Посланник из будущего

К менестрелю через пепел, грязь и чёрную кровь бежала одна из гончих Оромэ. Сначала Маглор решил, что у него началось видение. После битвы, после страшной песни, после криков орков и лиц павших мир всё ещё плыл перед глазами, словно его очертания кто-то смазал мокрой ладонью. В воздухе стоял тяжёлый запах гари, крови, раздавленной травы и чего-то кислого, тёмного, оставшегося после орков. Дым тонкими сизыми лентами тянулся между стволами. Над землёй дрожала жаркая муть от догоравших кустов, и сквозь неё белая фигура казалась почти нереальной. Он стоял среди разорённой поляны, с трудом удерживаясь на ногах. Кольчуга давила на плечи, будто стала вдвое тяжелее. В ушах ещё звенело от собственной песни, от рога Оромэ, от криков раненых. Пальцы правой руки не сразу разжимались после рукояти меча; суставы ныли, ладонь была скользкой от пота и крови. Маглор не сразу понял, почему сердце вдруг ударило так больно, будто кто-то распахнул старую рану, которую он сам годами старательно зашивал молчанием. Белая гончая неслась прямо к нему. Она была огромной — выше обычной собаки, мощная, светлая, с широкой грудью и сильными лапами, на которых ещё блестели капли росы, смешанные с грязью поля боя. Шерсть у неё была не просто белой: в слабом звёздном свете она казалась серебристой, будто впитала сияние тех небес, под которыми пробудились квенди. На морде виднелись следы битвы: тёмная полоса чужой крови на щеке, несколько слипшихся прядей у шеи, пыль на носу. Но глаза — глаза были живыми, внимательными, слишком разумными для зверя. Нет. Не сейчас. Не здесь. Не после всего. Пёс остановился в нескольких шагах, поднял голову, и Канафинвэ перестал дышать. — Хуан? — имя сорвалось с губ раньше, чем он успел вспомнить, что здесь и сейчас не должен знать его. Гончая заскулила. Не громко, не жалобно, а так, словно тоже узнала что-то невозможное. Низкий, дрожащий звук вырвался из её груди и тут же оборвался. Она сделала шаг ближе, осторожно, почти бережно, как будто боялась спугнуть его или причинить боль. Потом ткнулась носом Маглору в бок, чуть выше ребёр, где под кольчугой всё ещё болело от удара в бою. От этого простого прикосновения он вздрогнул сильнее, чем от недавнего удара орочьей дубины. Хуан коснулся мордой его ладони. Нос был влажный и холодный, дыхание — горячее, частое, пахнущее дымом, лесом и звериной жизнью. Пёс поднял взгляд, и Маглор увидел в нём не только собачью радость. Там было узнавание. Или ему хотелось так думать. Там была странная, глубокая печаль, будто Хуан смотрел не на грязного, окровавленного эльфа у Куивиэнена, а сквозь него — на будущие леса, будущие охоты, будущие потери. Из горла Канафинвэ вырвался нечленораздельный болезненный хрип. Это был Хуан. Тот самый Хуан, который в будущем станет спутником его брата Келегорма. Великий пёс из свиты Оромэ, белый, могучий, умный почти до жути. Хуан, которого Келегорм будет любить, баловать, звать на охоту и, в конце концов, потеряет — как потеряет почти всё, что было в нём лучшего. Хуан, который однажды станет частью легенды о Берене и Лютиэн, о любви, перед которой склонится даже смерть, и о верности, оказавшейся чище многих клятв. Маглор знал, каким станет его младший брат перед смертью. Почти безумным. Жестоким. Ослеплённым гордыней, клятвой и собственной яростью. Знал, как легко в Келегорме прекрасное превращалось в опасное, как охотничий азарт становился жестокостью, а любовь к свободе — презрением к чужой воле. Но знание это не отменяло любви. Келегорм был его братом. Резким, упрямым, прекрасным, громким, невыносимым, любимым. Он умел смеяться так, что становилось невозможно злиться. Умел ворваться в комнату и разрушить тишину одним словом. Умел обнять слишком крепко, спорить слишком громко, любить слишком собственнически и всё же по-настоящему. И Маглор скучал по нему так, что иногда от этой тоски хотелось выть не хуже гончей. А теперь перед ним стоял Хуан — живое напоминание о потерянной семье. Не портрет, не песня, не имя в памяти, а тёплое дыхание у ладони, тяжёлые лапы на обугленной земле, белая шерсть, в которой когда-то путались пальцы Келегорма. Маглор медленно опустился на корточки. Колени почти не держали его, и он не был уверен, что это только усталость после боя. Земля под ногами была влажной от крови и воды, размешанной сапогами и лапами в тёмную грязь. Он не заметил, как испачкал плащ, как край кольчуги