Посланник из будущего

С той поры Маглор, который даже в мыслях всё чаще старался называть себя просто Финвэ, стал вести себя осторожнее. Вернее, ему казалось, что осторожнее. На деле же он сделался почти невыносимым. Он не сразу отдал себе в этом отчёт. Страх потерять новых друзей глодал его изнутри, тихо и настойчиво. Слишком много лет он провёл один. Слишком долго привыкал к тому, что всякая привязанность рано или поздно превращается в рану. После Войны Гнева, после гибели братьев, после бесконечного скитания у морей он заботился об Элронде, потом о потомках Элроса, издали — о тех, кого мог уберечь, не раскрывая себя. Иногда даже о Галадриэль, хотя она наверняка возмутилась бы самой мыслью, что нуждалась в его незримой заботе. Много веков осторожность, едва ли не граничащая с паранойей, и перестраховка по любому поводу позволяли ему выживать в тёмные времена. Не только они, конечно. Его спасали опыт, меч, песни, упрямство и привычка не умирать даже тогда, когда смерть казалась заслуженной. Но сейчас Канафинвэ казалось, что он снова должен всё удержать один. Его спутники были такими незащищёнными и уязвимыми. Они не знали ещё половины тех ужасов, которые могли выползти из тьмы. Они не видели Ангбанда. Не слышали драконов. Не стояли среди пепла после битв, где имена павших уже некому было произносить. Поэтому он проверял дозоры чаще, чем следовало. Считал тех, кто возвращался с охоты. Ночами обходил лагерь, прислушиваясь к каждому шороху. Если кто-то задерживался у ручья, Маглор уже через несколько минут поднимался и шёл искать. Если дети отходили слишком далеко от костра, он звал их обратно. Если ветер приносил странный запах, он хватался за меч прежде, чем успевал подумать. Он говорил себе, что это разумная осторожность. Друзья считали иначе. Однажды ночью, когда почти все уже должны были спать, его поймали у края лагеря. Канафинвэ как раз пел охранные песни, вплетая слабые нити предупреждения между деревьями. Он не собирался никого будить. Он хотел лишь укрепить границу, сделать так, чтобы тьма, если подойдёт, споткнулась хотя бы на миг. Но едва он дошёл до третьего круга, из-за стволов вышли Эльмо, Ингвэ, Даэрон и ещё несколько квенди. Лица у них были такие, что Маглор сразу понял: разговор будет серьёзным. Он растерянно умолк. Последняя нота повисла в воздухе и растаяла между ветвями. — Финвэ, — прошипел Эльмо, хватая его за руку прежде, чем тот успел отступить. — Ты считаешь нас всех дураками? Слабыми детёнышами, которые не способны себя защитить? Маглор моргнул. Слова ударили неожиданно больно. — Я... я не это имел в виду, — ответил он и попытался высвободить руку, но Эльмо не отпустил. — Тогда что ты имел в виду? — продолжил Эльмо. Голос его дрожал от гнева, но за этим гневом слышалось нечто худшее — беспокойство. — Мы не дети, Финвэ. Мы сражаемся вместе с тобой. Мы делим с тобой пищу, путь, опасности. Но твоя одержимость защитой от всего и вся делает нас не сильнее, а слабее. — Я видел, что бывает, когда дозор спит, — глухо сказал Маглор. — А мы видим, что бывает, когда ты не спишь вовсе, — резко ответил Эльмо. Эти слова заставили Канафинвэ замолчать. Другие эльфы молча стояли рядом. В их взглядах были обида, усталость и тревога за него. Не только раздражение. Не только желание поставить его на место. Они действительно беспокоились. И это почему-то оказалось тяжелее обвинений. — Ты не должен всё взваливать на себя, — сказал Эльмо уже тише. — Ты наш друг. Мы беспокоимся о тебе. Ты говоришь, что наша сила в единстве, а сам снова и снова ведёшь себя так, будто единственный живой среди беспомощных теней. Маглор опустил взгляд. Стыд поднимался медленно, горячо, почти мучительно. Он хотел защитить их. Только защитить. Так говорил и Феанор. Так, должно быть, начинается почти каждая беда в их доме: с уверенности, что любовь даёт право решать за других. Его отец тоже думал, что сможет сделать всё сам. Он один удержит свет. Один отомстит. Один поведёт народ. Один заставит судьбу склониться. И куда это привело его? Куда это привело всех их? Канафинвэ думал, что давно выучил хотя бы некоторые уроки прошлого. Похоже, он всё ещё наступал на те же грабли, просто теперь делал это тише и с более усталым лицом. — Прости, — сказал он наконец. Голос прозвучал почти неслышно. — Я просто боюсь потерять вас. За все эти годы я потерял так много, что иногда не понимаю, где заканчивается осторожность и начинается страх. Каждый из вас стал мне дорог. Я не хочу, чтобы с вами случилось что-то плохое. Эльмо ослабил хватку. Гнев на его лице смягчился, хотя не исчез совсем. — Мы понимаем, — сказал он. — Но ты должен понять и нас. Мы тоже боимся. Мы боимся врагов. Боимся тьмы. Но ещё мы боимся стать бесполезными рядом с тобой. Дай нам шанс проявить себя. Научи нас тому, что знаешь. Поделись тревогами, а не только приказами. Позволь нам защищать друг друга. И тебя тоже. Маглор посмотрел на него, потом на Ингвэ, Даэрона и остальных. Они не отводили глаз. В этом было больше смелости, чем он хотел признать. — Хорошо, — сказал он медленно. — Я обещаю, что буду стараться доверять вам больше. Не всё получится сразу. — Мы заметили, — сухо сказал Даэрон. Канафинвэ невольно улыбнулся. — Но я буду стараться, — повторил он. — Мы справимся вместе. — К тому же ты не единственный, кто может спеть защиту, — недовольно проворчал Даэрон. — И тебе надо больше отдыхать, а то скоро станешь похожим на бездомного призрака. Снова придётся тебя песней отводить к Мандосу. — Очень смешно, — пробормотал Маглор. — Я и не шутил. Ингвэ, высокий золотоволосый квенди с ясными голубыми глазами, похлопал Маглора по плечу и мягко направил его обратно в лагерь. В его движении не было ни приказа, ни жалости — только спокойная уверенность, которой он, кажется, обладал даже тогда, когда сам был готов провалиться сквозь землю от смущения. В прошлой жизни менестрель был мало знаком с Ингвэ. Тот оставался для него фигурой почти далёкой: королём ваньяр, другом деда Финвэ, братом Индис, сияющим и величественным родичем, с которым юный Макалаурэ виделся редко и в основном говорил о музыке, праздниках и выступлениях. Канафинвэ никогда не думал, что эта будущая величественная фигура способна каждый раз смущаться и спотыкаться при виде своей будущей супруги, отчаянно стараясь привлечь внимание возлюбленной. По мнению Маглора, хуже в попытках ухаживать был только Курво, который считал, что лучший подарок — это полезный инструмент и подробное объяснение его преимуществ. — Ингвэ, осторожно! — Маглор успел поймать друга за предплечье прежде, чем тот с величием, достойным отдельной песни, рухнул бы в бадью с мыльной водой. — Не думаю, что Ильвен оценит, если ты испортишь весь её труд. Девушке лучше дарить цветы, чем опрокидывать на себя таз. Ингвэ выпрямился, сохраняя достоинство с таким видом, будто вовсе не потерял равновесие, а лишь проверял прочность земли. — Не хочу слышать ничего от того, кто даже двух слов не может сказать перед... — Замолчи, — притворно возмутился Маглор, подавив почти детское желание показать Ингвэ язык. — Это случилось всего один раз. И я не растерялся. Я просто был ослеплён... то есть задумался. И хватит надо мной смеяться. Ингвэ рассмеялся ещё сильнее. Только слепой не видел, что Финвэ явно испытывал симпатию к одной храброй эльфийке, которая не давала спуску даже столь уважаемому квенди, как он. Это была одна из самых любимых сплетен в лагере. Сам Маглор подозревал, что и об Ингвэ с Ильвен тоже говорят не меньше, особенно после случая с бадьёй, трёх неудачных попыток подарить цветы и одной совершенно героической попытки помочь с починкой укрытия, закончившейся тем, что Ильвен сама чинила и укрытие, и рукав Ингвэ. — Хорошо, друг мой, — сказал Ингвэ наконец, — я перестану смеяться над тобой, если ты перестанешь сватать меня к Ильвен. — Никогда, — невозмутимо ответил Маглор. Ингвэ посмотрел на него с укоризной. — Ты невыносим. — Мне говорили это и раньше. Послушай, у меня есть идея. Ты должен это увидеть. Если Маглор не был занят защитой, охотой, спорами между эльфами, помощью целителям или бесконечными попытками не считать всех присутствующих у костра, он увлечённо занимался музыкой. Спустя тысячи лет она снова вернулась к нему не только как память, но как дыхание. Он слышал её повсюду: в шелесте листьев, в треске огня, в смехе квенди, в шаге Ингвэ, в задумчивом молчании Даэрона, в журчании воды. Мир снова пел для него, и самое главное — музыка снова звучала внутри него. Словно Канафинвэ действительно вернулся во времена юности, ещё не отягощённый грузом пережитых лет. Хотя дело было не только в воспоминаниях и сожалении. На нём лежало множество травм, полученных за долгую жизнь в Средиземье, и здешний мир под звёздами не исцелял их чудом. Он просто давал новые звуки, за которые можно было держаться. — Конечно, я всегда рад послушать, — сказал Ингвэ. — Надеюсь, это не будет что-то о кузнечиках, что вы придумали с Даэроном. — Это была важная музыкальная работа, — с достоинством сказал Маглор. — Там было семь куплетов о прыжках. — Восемь. Ты плохо слушал. Ингвэ закатил глаза, но пошёл за ним. На самом деле идея была не о музыке. Вернее, не только о ней. После разговора с друзьями Маглор много думал о том, чему может научить своих товарищей так, чтобы это не стало очередной попыткой держать всё в своих руках. Многие проблемы упирались в простые вещи: у квенди почти не было ни хорошего снаряжения, ни прочных укрытий, ни удобных орудий труда, ни инструментов, чтобы сделать другие инструменты. Как бы ни нравилось менестрелю быть среди них, он не мог не замечать разрыва между их миром и тем, из которого пришёл он. Его меч, кольчуга, арфа и украшения казались квенди чудом, сотворённым едва ли не самими Валар. Даже грубо выделанная одежда местных жителей казалась Канафинвэ бедной и неудобной после тканей поздних эпох, не говоря уже об изделиях Амана. Он очень скучал по дому. Иногда до боли. Примитивность жизни пробудившихся квенди, несмотря на то что он прожил среди них уже некоторое время, порой раздражала его сильнее, чем он хотел признавать. Особенно когда приходилось объяснять вещи, которые ему казались элементарными. Но именно это и было ловушкой: то, что казалось ему очевидным, здесь приходилось изобретать заново. Он смотрел на лагерь. Эльфы потрудились над тем, чтобы сделать своё пребывание здесь немного более комфортным: укрепили укрытия, расчистили место у костра, сложили камни вокруг огня, развесили травы для просушки. Но усилия всё ещё были хрупкими. Огонь в центре лагеря с трудом справлялся с холодными ночами. Укрытия из веток, коры и листьев не могли по-настоящему защитить от ветра и дождя. Оружие было случайным, разнородным, часто ненадёжным. «Они заслуживают лучшего», — подумал Маглор. — «Но как им помочь и не превратить помощь в новую цепь?» В первую очередь ему хотелось объяснить основы кузнечного дела. Но как найти металл, построить кузню и добиться нужного жара в этих условиях? Маглор вспоминал уроки отца и деда Махтана, запах угля, звон молота, сияние раскалённого металла. Ах, если бы они были в Амане. Если бы у него были инструменты. Если бы рядом был хоть один настоящий горн. Но большая часть его знаний сейчас была бесполезна: не хватало ни материалов, ни инструментов, ни самой основы для их применения. За три эпохи в Средиземье он многому научился — не только петь, не только сражаться, не только скрываться, — но теперь понял, что не стоит давить своими познаниями на юных эльфов. Всему приходит своё время. Квенди были восприимчивы, умны и изобретательны. Если дать им не готовые ответы, а направление, они сами найдут путь. Именно поэтому он решил начать не с кузни, а с лука. Лук был старинным и верным оружием. Для него не требовался металл, если не стремиться к совершенству. Он мог помочь в охоте, обороне и дозорах. Канафинвэ умел делать луки, но перед ним стояло большое «но»: не было привычных материалов и инструментов. К тому же многие растения отличались от знакомых ему. Они росли под звёздами, не зная солнца, и древесина их вела себя иначе. В лесу, где они нашли приют, подходящих