Риверса ПИНАЕТ банку в мемориал жертв суицида». «ВИДЕО: Советник по социальным вопросам губернаторской кампании АТАКУЕТ памятник мертвым детям». «ШОКИРУЮЩИЕ кадры: Дочь кандидата в губернаторы НАПАДАЕТ на святыню». Рейна быстро идет к машине. Садится и заводит двигатель, руки слегка дрожат. Она трогается с места. Телефон начинает звонить уже через десять минут. Коллинз. — Алло? — Рейна, что там произошло? — голос менеджера явно напряжен. — Что за «пять процентов населения»? Рейна закрывает глаза: — Коллинз… — Говори быстро. Мне нужно знать, с чем мы имеем дело. — Я… немного потеряла контроль. — «Пять процентов населения», Рейна, — он тяжело вздыхает. — это будет во всех заголовках завтра утром! Ты сказала ЛГБТ-сообществу, что они незначительное меньшинство. — Вырвано из контекста. — Ладно, какой контекст был? Хотя нет, приезжай, все обсудим. Не говори больше ни с кем. Ни с журналистами, ни с активистами, ни с соседской собакой.

***

Рейна медленно ведет машину, поглядывая на телефон в держателе. Она открывает Twitter и читает последний пост от местного журналиста: «Дочь сенатора Риверса назвала программы для ветеранов 'благотворительным популизмом' на встрече с Американским легионом». — Серьезно? — Рейна пробегается взглядом дальше. — Я сказала «популистским подходом к благотворительности», придурок! Под постом — сотни комментариев о том, какая она бессердечная сука, которая плюет на героев войны. Прекрасно. Руки чешутся написать в ответ — что она критиковала политиков, которые используют помощь ветеранам для набора голосов, а не саму помощь, — но она, как всегда, держит себя в руках. Опровержениями занимается пресс-секретарь, а ей велели вообще молчать после инцидента с мемориалом. Эта неделя была ужасной. Что ни встреча — то катастрофа. А ей поначалу казалось, что хуже, чем с ЛГБТ-активистами, быть не могло. Могло. Профсоюз учителей обвинил её в «элитарном снобизме». Фермеры — в «непонимании сельских проблем». Представители малого бизнеса — в «оторванности от реальности». Но с каждой встречей она справлялась все лучше и лучше, это правда. Хотя в интернете до сих пор гуляет гифка, как она пинает банку в мемориальный камень. Но ничего… скоро это забудут… да ведь? Рейна вздыхает. Одна радость — встреча с Ассоциацией школьных психологов прошла хорошо. Однако недостаточно хорошо, чтобы затмить все провалы в прессе. Ворота открываются, и Рейна въезжает на территорию. Сразу замечает две чужие машины, припаркованные на небольшой площадке напротив гаража: чёрный Range Rover и Ford Raptor. Машины дорогие, но не те, на которых приезжают обычно гости отца. Приближаясь, она прищуривается, поднимает руку, прикрывая глаза от солнца, и пытается рассмотреть людей. Рядом с Range Rover стоят двое мужчин в тёмной одежде — типичные охранники. У Форда — мужчина и девушка. Дверь гаража поднимается, и Рейна заезжает внутрь. Сквозь лобовое стекло она наблюдает за гостями: девушка что-то говорит мужчине и, обернувшись через плечо, встречается с ней взглядом. Рейна, ни черта не понимая, смотрит на неё. У девушки мрачный макияж, чёрный кожаный ошейник и две небрежно заплетённые косички — растрёпанные, но явно как элемент образа. Рейна проходит мимо в нескольких метрах, чувствуя на себе её взгляд, но делает вид, что ей всё равно. Хотя на самом деле — ни хрена не всё равно. Что, чёрт возьми, происходит, и кто это? Может, дочь кого-то из знакомых её отца? В доме Рейна направляется в гостиную, открывает дверь. Внутри отец и Коллинз. Отец выглядит встревоженным: кивает дочери, не прерывая речи, проводит рукой по волосам, что-то объясняя своему менеджеру. — Что случилось? — Рейна