Broken Heads: Oblivion

Зак отпускает руку Харви и ещё несколько секунд молча смотрит на ладонь. — Я предупреждал тебя, что это случится, — он вздыхает и поднимает взгляд на Харви. — Речь шла про годы. — Годы прошли, — отвечает Зак, пожимая плечами. — Тут либо рубцевание вокруг восстановленных нервных стволов: периневральный фиброз может прогрессировать годами и внезапно достичь критической компрессии, или адгезивный тендовагинит в зоне сухожильных швов с вторичной компрессией медианного нерва. Или деге… — Зак, — перебивает его Харви. Он снимает очки: — Харви, в местах швов может разрастаться рубцовая ткань — как шрамы, только внутри. Эта ткань сдавливает нервы, особенно когда ты напрягаешь руку. Плюс сухожилия могут воспаляться и тоже давить на нервы. Или суставы работают не совсем правильно после травмы, мышцы перенапрягаются, компенсируя это, и получается замкнутый круг. — Не понимаю. — Ты используешь руку очень интенсивно. Постоянная нагрузка ускоряет износ. — То есть ты говоришь, что это естественно? — А что ещё? Ты травмировала руку недавно? — Мои руки часто травмируются. Зак понимающе кивает. — Сложно сказать без обследования. Возможно, накопительный эффект. Или могло быть что-то конкретное — неудачный удар, падение, резкое движение. Ты помнишь момент, когда впервые почувствовала проблему? — Это всегда было… Но просто — в голове. — В голове? Харви отводит взгляд. Зак несколько секунд изучает её лицо. Харви всё ещё молчит. — Харви, здесь только я. Я единственный человек в твоей жизни, кому ты должна говорить всё. И ты это знаешь. Но мы каждый раз ходим по кругу. При стрессе? Мы с тобой ранее обсуждали это. — Да, но я не думаю, что могу назвать это стрессом. Я не чувствую стресса. — У твоих эмоций такие же названия, Харви, как и у моих. Просто у каждого свой порог чувствительности. Твоё тело реагирует независимо от того, осознаёшь ты стресс или нет. Мышечные спазмы, изменение кровообращения, напряжение — это физиологические реакции. — И? — Нужна операция. — Он наклоняется вперёд. — Это твой образ жизни. Ты не собираешься бросать гонки или драки. Постоянные микротравмы будут провоцировать новые воспалительные процессы. Пауза. — Получим ещё несколько лет нормальной функции. — Или это не поможет. — Да, риски есть. — Ты сможешь это сделать? — Конечно нет, — он мягко улыбается. — Я куплю всё, чего тебе не хватает. — При ревизионной нейрохирургии кисти каждое решение критично. А решений во время такой операции придётся принимать очень много, и каждое из них может стоить тебе руки. Как и в прошлый раз — это должен делать профессионал в своей области. Для начала мы проведем диагностику, а дальше будет ясно, кого искать и где. Возможно, соберу ту же команду, а может, найду кого-то лучше. Риски — высокие, потому что ткани уже оперировались. Нам нужен будет лучший в своём деле. Харви встаёт с кушетки. — Куда собралась? Сядь, — Зак указывает рукой на кушетку, а сам идёт к шкафчикам. Харви присаживается обратно. Зак достаёт ключи и открывает шкаф: — Пока не сделаем диагностику — исключи гонки. Если руку сведёт на повороте, ты разобьёшься. — Я чувствую, когда начинается, — Харви смотрит ему на затылок. Зак возвращается, Харви переводит взгляд на таблетки в его руке. — Это напроксен, — он протягивает ей упаковку. — Одну таблетку утром, одну вечером. Обязательно с едой. — Это…? — Противовоспалительное. Снимет отёк, немного разгрузит нервы. Но это не лечение. Это просто какое-то время тишины, не больше. И ещё купи ортез. Надевай на ночь — это разгрузит воспалённые ткани. Харви забирает из его руки таблетки и ловит его сосредоточенный, вопросительный взгляд. Поднимает брови. — Харви, нет, — он качает головой. — Это не означает, что ты можешь гонять. Он наклоняется ближе: — Противовоспалительное уберёт боль, но не устранит компрессию нерва, — говорит медленно и чётко. — Сдавливание останется. Если нерв даст сбой — ты этого не почувствуешь заранее. Никакого покалывания, никаких предупреждений. Просто внезапно рука перестанет слушаться. Таблетки — это мера перед операцией. Харви опускает взгляд на таблетки. — Ты говоришь, что они сделают так, что не будет сводить руку. Он наклоняется ещё ниже. Харви поднимает взгляд — он прямо перед ней, их глаза на расстоянии нескольких сантиметров. — Без боли и покалывания ты даже не узнаешь, когда нерв откажет. Просто в какой-то момент рука выключится. — А может, и нет? Зак не моргая смотрит ей в глаза. — Может и нет, — соглашается он. — Не исключена вероятность, что противовоспалительное поможет забыть о проблеме на недели или месяцы. Но может получиться и так, что нерв откажет завтра утром, когда ты будешь чистить зубы. Ты пока ещё всё держишь под контролем, — он приподнимает бровь, — так вот таблетки заберут у тебя это. — Тогда зачем мне их пить, если без них контроль есть? Зак выпрямляется: — Когда нерв сдавлен, сигнал может прерваться внезапно. Сегодня ты чувствуешь покалывание заранее, а завтра первым симптомом может быть уже судорога — без предупреждения. Поэтому, с таблетками или без них, я тебе запрещаю. Харви спрыгивает с кушетки и идёт к выходу: — Операция лишит меня руки на время восстановления. Сейчас не подходящее время. Но мы сделаем диагностику. Напиши, куда и когда подъехать. — Фиксатор купи, — говорит он ей вслед. — С металлической пластиной.

***

Харви глушит двигатель и слезает с байка. Достаёт небольшой пакетик из кофра. Обходит дом и направляется к надгробию. Садится на землю, прислоняется спиной к гранитному камню и вытягивает ноги. Из пакетика она достаёт ортез для запястья. Просовывает руку в отверстие и застёгивает липучки одну за другой. Жёсткая вставка фиксирует кисть. Вздыхает, опуская руку, и откидывает голову назад, касаясь камня. Сидит в тишине какое-то время. Потом достаёт телефон и открывает Инстаграм. Смотрит последний пост, который висит уже несколько дней. Просматривает новые комментарии, убеждая себя, что не ищет ничего конкретного. Закрывает приложение, включает музыку. Надевает капюшон и ложится на спину. Смотрит на звёзды. Злость на то, что её предел — десять минут скорости, оказалась мимолетной. Вспыхнула и тут же потухла. А может, и не потухла — просто растворилась в том, чем она наполнена. Кажется, что если рука откажет навсегда, она даже не заметит разницы. Ещё одна потеря просто утонет в той же пустоте, что давно поглотила всё остальное — в тьме, растекшейся от желудка до горла. Харви берёт телефон. Пальцы сами набирают в поисковике: «как перестать любить человека». Страница начинает загружаться. Харви смотрит на крутящийся индикатор несколько секунд, потом резко закрывает браузер и швыряет телефон в сторону. Закрывает глаза. Она так лежит какое-то время и почти засыпает. Открывает глаза, когда раздаётся звонок. Шарит рядом с собой в поисках телефона — находит. Немец. Она бросает взгляд на время — два часа ночи, потом подносит телефон к уху. — Харви, ты нужна на базе. Срочно. Она сбрасывает звонок. Просто прекрасно.