деревьев оказалось немного. Маглор несколько дней присматривался к стволам, ощупывал кору, проверял гибкость ветвей. Его внимание привлекли деревья, похожие на ясень: гибкие, прочные, достаточно прямые. Он долго искал заготовку без трещин и скручиваний, пока наконец удача не улыбнулась ему. Работа пошла не сразу. Без нормального ножа и рубанка он чувствовал себя сыном Феанора, которому выдали камень и велели не позорить род. Канафинвэ нашёл кремень, оббил его, сделал острый край и принялся снимать лишнее. Он испортил первую заготовку. Вторую тоже. Третья треснула при сгибании, и Маглор некоторое время сидел рядом с ней, глядя на расколотую древесину с таким видом, будто она лично оскорбила его деда Махтана. Пальцы покрылись занозами. Ладони болели. Крапива, из которой он пробовал получить волокно для тетивы, обожгла руки так, что Даэрон потом долго смеялся и сочинил короткую, но обидную песню о великом Финвэ, побеждённом растением. С тетивой было сложнее всего. Привычных материалов не было, и Канафинвэ пробовал всё, что могло дать прочное волокно: крапиву, коноплю, внутреннюю кору, сухожилия добытых зверей. Он скручивал, сушил, натирал смолой, проверял на разрыв. Несколько раз шнур лопался у него в руках. Один раз — прямо перед лицом Ингвэ, который после этого очень серьёзно сказал, что, возможно, луки всё-таки хотят убить их ещё до появления врагов. Наконец тетива получилась достаточно прочной. Когда древесина просохла и приняла нужную форму, Канафинвэ натянул тетиву, осторожно проверяя изгиб. Лук был грубым. Неровным. Далёким от совершенства. Лучшие мастера Амана, увидев его, вероятно, сочувственно предложили бы Маглору начать заново и на этот раз не делать вид, будто он обрабатывает дерево зубами. Но в здешних условиях это была победа. Следующим шагом стали стрелы. Он искал прямые, лёгкие и прочные ветви, снимал кору, выравнивал стержни острым камнем. Для наконечников использовал кремень, оббивая его до нужной формы. Крепил наконечники растительными волокнами и смолой. Для оперения собирал выпавшие перья, подбирая одинаковые по длине и упругости. Работа требовала терпения, и Маглор не раз ловил себя на том, что ему легче было бы сочинить балладу из ста строф, чем добиться, чтобы стрела летела прямо. Но когда первый набор стрел был готов, он почувствовал почти детскую гордость. Он выбрал цель — небольшой пень на краю лагеря. Ингвэ, Даэрон и несколько любопытных квенди стояли неподалёку, притворяясь, что вовсе не наблюдают. Маглор натянул тетиву, прицелился и отпустил. Стрела полетела, оставив за собой едва заметную дугу, и вонзилась в цель с глухим звуком. На поляне повисла тишина. Потом Ингвэ тихо присвистнул. — Вот это, — сказал он, — определённо лучше песни о кузнечиках. Маглор улыбнулся. Теперь предстояло показать работу остальным. Менестрель какое-то время скрывал свои попытки изготовления лука, несмотря на искреннее любопытство друзей и их попытки выяснить, чем он занят. Не потому, что не доверял им. Не только поэтому. Он боялся вопросов. Откуда он знает, как выбирать дерево? Почему умеет делать тетиву? Кто научил его обрабатывать кремень, крепить наконечники, выравнивать стрелы? Как он догадался, что оперение должно быть именно таким? На один из таких вопросов он почти ответил: «Меня учили в Амане». Слово уже коснулось языка. Он проглотил его вместе с ложью. В сердце самозваного Финвэ таилась большая тайна — его истинная личность, прошлое, вина и путь, который не должен был принадлежать этому времени. Он понимал, что если правда станет известна, это может изменить его отношения с квенди, поставить под угрозу его место среди них и, что страшнее, изменить всю историю Арды. Но молчание тоже стоило дорого. Оно глодало его в ночной тиши, когда все отдыхали. Оно вставало между ним и отражением в прозрачной воде. Иногда Маглор боялся не того, что кто-то узнает правду, а того, что он сам однажды перестанет помнить, кто он такой. Финвэ. Так его называли. Так он отзывался. Так он учился жить. Но где тогда оставался Маглор? Когда вокруг собрались квенди, он поднял лук и постарался говорить спокойно. — Друзья, — начал он, — я знаю, что многие из вас задавались вопросом, чем я занимаюсь последнее время. Это мой первый лук, сделанный здесь, и он далёк от идеала. Но это начало. Его можно использовать для охоты и для защиты. Если мы научимся делать такие лучше, у нас будет больше шансов выжить. Квенди обступили его, глядя на лук с неподдельным интересом. Их пальцы осторожно касались грубо обработанного дерева и натянутой тетивы. На лицах светилось любопытство, радость и то особое волнение, которое появляется, когда мир внезапно становится шире. — Это великолепно, Финвэ, — сказал один из них, молодой охотник по имени Таваро. Его глаза блестели. — Мы сможем охотиться дальше от лагеря и не подходить к зверю так близко. И защищаться лучше. — Да, — добавил Даэрон, глядя на новое оружие без особого восторга. Он не был воином, и его больше заботили мирные дела и искусство. — А ещё теперь вы все будете соревноваться, кто попадёт в дерево с большего расстояния, и мне придётся сочинять песни о ваших промахах. — Это тоже важно для развития народа, — невозмутимо сказал Маглор. Ингвэ внимательно рассматривал каждую деталь, потом передал лук остальным. — Научи нас, — сказал он просто. Эти слова, такие прямые и доверчивые, согрели Маглору сердце. Он кивнул. — Сначала нужно выбрать правильное дерево, — начал он, показывая, как это делается. — Не всякий прямой ствол годится. Древесина должна быть гибкой, но не слабой. Слишком сухая треснет, слишком мягкая не даст силы... Несколько квенди сразу выразили желание научиться создавать луки под его руководством. Другие хотели стрелять. Таваро взялся за дело с таким пылом, что уже к вечеру испортил две заготовки и всё равно сиял так, будто совершил подвиг. Нэлин, тихая эльфийка с ловкими руками, быстрее всех поняла, как скручивать волокна для тетивы. Она смеялась, когда Маглор показал ей свои обожжённые крапивой пальцы, и заявила, что великий Финвэ, возможно, умеет