присаживается на диван рядом с Коллинзом, который что-то быстро печатает на ноутбуке, то и дело кивая на слова отца. — Что за гости? Отец прерывается и вздыхает. Смотрит на неё, потом снова проводит рукой по волосам и отворачивается, словно ему нужна минутка собраться с мыслями. Вопрос Рейны будто возвращает его в реальность. — У нас встреча. С Брокен Хедс. Рот Рейны чуть приоткрывается. Она пару раз моргает, глядя на него, а он теперь смотрит на нее. Брокен Хедс. Так. Теперь ясно, кто на улице. — Я полагала, вы передумали? — Они сами попросили о встрече. — И мы согласились, — Коллинз закрывает ноутбук. Рейна ничего не говорит, она продолжает смотреть на отца. Не то чтобы у неё было какое-то супер-категоричное мнение на этот счёт — обо всем этом ей известно только в общих чертах, и она не вникала в детали. — Нам критически необходимо финансирование, Рейна, — добавляет Коллинз, словно оправдываясь. — Я понимаю. Но вы же говорили, что это опасно. Что-то поменялось? Дуглас вздыхает: — Да. Причины не сотрудничать с ними очень веские. Одни только совместные переговоры — уже угроза нашей репутации, но Брокен Хедс — это влиятельная экономическая сила. Надо их выслушать. — Встреча неофициальная, — поясняет Коллинз. — И поэтому мы пока не можем даже пригласить Дженкинс. — Не совсем понимаю, — Рейна откладывает сумку рядом с собой на диван, — если они у нас дома, то почему вы здесь? Или всё так вышло спонтанно, и вы решили… — Нет, — отмахивается Коллинз. — Они приехали раньше, но не все. Здесь Немец, советник. Однако без Харви переговоры не начнутся. Рейна медленно кивает. Мысли уплывают к Алекс… Харви стала её другом, была также Дакота… А ещё есть Моника. При одной мысли о том, что она может столкнуться взглядом с девушкой, про которую рассказывала Алекс, её передёргивает. Что уж говорить о том, что существует вероятность прямо сейчас оказаться с ней в одном — весьма небольшом — пространстве. Хотя ведь Рейну не приглашали для участия в этой беседе, да и более того — она просто может сейчас подняться к себе, и всё. — А кто здесь будет? Только Немец и Харви? — ладони Рейны начинают потеть. — Нет, ещё два человека, — Дуглас потирает подбородок, задумчиво смотрит куда-то поверх головы Рейны. Рейна прочищает горло. Она не понимает свою реакцию. Ей это не нравится. Хорошо, она влюблена в Алекс, это её самый близкий человек на данный момент, но какое ей дело до её бывшей? Она не ревнивая. К чему ревновать? Это прошлое. Да, слишком болезненное для Алекс, но всё же прошлое. Её реакция просто иррациональна. Отец и Коллинз возвращаются к разговору, а Рейна разблокирует телефон и вводит в поиске: «Брокен Хедс, Моника». Пробегается по ссылкам. Открывает картинки. Снова возвращается к ссылкам. Информации более чем достаточно, но нет ничего, что указывало бы на конкретного, нужного ей человека. Тогда Рейна вводит: «Брокен Хедс, Харви». С этим запросом всё предельно ясно. Ссылки, соцсети, вкладки с картинками выдают изображения одного единственного человека. Рейна листает картинки, рассматривая Харви. Она и раньше её видела: хочешь-не хочешь, житель Аризоны будет её знать. Тестирует поиск на Немце. Всё так же, как с Харви, хотя не так обширно. Ладно… Сколько там человек у них в основной банде? Пять? Шесть? Рейна почти уверена, что на каждого в сети есть информация. Значит… Значит, Моника из тех, кто просто носит нашивку и особо ничего из себя не представляет. Надо было внимательнее слушать Алекс, когда она рассказывала про этих людей… Нет, не надо было. Какое ей вообще дело? Ничего не изменилось. К ней по-прежнему это не имеет никакого отношения. Рейна переключает