***

На территории стоят три машины, рядом с ними — люди Гутьерреса. Харви заходит в здание, идёт по коридору и направляется в переговорную. Раньше эта комната никогда не носила такого названия, но теперь выглядит так, словно ты находишься в офисе компании, а не на базе в пустыне. Немец явно постарался создать впечатление солидности. У них есть отдельное офисное здание, которое обычно используется, когда это уместно. Но здесь, на базе, всегда была своя особая атмосфера. И всё же Харви не возражала против изменений. Если Немцу важно окружить себя атрибутами респектабельности — окей. Лишь бы остальные помещения в здании сохранили свой характер. За столом сидит Немец, напротив него — Гутьеррес, который тут же встаёт, как только Харви открывает дверь. — Почему ты не отвечаешь на звонки?! Я что, должен договариваться о встрече через посредников?! Харви проходит к столу и садится в кресло. — Мы договорились, что все рабочие вопросы решаются через Немца. — Рабочие вопросы — да, — Гутьеррес делает паузу. — Но когда происходит что-то критически важное, я рассчитываю, что ты сама возьмёшь трубку. Почему я должен тебя разыскивать? Мне нужно согласовывать время и место встречи?! — Что случилось? — спрашивает Харви, игнорируя его возмущения. Гутьеррес смотрит ей в глаза, явно ожидая хоть какой-то реакции на свои слова. Он подходит к её креслу. Его руки касаются стола, он наклоняется, заглядывая Харви в глаза. — Меня бы здесь не было, и нашего союза не существовало бы, если бы не ты. Ты — тот человек, который приезжает к боссу картеля, словно заходит в магазин, и нагло диктует свои условия. Таким людям, как Немец или кто-то ещё, такое даже в голову не пришло бы. Поэтому я согласился. Поэтому этот союз существует. И я рассчитываю, что с лидером будет общаться лидер, а не его подчинённые. — Я здесь. Можешь переходить к делу, — Харви слегка улыбается и указывает рукой на кресло напротив. — Садись. Гутьеррес задерживается в этом положении, изучая её лицо. — Наглая девчонка, — говорит он без раздражения. Просто констатирует. Он медленно выпрямляется, обходит стол и садится в кресло напротив. Харви дёргает рычажок сбоку кресла — спинка откидывается назад. Она забрасывает ногу на стол, устраиваясь поудобнее, и смотрит на Гутьерреса. — Я тебе уже говорил, что наши каналы в Нью-Мексико. У нас было несколько потоков, но после войны с Леоном остался только один. Теперь мы можем переправлять товар гораздо реже. И каждая партия для нас критически важна. Он замолкает. Пальцы медленно сжимаются в кулак на столе. — На мой караван напали. Он произносит это тихо, но каждое слово пропитано яростью. Харви молчит. Просто смотрит в ответ. — Там было товара на двести тысяч, — добавляет Гутьеррес. Харви слегка наклоняет голову: — Тебя обокрали? — Две машины уничтожены. Шесть человек убито. Товара нет — его сожгли. Харви приподнимает бровь: — Сожгли? Какой в этом смысл, если там на двести тысяч? — Я знаю, кто это делает, — Гутьеррес сжимает кулак на столе сильнее. — Они не грабят. Они уничтожают. Харви изучает его лицо: — То есть это твоя постоянная проблема? И ты пришёл сюда, чтобы… выплеснуть эмоции? Или что? — Нет! — Гутьеррес резко наклоняется вперёд. — Это не постоянная проблема. Точнее… она была. Несколько лет назад. Но тогда мы боролись. Тогда наших каналов было больше! Это произшло до того, как у нас возникли проблемы с Леоном, который в итоге вытеснил нас из Нью-Мексико. Поэтому мы здесь. Поэтому из нескольких каналов остался… один! Но спустя несколько лет они и до него добрались! Потому что… Он переводит дыхание и тяжело выдыхает, явно не желая тратить время на объяснения. — Неважно. Сейчас важно то, что теперь мы их цель. И мы потеряли деньги. — Ну так отправьте второй раз, — Харви