петь, но к растениям подходит без должного уважения. Маглор с радостью отвечал на вопросы и помогал каждому. Он старался передать не только технические приёмы, но и внимание к деталям, терпение, уважение к материалу. Дерево нельзя заставить стать луком. Его нужно понять. Волокно нельзя просто скрутить. Его нужно почувствовать. Стрела не полетит прямо только потому, что этого хочет стрелок. Её нужно убедить формой, равновесием и трудом. Эти уроки нервировали Канафинвэ, особенно когда все собирались вместе. Не в последнюю очередь потому, что он боялся однажды кого-то не досчитаться. Даже смеясь, он краем глаза проверял, все ли вернулись. Даже объясняя, как крепить наконечник, прислушивался к лесу. В последнее время менестрель не находил себе места. Его тревожила деятельность Мелькора. Каждый шорох, каждое исчезновение хотя бы на короткое время заставляли его настораживаться. Когда все собирались у костра, Маглор пытался расслабиться, но внимание неизбежно уходило к разговорам. Он прислушивался к каждому слову, пытаясь уловить малейшие упоминания о возможных угрозах. Его мысли возвращались к тёмным временам и жестокости Мелькора. Любая мелочь могла оказаться ценной. — Видел ли кто-нибудь что-то необычное? — спросил он однажды, стараясь скрыть тревогу за спокойной маской. Эльфы обменялись взглядами. Некоторые покачали головами. Другие выглядели озадаченными. — Ничего конкретного, Финвэ, — ответил Эльмо, заметив его беспокойство. — Но мы будем внимательны. Если что-то появится, сразу скажем. Маглор кивнул. Он знал, что друзья делают всё возможное, но не мог избавиться от чувства, что что-то уже движется к ним из темноты. Позже той же ночью, когда большинство разошлось по укрытиям, Маглор остался у костра. Огонь просел, угли светились мягко и тревожно. Музыка мира менялась вокруг него. Не обрывалась, нет. Но в ней появлялись новые низкие ноты, едва слышные, вязкие, словно вода, начавшая гнить под слоем листьев. Что-то менялось медленно, но неотвратимо. — Ты спрашивал, не замечали ли мы чего-то необычного? — раздался тихий голос. К Канафинвэ подошёл Морвэ, один из старших квенди. Он двигался осторожно, словно не хотел будить лагерь. — Я не хотел говорить перед молодыми, — добавил он. Маглор поднял голову. Лицо его стало хмурым, взгляд тяжёлым. Рука сама легла на рукоять меча, так привычно, что он даже не заметил. — Ты что-то знаешь, Морвэ? — Спокойно, Финвэ, — сказал Морвэ и поднял ладонь. Он не любил встречаться с Финвэ взглядом в такие минуты. Обычно серые глаза менестреля были мягкими, иногда насмешливыми, иногда печальными. Но сейчас в них проступало что-то древнее и страшное — не ярость юного воина, а память того, кто слишком долго смотрел на войну. Какими бы ни были пробудившиеся эльфы, даже старейшины не всегда могли выдержать этот взгляд. Для Морвэ Финвэ был чем-то древним, как сами звёзды, и почти непостижимым. В одни дни он казался грозным: голос его мог заставить умолкнуть спорщиков, меч сверкал в полутьме как живое существо, готовое разорвать любого, кто приблизится со злом. В другие — совсем юным. Он смеялся вместе с квенди, пел звёздам, спорил с Даэроном о кузнечиках и смущался, когда одна из целительниц задерживала на нём взгляд дольше обычного. Те, кто знал Финвэ ближе, видели за этой переменчивостью глубокую скорбь. Он нёс в себе память о потерях, которые невозможно забыть, но всё же в глубине его души жила искра веселья и нежности. Именно это заставляло Морвэ верить ему. Не его меч. Не странные знания. Не песни, от которых стихал лес. А то, как он смотрел на детей у костра — будто готов был встать между ними и самой ночью. И пусть некоторые считали беспокойство Финвэ излишним, Морвэ знал: тот прав. Что-то затаилось далеко на севере и в горах. Тёмное, злое, терпеливое. Оно приближалось. Морвэ чувствовал это в лёгком дрожании земли под ногами, в шёпоте ветра, доносившем запахи гнили, в поведении зверей, которые стали тревожнее и чаще уходили с привычных троп. Звёзды иногда казались менее яркими, словно между ними и землёй вставала невидимая пелена. — К северу отсюда мы нашли гнилую воду, — сказал Морвэ. — Ручей, который раньше был чистым. Несколько моих товарищей отравились. Одну из наших не удалось спасти. Маглор медленно сжал пальцы на рукояти меча. — Продолжай. — Ручьи там превращаются в болото. Деревья сохнут, а рядом растут странные кустарники. Листья у них тёмные, липкие, сок жжёт кожу. Животные обходят те места. Даже птиц почти нет. И ещё... — Морвэ помедлил. — По ночам слышны звуки. Не звериные. Будто кто-то тащит камни по земле. Будто дышит слишком много горл сразу. Маглор ощутил, как тревога, давно сидевшая внутри, поднялась и стала холодной ясностью. — Мелькор действует, — сказал он. — И мы должны быть готовы ко всему. Но главное — будьте осторожны. С его слугами можно справиться, если держаться вместе. С самим Валой — нет. Это под силу только его родичам, что живут за морем. Морвэ нахмурился. — Ты говоришь так, будто видел их. Канафинвэ замолчал. В памяти вспыхнули величественные фигуры Валар в землях Амана: свет, сила, голоса, которые невозможно спутать ни с чем смертным или сотворённым тьмой. Он вспомнил Оромэ, рог в ночи, Нахара между деревьями, собственное решение уйти. — Одного из них мы уже видели, — сказал он наконец осторожно. — Он иногда приходит к этим берегам, охотясь на тёмных тварей. Морвэ вскинул взгляд. — Ты говоришь о всаднике? — Не всякий всадник служит Тёмному, — тихо ответил Маглор. — Если увидишь его близко, поймёшь. Одного из Валар невозможно спутать со слугами Мелькора. Но я не прошу тебя верить мне на слово. Я прошу только: не бросайтесь в страхе туда, где вас ждёт настоящая тьма. Морвэ долго молчал, обдумывая его слова. — Мы постараемся, — сказал он наконец. — Что ещё нам делать? — Остерегайтесь гнилых и затенённых мест. Не пейте из воды, если рядом нет птиц и звериных следов. Если увидите такие кустарники, не трогайте голыми руками. Недавно одна группа нашла траву, которая может помочь при отравлении. Я попрошу целителей