внимание на мужчин, потому что слышит в их обсуждениях своё имя. — Да, думаю, ты прав. Хорошая идея, — Дуглас смотрит на неё. — Мы не можем пригласить Дженкинс, но ты нам можешь помочь, — обращается Коллинз к Рейне. — Помочь? В каком смысле? — Посидишь на переговорах, послушаешь, скажешь потом своё мнение, — Коллинз наклоняется вперёд, сцепляя пальцы. — Коллинз, я не политический аналитик, — Рейна качает головой. — Дженкинс занимается стратегией и анализом. — Ты психолог. И это нам может не просто пригодиться — это даже идеально для данной ситуации. Твой анализ поможет нам понять, насколько они отчаялись. Эта встреча — их инициатива. И чем больше у нас будет информации после нее, тем лучше. — Думаете, я буду сидеть там как живой полиграф и читать их мысли по выражению лица? Коллинз пару раз красноречиво моргает, глядя на неё, словно она сказала что-то очевидное. — Ясно. И я должна делать это молча, или можно задавать им вопросы про их отношения с матерью? Спрашивать про детские травмы? — Рейна, — отец мягко смотрит на неё. — Что «Рейна»? — она встаёт с дивана. — Я психолог, а не экстрасенс! — Мы просто хотим, чтобы ты была с нами. Послушала, посмотрела. Твоё мнение может быть полезным. У тебя есть опыт работы с… — Дуглас делает неопределённый жест рукой, — с людьми их круга. Ты понимаешь их лучше нас. Рейна чувствует, как щёки начинают гореть. Она набирает в лёгкие воздух. — Нам нужно понимать, с кем мы имеем дело, — вмешивается Коллинз. — Это не обычные политические переговоры. — Именно, — кивает Дуглас. — Ты же привыкла общаться с такими людьми. Знаешь, как они думают, как себя ведут. Это твоя специализация, в конце концов. — Моя специализация? — голос Рейны становится тише, что обычно означает приближающуюся бурю, и её отец это знает. — Ты имеешь в виду мою работу, которую ты годами называл «возней с отбросами общества»? — Рейна, я не это имел в виду. — Нет, пап, ты именно это и имел в виду, — она делает шаг к нему. — Когда мне нужна была твоя поддержка, ты говорил… Рейна прерывается — в дверь стучат, и заглядывает охранник. — Мистер Риверс, они приехали. Рейна подходит к окну и отодвигает штору. Ворота уже открываются, и на территорию въезжает чёрная Lamborghini Huracán. Машина движется с такой скоростью, что Рейне кажется — сейчас та врежется прямо в каменную лестницу главного входа. — Рейна, — зовёт отец. Рейна наблюдает, как машина резко тормозит ровно в метре от поворота, а потом плавно входит в него и движется в сторону парковки. Рейна оглядывается. Отец с просьбой смотрит на неё. Она вздыхает и снова переводит взгляд на машину. — Я встречу, — говорит Коллинз. Из машины первой выходит водитель — девушка с длинными чёрными волосами, зачёсанными на один бок. Чёрная майка, узкие чёрные джинсы и высокие сапоги на толстой подошве. Рейна видит её со спины: она, возможно, понимает, кто это, хотя имя не помнит. Она переводит взгляд на Range Rover. Дверь открывается, и выходит мужчина. Значит, Немец всё это время ждал в машине. Он направляется к Ламборджини, и мужчина с девушкой, которые стояли у Форда, идут туда же. Пассажирская дверь Ламборджини открывается, и Рейна внимательно всматривается. Из машины выходит девушка в белой короткой футболке и джинсовых шортах. Светлые волосы распущены. На ногах массивные чёрные ботинки. Она захлопывает дверь и оглядывается по сторонам, осматривая территорию. Поднимает руку к лицу, прикрываясь от солнца, и Рейне на секунду кажется, что её взгляд останавливается прямо на окне. Рейна отходит в сторону. И тут же встречается взглядом с отцом. — Ладно, — соглашается она. — Это будет как минимум любопытно.