пожимает плечами. — Мы отправили второй раз! — Гутьеррес бьёт ладонью по столу. — Я же говорю — теперь это проблема! Если один раз на нас напали — это можно списать на случайность, на совпадение. Но мы изменили время и день — на второй неделе. И на нас снова напали. Снова всё уничтожено. Люди, товар. Это не совпадение. Как я уже сказал — мы стали целью. — У вас там враги? — спрашивает Харви ровным тоном. — Нет. Не совсем, — Гутьеррес качает головой. — Просто люди, которые этим занимаются. Это их род занятий. — Уничтожать караваны с наркотиками? — в голосе Харви слышится лёгкая насмешка. — Да. Курьеров, поставки, дилеров — всё, что связано с торговлей. Они работают как… — он делает паузу, подбирая слово, — …чистильщики. Называй как хочешь. Они не берут товар себе. Они его уничтожают. Вместе с людьми. — Если там всё сожжено, откуда ты знаешь, что они ничего не забирают? — Потому что эти охотники занимаются этим десятилетиями. В Нью-Мексико несколько основных шоссе, которые идут с юга на север. Но наш маршрут проходит через их территорию. Все, кто возит этой дорогой, знают о риске. Но у крупных картелей есть другие варианты. У нас их нет. — Это не ответ на вопрос. — Потому что это их кодекс. Фишка, кредо — называй как хочешь: уничтожать. Лет десять назад, когда это стало общей проблемой и начало серьёзно бить по карманам картелей и американских боссов, по ту сторону границы решили метить товар — чтобы убедиться, что это не ограбление и что потом этот же товар не всплывёт на соседних улицах. Эксперименты ни к чему не привели. Харви усмехается: — Как же интересно можно пометить порошок? Его же можно перефасовать в другие упаковки — и всё. Гутьеррес многозначительно смотрит на Харви. Та медленно кивает, понимая. — Очень жестокий эксперимент, — она делает паузу. — А если они пробовали товар перед тем, как продавать? Откинулся человек — и они просто не стали продавать эту партию? — Харви, — Гутьеррес тяжело вздыхает. — Мы не обсуждаем мотивы этих людей. Продают они, уничтожают — какая разница, если сейчас речь идёт о том, что у меня нет товара! Я потерял четыреста тысяч и двенадцать человек! И я в ярости. Потому что сопровождать караван от Мексики до базы в Аризоне — работа Сантоса. И это абсолютное стечение обстоятельств, что Сантос сейчас здесь, а не там! Если бы он умер… Оба его кулака сжимаются на столе. — Он единственный мой наследник. Единственный мой родственник. Он единственный мой человек, Харви. И я в ярости. — Понятно, — Харви переводит взгляд на Немца. — Так зачем здесь я? Ты отказался дать ему людей? — Нет. Я предоставил услуги первого отряда, — Немец отвечает ровным тоном. Харви смотрит на Гутьерреса. — Я уже сказал! — тот повышает голос. — Это важно для меня. И я не намерен столь важные вопросы решать с… твоим помощником. — Ясно. Хорошо, я здесь и… нам есть что ещё обсудить? Гутьеррес касается пальцами висков и медленно массирует их, прикрывая глаза: — У меня от тебя голова начинает болеть. В помещении около минуты стоит тишина. Затем Немец достаёт карту, встаёт и раскладывает её на столе. Он начинает задавать Гутьерресу вопросы. Следующие полчаса они обсуждают то, что уже случилось, и план на будущее. Харви молча слушает их, не испытывая особого интереса. Она даже не знает, испытывала ли бы его раньше. Возможно, да. В конце концов, ей было не всё равно, когда её люди участвовали в боевых действиях. Когда подобное успело стать нормой? Или это до сих пор не норма — просто ей стало абсолютно наплевать на всё происходящее вокруг. Наконец Гутьеррес уходит, и они с Немцем остаются наедине. Харви всё в той же позе — ноги всё так же на столе. Немец стоит, склонившись над картой, изучает её, что-то черкает в блокнот. Потом садится в кресло рядом