поделиться. Мы с Даэроном написали несколько целительных песен — слабых, но они помогают удержать дыхание и успокоить боль. Морвэ кивнул. Его лицо смягчилось. — Твои песни будут для нас благословением, Финвэ. Маглор отвернулся к огню. Ему всё ещё было странно слышать подобное. В его прошлом многие любили его музыку, но многие и проклинали её. Он знал, что есть те, кто ценит Финвэ не только за талант, но и как друга, как храброго квенди, как того, кто делит с ними путь. Некоторые ценили и его красоту. Морвэ не раз, смеясь, дразнил его тем, что несколько эльфиек вздыхают по темноволосому и сероглазому менестрелю с золотым голосом. — Ты не представляешь, сколько сердец разбиваешь своей холодностью, — говорил Морвэ с хитрой улыбкой. — О чём ты говоришь? — смущённо возражал Маглор. — Я просто пытаюсь делать свою работу. — Работа? Да ты только посмотри на себя. Тебе стоит чаще обращать внимание на других. Маглор тогда лишь улыбался в ответ, но чувствовал себя неловко. В Валиноре у него тоже были поклонники, и среди них хватало влюблённых девиц. Тогда это ужасно льстило его непомерному юношескому эго. Сейчас же Канафинвэ находил это почти пугающим. Любое чувство, направленное к нему, казалось даром, которого он не заслужил. Особенно если речь шла о ней. Её звали Лирэ. Она была одной из целительниц: миловидная, спокойная, с внимательными руками и взглядом, от которого Маглор терял нить разговора. Не Мириэль — и всё же каждое новое имя здесь было ловушкой. Ингвэ, Даэрон, Эльвэ, Ольвэ, Мириэль. Все они ещё не стали теми, кем станут. Все они жили рядом, смеялись, спорили, влюблялись, ошибались. Прошлое ещё не стало прошлым, и от этого у Канафинвэ иногда кружилась голова. О Мириэль он размышлял чаще, чем хотел бы. Свою бабушку он никогда не знал по-настоящему. Видел лишь однажды, в садах Лориэна, когда был совсем молодым. Воспоминание было размытым, как сон: хрупкий образ, закрытые глаза, тишина вокруг. Его отношение к ней всегда было противоречивым. С одной стороны, он понимал её боль и истощение, приведшие к отказу от жизни. С другой — не мог до конца простить, что её уход оставил деда Финвэ и отца Феанора в такой глубокой скорби. Возможно, именно там, в этой первой семейной ране, уже пряталась тень многих будущих бед. Теперь же сама мысль о Мириэль вызывала у него почти физическую неловкость. В его истории она была женой Финвэ. Но он не тот Финвэ. Он вообще не должен был носить это имя. А Мириэль была его родной бабушкой, и любой намёк судьбы в эту сторону казался настолько неправильным, что Маглору хотелось уйти в лес и там долго кричать в дерево. К счастью, Лирэ была не Мириэль. К несчастью, рядом с Лирэ он всё равно становился глупым. Однажды она обрабатывала рану на его руке. Канафинвэ сам виноват: острый кремень сорвался во время работы над очередным наконечником. Рана была неглубокой, но кровь шла упрямо, и Лирэ настояла на перевязке. Её руки двигались уверенно и точно. Светлые волосы мягко падали на лицо, когда она сосредоточенно работала. Маглор чувствовал, как сердце начинает биться быстрее, и раздражался на себя за это. — Это не больно? — спросила она, взглянув на него изучающе и тепло. Канафинвэ смутился и поспешно отвёл взгляд. — Нет, всё в порядке, — пробормотал он. Он действительно терял речь в её присутствии, и это было возмутительно. Обычно он мог говорить с королями, спорить с мудрецами, петь перед народами и даже дерзить Валар, когда жизнь доводила его до отчаяния. Но рядом с Лирэ вся красноречивость исчезала, оставляя жалкие обрывки фраз. Целительница улыбнулась, заметив его смущение, но не стала смеяться. — Ты должен быть осторожнее, — сказала она, аккуратно перевязывая руку. — Мы не можем позволить себе потерять такого музыканта. — Я постараюсь, — ответил Маглор и украдкой взглянул на неё. Её забота тронула его глубже, чем следовало бы. Он понял, что её присутствие стало для него важным, и тут же испугался этой мысли. В Амане всё казалось проще. Там он был принцем нолдор, знаменитым менестрелем, сыном великого Феанора. Ухаживания сопровождались песнями, подарками, танцами под звёздами, сложными обычаями и множеством негласных правил, в которых он когда-то чувствовал себя уверенно. Здесь всё было иначе. Пробудившиеся квенди выражали чувства куда непосредственнее. Они могли просто сказать, что хотят провести время вместе. Могли принести ягоды, сесть рядом у костра, предложить помощь, коснуться руки без долгих церемоний. Это казалось простым. Именно поэтому Маглор пугался. Однажды он собрался с духом и подошёл к Лирэ, когда она обрабатывала рану одному из охотников. — Могу я чем-то помочь? — спросил он, стараясь скрыть волнение. Лирэ подняла глаза и улыбнулась. — Конечно, Финвэ. Твоя помощь всегда кстати. Он сел рядом и начал помогать, передавая травы, воду, чистые повязки. Они говорили о простых вещах: о погоде, о том, какие растения стоит собрать утром, о новых луках, о том, что Таваро теперь ходит с таким видом, будто лично изобрёл охоту. Но каждая фраза давалась Маглору с трудом. Когда работа была закончена, Лирэ слегка коснулась его руки. — Спасибо. Ты очень помог. Канафинвэ почувствовал, как сердце снова забилось быстрее. — Всегда рад помочь, — сказал он, стараясь удержать взгляд на её лице. — Ты делаешь важную работу для всех нас. Лирэ смотрела на него с тёплой улыбкой. Маглор понял, что этот момент может стать началом чего-то нового, если он только осмелится сделать следующий шаг. Внутри всё вопило, что это плохая идея, опасная идея, слишком живая идея. Он всё равно вдохнул. — Может быть, мы могли бы... провести немного времени вместе? — неожиданно для самого себя предложил он. — Просто поговорить. Узнать друг друга лучше. Лирэ удивлённо подняла брови, но улыбка её стала шире. — С удовольствием, Финвэ. Это было бы приятно. Маглор почувствовал, как огромный груз свалился с плеч. Возможно, всё действительно было не так сложно, как казалось. Через три шага он понял, что поторопился с выводами. Дальше будет ещё сложнее. Ему срочно нужна была консультация Ингвэ. Он нашёл друга у одного из временных укрытий. Ингвэ чинил переплетение ветвей с таким серьёзным видом, будто решал судьбу народа. Заметив напряжённое выражение лица Маглора, он тут же отложил работу. — Что случилось, Финвэ? Маглор несколько мгновений молчал. — Я говорил с ней, — наконец выдохнул он. — С Лирэ. Я предложил ей провести время вместе. Она согласилась. И теперь я понятия не имею, как дальше себя вести. Ингвэ посмотрел на него с пониманием, явно стараясь скрыть улыбку. — Просто будь собой. Маглор подозрительно прищурился. — Ты советуешь мне быть собой? Ты, который сегодня едва не утонул в бадье, потому что Ильвен прошла мимо? — Именно поэтому мой совет бесценен, — с достоинством ответил Ингвэ. — Я страдаю на передовой. Маглор не выдержал и рассмеялся. — Я не знаю, как ухаживать, — признался он уже тише. — Не здесь. Не так. Я привык к другим обычаям. — Важно не то, какие обычаи ты помнишь, — мягко сказал Ингвэ. — Важно, кто ты рядом с ней. Будь внимательным. Слушай. Не пытайся играть роль мудрого и неприступного Финвэ. Она уже видит тебя таким, какой ты есть. Маглор чуть не сказал: «Нет, не видит». Никто здесь не видел его таким, какой он есть. Они видели имя, которое сами дали, лицо, голос, обрывки правды. Но не берег Алквалондэ. Не клятву. Не огонь. Не кровь. Вместо этого он кивнул. — Постараюсь. — Вот и хорошо. А теперь, может быть, ты перестанешь вмешиваться в мои отношения с Ильвен? — Нет. — Я так и знал. Они продолжали избегать Оромэ больше, чем следовало, и Канафинвэ считал это всё менее разумным. Он прекрасно понимал: страх квенди перед Великим Охотником питался слухами, старыми предрассудками и злой работой Мелькора. Но убедить товарищей, что Оромэ не опасен, он не смог. Каждый раз, когда он пытался поднять этот вопрос, взгляды встречали его с недоверием, а иногда с открытым неприятием. Канафинвэ мог бы спеть так, что они поверили бы. Именно поэтому он не пел. Он видел, к чему приводит слепая вера, вспоминая речи Феанаро в Тирионе во время затмения, когда слова отца горели ярче факелов и вели народ туда, откуда уже нельзя было вернуться прежними. Маглор не хотел становиться для квенди тем же. Не хотел вести их к Оромэ голосом, которому они не смогут противиться. Но сомнения насчёт Амана терзали его всё сильнее. Совсем без Валар было не обойтись. Только они могли дать настоящую помощь в борьбе с Мелькором. Если народы Первой эпохи, со всей своей силой, знаниями, королевствами, союзами и отчаянной храбростью, не смогли окончательно победить Тёмного Властелина без вмешательства Запада, то что говорить сейчас, когда эльфов у Куивиэнена было едва больше сотни? Айнур могли бы поделиться знаниями, которые помогли бы эльфам выжить и развиться. Эти знания были ценнее золота и серебра. Они могли дать квенди шанс. Но страх перед Валар оставался силён, и Маглор не знал, имеет ли право торопить решение. Возможно, они сами ко всему придут своим путём: к мудрости, ремёслам, искусству, союзам, дорогам. Вот только если бы над ними не висела такая угроза. Кто, как не он, знал, на что способен Тёмный Властелин? Эти знания горели невидимыми знаками на его теле и в его фэа. Большую часть жизни он посвятил борьбе с тьмой, и когда думал, что всё наконец окончено, круг начался заново. Потом они увидели первых орков. Это случилось на рассвете, если можно было назвать рассветом бледное изменение звёздного света над деревьями. Дозорный вернулся почти бесшумно, но лицо его было таким, что Маглор поднялся ещё до того, как тот заговорил. — К северу, — выдохнул дозорный. — Много. Идут сюда. Канафинвэ взял меч и лук. Остальные начали подниматься. Уроки последних недель не прошли даром: никто не метался в панике, никто не кричал без нужды. Эльмо собирал охотников. Ингвэ помогал выводить детей и раненых в укрытия. Даэрон, бледный, но собранный, раздавал стрелы тем, кто уже научился ими пользоваться. Таваро сжал свой новый лук так крепко, что побелели пальцы. Нэлин проверяла тетивы, губы её шевелились в беззвучной песне. Маглор почувствовал странную, болезненную гордость. Они действительно учились. Они действительно могли защищать себя и друг друга. А потом из леса вышли орки. Первые орки были не просто врагами. Они были чудовищным искажением, словно ожившим кошмаром. Их тела казались результатом долгой пытки: изломанные, уродливые, с непропорционально длинными конечностями, искривлёнными позвоночниками, кожей, покрытой шрамами, язвами и грубыми рубцами. Но страшнее всего было не уродство. Страшнее всего было узнавание. У одного под грязью и рубцами всё ещё угадывалась линия скулы — слишком тонкая, слишком эльфийская. У другого обрубленное ухо сохраняло знакомый изгиб. Третий, споткнувшись о корень, издал не рык, а обрывок звука, похожий на начало имени. Их глаза, когда-то, возможно, светившиеся мудростью и жизнью, теперь горели красным или жёлтым огнём боли и ненависти. Орков будущего было легче убивать. В поздние эпохи Маглор видел в них врагов, слуг тьмы, угрозу, которую нужно остановить. Даже предателя Ульдора было легче ненавидеть. Но сейчас он колебался. Почему? Потому что эти существа ещё слишком близко стояли к тем, кем были. Они были не породой врага, а незавершённой пыткой. Изломанными душами в изломанных телах. Живым доказательством того, что Мелькор не просто убивает. Он берёт прекрасное и заставляет его ненавидеть себя. Маглор смотрел на них и думал о Маэдросе в Ангбанде. О железе на запястье брата. О том, сколько боли нужно, чтобы сломать форму, но не сразу убить душу. О том, что случилось бы, если бы Маэдроса не спасли. Канафинвэ едва не расстался со скудным обедом. — Финвэ, что нам делать? — тихо спросил один из товарищей. Маглор глубоко вдохнул, собирая всю волю, чтобы отвращение и ужас не захлестнули его. Он должен был действовать. За его спиной был лагерь. Дети. Раненые. Лирэ. Даэрон. Эльмо. Ингвэ. Те, кто доверился ему, но больше не хотел быть беспомощным. — Мы должны защитить наш народ, — сказал он. Голос прозвучал твёрже, чем чувствовали себя его руки. — Они были нашими