с Харви. — Ты согласовал ему десять человек? — Он считает, что там нападают минимум тридцать. Сама слышала. Так что я думаю над тем, чтобы отправить два отряда. Лучше дать больше и гарантированно победить, чем потерять десять человек. Харви прикрывает глаза и сидит молча несколько минут. Потом выпрямляется в кресле и склоняется над картой. — Мы дадим им четыре человека, — она берёт его блокнот, переворачивает лист, и, взяв карандаш, делает пометки на чистом. — Здесь два, — она рисует два крестика, — после них — первая машина. Дистанция метров тридцать до второй, потом ещё тридцать метров — и ещё два наших человека закрывают. — Четыре? — Немец округляет глаза, смотрит на лист, потом на неё. — Ты слышала, что он сказал? — Да. Он сказал, что там толпа нападает, всех убивает, всё сжигает. — Да! И так быстро, что даже по рации ничего передать не успевают. Ничего зафиксировать и… знаешь, я не думаю, что маленькая группа на такое способна против шести. Как минимум, сказать по рации больше двух слов, кроме «на нас напали», они смогли бы. Значит, там много людей, и действуют они молниеносно, — повторяет Немец почти то же самое, что недавно говорил Гутьеррес. — Нет. Это значит только то, что они не успевают ничего сказать. И это ничего не говорит о количестве нападавших, а лишь о методе нападения. И о том, что там стоят глушилки. А как ты себе представляешь вариант Гутьерреса? — Харви усмехается. — Едешь ты по пустынному шоссе, и вдруг целые толпы людей со всех сторон… что? Материализуются? Телепортируются? Здесь, в месте, где на них напали, — скалы. От скал на байках или на машинах до дороги минуты две-три минимум. И это долго. Уничтожить быстро и внезапно можно только с дистанции. Она наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол. — Гутьеррес врёт. Скажи он тебе, что их машины уничтожили РПГ, — ты бы так же охотно отправил туда десять наших? Он поставил акцент на том, что люди должны быть на байках, не просто так. Потому что никто в здравом уме не будет стрелять из РПГ по байкеру — это очень дорогое удовольствие. А вот по машине с грузом — спокойно. Только перевозить груз на мотоциклах они не могут. Почему-то, — уже задумчиво добавляет Харви. Не так уж много и груза у Гутьерреса. Харви смотрит Немцу в глаза: — Я думаю, Гутьеррес не договаривает. — В этом нет смысла, — Немец качает головой. — Если бы он был уверен, что его атакуют подобным оружием, то ехать туда — самоубийство. И, по твоей логике, он отправляет наших людей на смерть? Но ведь там будут и его люди. Да и груз он хочет сохранить. А значит, прося о помощи, он рассчитывает, что люди не умрут. В таком случае он искренне верит, что там нет никаких РПГ или другого тяжёлого вооружения. Он действительно думает, что там толпа на байках. — То есть ты действительно веришь в то, что говоришь? — Нет, — Немец зло бьёт по столу. — Блять. Его рука накрывает лоб. — И что ты предлагаешь? Он не согласится на четыре человека, Харви. Он непременно тебе напомнит, что ты обещала взаимный союз, а он, в свою очередь, не экономил на помощи и сделал всё, чтобы отбить атаки Леона. И благодаря его людям Леон сейчас зализывает раны и пока отвалил от нас. — Ладно. Что ты предлагаешь? — Я дал десять человек. Но всё, что ты сказала… Ты права. И, блять, тебе потребовалось просто послушать всё, что он говорит, и подумать минуту, чтобы это понять! Вот почему ты незаменима, Харви! Но ты… — он вздыхает. — Ты просто пропала. Я не знаю, что у тебя в голове и какие планы, но то, что Гутьеррес сказал — правда. Ты и твои решения — они уникальны. Я бы так не смог. Никто бы не смог. — Мы сейчас уже о другом? — Да. Мы о другом. — Помнится мне, ты считал мои поступки безрассудными, а не смелыми. И уж точно не слишком продуманными. А