братьями и сёстрами. Теперь Мелькор сделал из них оружие. Мы не можем вернуть им прежнюю жизнь. Но можем не дать им утащить за собой других. Если придётся убить — пусть это будет не ненависть, а милосердие. Эльфы восприняли его слова с молчаливой решимостью. Шум в лесу усиливался. Орков было больше, чем он надеялся. Намного больше. Они двигались неровно, рывками, но быстро. В их руках были грубые дубины, каменные лезвия, кости, обломки дерева. Запах гнили, крови и старого страха опередил их. — Держаться вместе! — крикнул Маглор. — Лучники — за деревья! Не тратьте стрелы зря. Эльмо, левый край. Ингвэ, уведи слабых дальше. Даэрон, с целителями. Если прорвутся — пой! — Я не умею петь так, чтобы дробить черепа, — напряжённо сказал Даэрон. — И не надо. Пой так, чтобы наши не забыли дышать. Первый орк вырвался из тени деревьев. Маглор встретил его мечом. Битва началась резко, без величия. Не как в песнях, где войска сходятся под знамёнами, а как нападение зверей во тьме: рывок, крик, удар, падение, кровь на листьях. Стрелы квенди летели неровно, но некоторые находили цель. Таваро промахнулся в первый раз, выругался, второй стрелой попал орку в горло и побледнел так, будто сам не поверил. Нэлин стреляла реже, но точнее. Эльмо держал левый край с упрямством, за которое Маглор готов был его расцеловать и отругать одновременно. Орки продолжали идти. Случилось то, чего Маглор боялся больше всего: от них решили избавиться. Не напугать. Не похитить одного-двух. Уничтожить. Полностью. Возможно, Мелькор почувствовал, что квенди начали становиться сильнее. Возможно, его слуги заметили песни, луки, дозоры, осторожность. Возможно, всё было проще: тьма не терпела света. Маглор снёс голову очередного орка, и чёрная кровь брызнула на кольчугу. Вокруг разгорелась яростная схватка. Крики, хрип, звон камня о металл, свист стрел, треск ветвей — всё сливалось в один ужасный ритм. — Круг! — крикнул Маглор, перекрывая шум. — Не дайте им разделить нас! Его голос стал якорем в этом водовороте. Эльфы сплотились, становясь спина к спине, защищая друг друга. Каждый взмах меча Маглора был направлен не на победу, а на то, чтобы сохранить жизнь товарища. Каждая стрела, каждый удар копья, каждый вскрик имели значение. Потом он увидел, как орки прорываются к тем, кто стоял ближе к укрытиям. Лирэ и другие целители пытались увести раненых. Даэрон пел — не боевую песню, а ровную, светлую мелодию, удерживающую дыхание и разум. Несколько орков рванулись к ним. Один уже занёс дубину. Маглор понял, что не успеет. Когда-то давно он поклялся себе, что больше не будет использовать такие песни. Никогда. Его и так не зря боялись и ненавидели выжившие эльфы. Проклинали не только его меч, но и голос. Он знал, что песня может лечить, вести, утешать. Знал и то, что она может ломать. Он открыл рот и запел. Это была не песня надежды. Не песня света, который согревает. Не песня, что поднимает сердца и зовёт к стойкости. Он пел о железе в крови, о камне, помнящем удар, о свете, который не ласкает, а режет. Пел о костях, забывших свою форму, о тьме, что должна отступить, о голосе, который становится клинком. Звук ударил по лесу. Орк, занёсший дубину над раненым, захрипел и согнулся. Из его ушей потекла тёмная кровь. Другой заскрёб когтями по лицу, будто пытался вырвать из головы саму песню. Третий упал на колени, и кости его с хрустом выгнулись неестественно, словно невидимая рука сжимала их изнутри. На миг лес исчез. Перед Маглором был не Куивиэнен, а Лотлан. Горящее небо, чёрный дым, бегущие тени, земля, дрожащая от пламени. Потом — Дагор Браголлах. Мир вокруг горел, закрывая звёзды и солнце чёрным смогом. Пламя пожирало всё на своём пути, оставляя руины и пепел. Он шёл сквозь этот ад, сердце переполняли ярость и боль, а голос сотрясал воздух так, будто мог разорвать саму ткань мира. Он знал, что это память. И всё равно пел так, будто снова стоял там. Тёмные существа сжимались от ужаса, пытаясь укрыться от губительной силы его пения. Но им было не спастись. Маглор был непреклонен. В нём снова проснулся тот, кого он старался похоронить под именем Финвэ: певец войны, сын Феанора, голос пламени над полем смерти. Канафинвэ стоял в центре хаоса. Лицо его освещалось дрожащим огнём. Ночь превратилась в кровавое действо. Он умел разжигать огонь и намеревался сжечь этих тварей до единой, даже если сгорит сам. Но где-то сквозь ярость прорвался крик. — Финвэ! Это был Ингвэ. Он держался на ногах с трудом, плечо его кровоточило, но взгляд был ясным и испуганным не за себя. Маглор услышал. Не сразу, но услышал. Он оборвал песню прежде, чем она стала необратимой. Мир вернулся рывком: лес, кровь, крики, орки, квенди. Канафинвэ едва не упал, но Ингвэ подхватил его, и они на мгновение удержались друг за друга среди битвы. Орки всё ещё наступали. Их было слишком много. Квенди было слишком мало. И тогда из глубины леса раздался рог. Не рог порождений тьмы. Не хриплый вой морготовых всадников. Звук был знакомым — мощным, величественным, подобным грому в небесах. Рог Оромэ прорезал шум битвы, крики и хрип, прошёл сквозь дым и страх, как светлый клинок. Маглор едва не заплакал. Квенди, истощённые и раненые, подняли головы. На их лицах отразилось то, что было трудно назвать одним словом: ужас, надежда, священный трепет, неверие. Орки отреагировали иначе. Те, кто ещё мог бежать, завыли и бросились прочь. Страх перед этим звуком был в них глубже приказа. Из тени деревьев вырвались гончие. Они были белы, как свет звёзд на снегу, и стремительны, как сама охота. Из их пастей вырывались облака пара, рычание катилось по поляне, заставляя землю дрожать. За ними, в дыму и пепле, появился Нахар. Белый конь ступал по почерневшей земле так, будто не касался грязи и крови. На нём восседал Оромэ. Великий Охотник явился не как видение из спокойной песни, а как гроза, обрушившаяся на тьму. Высокий, сияющий, грозный, с луком за плечом и копьём в руке, он был воплощением гнева леса, который устал терпеть порчу. Его длинные золотистые волосы развевались на ветру. Доспехи отражали огонь. Взгляд был строгим, но не жестоким. Канафинвэ ощутил, как судьба снова повернулась. В этот раз он испытал не страх, а странное, почти болезненное облегчение. Гончие настигали замешкавшихся орков. Нахар пронёсся по краю поляны. Оромэ поднял копьё, и там, где он ударил, тьма отступила так резко, словно сама земля вздохнула. Остатки врагов дрогнули и обратились в бегство. Те, кто не успел, пали под клинками эльфов и гончими Вала. Слишком быстро всё закончилось. Запал боя угас, оставив после себя только изнеможение. Квенди стояли среди почерневшей, изрытой земли, среди крови, пепла, обломанных стрел и тел. Никто не мог сразу сдвинуться с места. Тишина после сражения давила не меньше, чем шум битвы. Оромэ остановил Нахара на краю поляны. Гончие, всё ещё рычащие, собрались вокруг него, но по знаку руки умолкли. Эльфы замерли, ослеплённые сиянием и мощью приближающегося Вала. Их сердца сжимались от смеси благоговения и страха. Никогда прежде они не видели одного из Валар так близко. Для многих он всё ещё мог быть угрозой: слишком великий, слишком грозный, слишком чужой. Но Маглор видел и другое. Оромэ смотрел на них с потрясением. Вала увидел не просто найденных Детей Илуватора, прекрасных и новых под звёздами. Он увидел их в крови и саже, раненых, измученных, но не сломленных. Увидел едва пробудившихся эльфов, которые уже стояли против порождений Мелькора, защищая друг друга. Их лица, несмотря на усталость и раны, светились внутренним светом. В их глазах отражались звёзды, под которыми они проснулись, и боль, которую им не следовало знать так рано. Оромэ спешился. Некоторые квенди отступили. Один ребёнок заплакал. Эльмо сжал копьё, хотя рука его дрожала от усталости. Ингвэ стоял рядом с Маглором, всё ещё поддерживая его за локоть. Даэрон замолчал, глядя на Вала широко раскрытыми глазами. Когда Оромэ заговорил, его голос был глубоким и сильным, как рог, но мягче. В нём слышались лесные ручьи, далёкая охота и шелест крон под ветром. — Не бойтесь, Дети Илуватора. Я не из тьмы. Я — Оромэ, охотник Валар, и враги ваши — мои враги. Эльфы слушали каждое слово с напряжённым вниманием. Страх не исчез сразу, но дрогнул. Голос Вала не давил, не требовал поклонения, не ломал волю. Он стоял среди них как сила, пришедшая защитить, а не похитить. Маглор сделал шаг вперёд. Он хотел сказать что-то достойное. Что-то мудрое. Что-то, что подобало бы этому моменту. Вместо этого, измученный, окровавленный, с голосом, ещё обожжённым страшной песней, он выдохнул: — Ты пришёл поздно. Ингвэ рядом едва заметно напрягся. Канафинвэ сам понял, что сказал, и опустил голову. — Но всё же пришёл, — добавил он тише. — Благодарим тебя, Оромэ. Оромэ долго смотрел на него. В этом взгляде не было гнева. Было узнавание? Нет, не могло быть. Скорее внимательность существа, которое слышит в голосе эльфа больше лет, чем должно. — Я пришёл, как только услышал, — сказал Вала. — И теперь не оставлю вас одних в этот тёмный час. Ваше мужество велико. Валар узнают о вас. Ваш свет не должен угаснуть здесь, у вод пробуждения. Среди эльфов прошёл шёпот. Кто-то всё ещё смотрел на гончих с ужасом. Кто-то — на Нахара. Кто-то — на Оромэ, не в силах отвести глаз. Маглор хотел сказать ещё что-то, но слова застряли в горле. Он видел глубокое недоверие в лицах некоторых квенди. Спасение не уничтожило страх полностью. Для многих Великий Охотник всё ещё был слишком близок к образу всадника, которого они научились бояться. И всё же обычай гласил: спасителя нужно благодарить. В этом Маглор увидел возможность — не убедить, не заставить, не повести слепо, а дать квенди самим узнать Оромэ. Он глубоко вдохнул и обратился к своему народу: — Братья и сёстры, сегодня мы обязаны жизнями Вала Оромэ. Его приход спас нас от гибели и дал нам надежду. Мы не обязаны забывать страх. Мы не обязаны сразу понимать всё, что происходит. Но мы делим пищу и кров с теми, кто приходит к нам без злого умысла и без тьмы в сердце. Давайте поблагодарим его и узнаем больше о тех, кто желает нам добра. Эльфы начали обмениваться взглядами. Напряжение немного спало. Один из старейшин сделал шаг вперёд, поддерживая его. Морвэ склонил голову перед Оромэ — не покорно, но уважительно. Эльмо медленно опустил копьё. Маглор не стал петь. И именно это, возможно, было самым важным. Он сразу начал раздавать распоряжения: позаботиться о раненых, выставить дозорных, отправить разведчиков за теми орками, что отступили, если у кого-то ещё оставались силы. Но главное — позаботиться о погибших. Их было меньше, чем могло быть. И всё равно слишком много. Канафинвэ осматривался, ища тела павших, пытаясь опознать их. Печаль и горе заполнили душу. Среди погибших был Таваро, который ещё утром смеялся над собственной кривой стрелой и уверял, что следующая обязательно попадёт в цель. Его лук лежал рядом, сломанный пополам. Была Нэлин, первая из квенди, кто научилась скручивать тетиву лучше самого Маглора. Её пальцы, ловкие и сильные, теперь лежали неподвижно на траве. Был юный эльф, имени которого Маглор так и не успел запомнить, и это ранило почти сильнее. Каждое утраченное лицо было болезненным напоминанием о цене выживания. Старейшины и воины с тяжёлым сердцем собирали тела павших, готовя их к последнему обряду. Лирэ, бледная и измученная, переходила от одного раненого к другому. Даэрон помогал ей, хотя руки его дрожали. Ингвэ сел на землю только после того, как убедился, что дети в безопасности, и лишь тогда позволил перевязать плечо. Оромэ некоторое время стоял молча. Затем снял перчатки, подошёл к телам и склонился рядом с квенди. Он не говорил громких слов. Не требовал доверия. Не объяснял величие Валар. Он просто помог поднять первое тело. Квенди молчали. Кто-то всё ещё боялся его сияния. Кто-то — его гончих. Кто-то — самого имени Валар. Но когда Великий Охотник бережно закрыл глаза погибшей Нэлин и склонил голову перед её телом, страх впервые по-настоящему дрогнул. Маглор смотрел на это, чувствуя, как усталость подступает к самому сердцу. Никакая его песня не убедила бы их лучше.