теперь я вдруг стала супер отличной? — Я могу называть твои поступки безрассудными, потому что у тебя отсутствует чувство самосохранения. Но это не обесценивает того, что ты делаешь. Просто это очень опасно. Всё, что ты делаешь, всегда опасно, за что бы ты ни бралась. Но сейчас речь о том, что ты перестала делать. Ты перестала принимать решения. Мне приятно, что ты наконец переложила всё на наши плечи. На мои. И я ценю это. Но это выглядит словно… Харви не помогает ему закончить мысль, а Немцу так и не удаётся подобрать слов. — Просто тебя стало мало. И что бы мы ни делали — ты просто присутствуешь. И да, у тебя всегда есть право наложить вето на любое наше решение, но я бы хотел, чтобы ты вернулась. У нас сложное время. И мне кажется, что с решением очередной проблемы мы всё больше погружаемся в тьму, из которой будет все сложнее выбраться. Мы же будем потом выбираться? Или нет? Или… — Я смотрю, у тебя накопилось, — Харви снова закидывает ноги на стол. — Ты помнишь момент, когда мы сделали этот шаг? — Когда Раф убил наших людей? Когда он забрал тебя? — Немец наконец расслабляется в кресле. — Когда Алекс убила Рафа? — Нет, — Харви внимательно изучает его лицо. — Мы переступили черту, когда я стала главной. Ты помнишь это? Немец молчит, глядя на неё, пытаясь вспомнить какой-то определённый момент. — Когда мы тебя забирали от Рафа. — Да. Хоть Джек и был не в своём уме, но он принял решение — единственно верное. Решение, которое не развязало бы войну. — Да. Но в таком случае Алекс осталась бы с Рафом. Ты приняла это решение из-за неё. — Знаешь, почему любовь называют слабостью? Потому что человек принимает неверные решения. Если бы на её месте был кто-то другой, я бы уехала с отцом. Потому что та ситуация требовала переговоров. Несмотря на то, что они убили наших людей и на то, что сделали со мной. Мы были слабее и должны были принимать решения, соответствующие ситуации. Но я сделала выбор. И сейчас мы здесь. У нас в союзниках — наркокартель. У нас есть наёмники, обучающие наших людей убивать. Отряды, созданные, чтобы воевать, убивать и умирать. Нас стало в три раза больше — не потому что все вдруг увлеклись мотоциклами, а потому что мы стали ассоциироваться с уличной войной. И вот теперь ты сидишь и говоришь, что мы во тьме. Немец хмуро смотрит на Харви довольно долго, а потом выпрямляется и касается её руки на подлокотнике: — Если бы не Алекс, ты, возможно, была бы мертва. Потому что мы не успевали. Она выиграла нам время. Даже если бы ты её не любила, забрать её оттуда было верным решением. Никто тебя за это решение не осуждает. Рыжая была не права. Если смотреть на картину в целом: то, что ты давала Алекс, взаимно компенсировалось с её стороны. Почему ты об этом говоришь? Ты… винишь себя за то, что сейчас происходит? Я тебе раньше что-то сказал? Если это так, то прости, я мог на эмоциях. Но я искренне верю в то, что сейчас говорю. Или кто-то другой сказал? Но ты ведь не слушаешь то, что говорят. Какая разница, кто что думает. Да? — Он с надеждой смотрит ей в глаза. — Я просто думаю, что лидером должен быть тот, чей мир вращается вокруг банды. Как у моего отца. В таком случае, мы не оказались бы там, где мы есть. Во взгляде Немца появляется страх: — Харви, тебе сейчас плохо, и тебе нужно время — все это понимают. Но не ты причина наших проблем. Эта тьма — наша общая. Он сжимает её руку. — Я доверяю твоим решениям. Все доверяют. Что бы ни было в твоей голове, что бы ты ни чувствовала и о чём бы ни думала — я тебя прошу, дай себе время. Всё встанет на свои места. Харви ничего не отвечает. Всё, что она хочет — это встать и уехать. Лечь рядом с могилой своего отца и просто таращиться на небо. Но вместо этого она таращится на карту и на лист блокнота.