звякнул о камень, как кто-то из квенди рядом обеспокоенно шагнул к нему и тут же остановился. Он протянул руку, коснулся белой шерсти, потом обнял пса за шею и уткнулся лицом в густой тёплый мех. Шерсть пахла дымом, свежей травой, псиной и дальними лесами. Под ладонями перекатывались сильные мышцы. Хуан был живой, настоящий, тяжёлый, тёплый. От этого становилось только больнее. Маглор сжал пальцы в мехе, не слишком сильно, но так, будто боялся, что стоит отпустить — и гончая исчезнет, растворится в дыму, как видение. Хуан стоял спокойно. Слишком спокойно для обычной собаки. Не тянулся к павшим врагам, не рвался за Оромэ, не отвлекался на голоса вокруг. Он замер рядом с Маглором так терпеливо, будто понимал, что именно сейчас тот не просто гладит его, а цепляется за него, как за единственную оставшуюся нить к тем, кого уже невозможно вернуть. — О, Хуан, — прошептал Канафинвэ. Голос дрожал, и он не пытался скрыть этого. Слова застревали в горле, царапали его, выходили почти беззвучно. — Ты тоже чувствуешь? Или мне только кажется? Мы оба будем скучать по нему. По Келегорму. Хотя ты ведь ещё не знаешь, кто это… Он отстранился и заглянул псу в глаза, пытаясь найти в них ответ. Перед ним был тот же Хуан — или должен был быть тем же. Щенок-пакостник, который рос на его глазах. Маленькое белое бедствие с слишком большими лапами, вечно попадавшее туда, куда ему было нельзя. Который однажды изгрыз край его арфы, а потом так виновато положил морду на лапы, что Келегорм полдня защищал его от «несправедливого суда» и уверял, будто настоящий мастер обязан быть выше мелких материальных утрат. Маглор тогда заявил, что если Хуан ещё раз прикоснётся к струнам, он сочинит о нём позорную песню на двадцать три куплета. Келегорм сказал, что это будет только способствовать славе пса. Он помнил, как Хуан любил слушать музыку, особенно если Маглор делал вид, что играет не для него. Пёс ложился неподалёку, клал голову на лапы, закрывал глаза и притворялся спящим, но стоило музыке оборваться, как тут же поднимал уши. Помнил, как Хуан спал рядом с ним, когда обижался на хозяина, и занимал столько места, будто считал себя не псом, а малым холмом. Помнил, как Келегорм пытался свистом подозвать его обратно, а Хуан демонстративно отворачивался, потому что великие гончие, очевидно, тоже имеют право на обиду. Но как такое могло быть? Само его возвращение в прошлое было невероятным. Нарушением всех известных ему законов времени, судьбы и здравого смысла. Он до сих пор иногда просыпался с уверенностью, что всё это лишь сон у берега моря, последняя милость или последняя пытка. Но чтобы Хуан тоже смотрел так, будто помнит? Чтобы гончая Оромэ, существо из свиты Вала, узнала того, кого ещё не должна была знать? Хуан не должен был знать его. Но смотрел так, будто знал. Или, хуже того, будто помнил. Словно подтверждая самые безумные мысли Маглора, пёс вдруг вырвался из его объятий, отступил на шаг, опустил передние лапы, задрал хвост — и вильнул им с такой радостной наглостью, что на мгновение стал похож не на легендарную гончую Оромэ, а на того самого щенка, который когда-то украл у Амрода перчатку и неделю прятал её в саду. Маглор не успел насторожиться. Хуан с восторженным визгом бросился вперёд. Канафинвэ успел только изумлённо вдохнуть, прежде чем огромная белая гончая повалила его на землю. — Хуан! — выдохнул он, ударившись спиной о влажную траву. Удар выбил из него остатки воздуха. Холодная грязь сразу просочилась под волосы и к вороту. Где-то сбоку хрустнула сухая ветка. Хуан, совершенно не раскаиваясь, поставил передние лапы ему на грудь и с восторгом принялся облизывать лицо. Шершавый язык прошёлся по щеке, по носу, по подбородку, смазывая копоть, кровь и слёзы в одно совершенно унизительное месиво. Вся трагедия, всё величие момента, вся боль о Келегорме, кажется, совершенно не интересовали эту бесстыдную тварь из свиты Оромэ. Хуан, очевидно, решил, что горя на сегодня достаточно, а значит, менестрелю срочно требовалось быть поваленным в грязь и тщательно вылизанным. — Фу, Хуан! Перестань! Хватит, я тоже рад тебя видеть, — придушенно пробормотал эльф, пытаясь выбраться из-под собаки. — Ты огромный, наглый и совершенно невоспитанный. Келегорм бы гордился. Хуан лизнул его ещё раз — прямо по носу. — Это не было похвалой! Пёс радостно фыркнул, будто придерживался другого мнения, и чуть сильнее придавил его лапами. Маглор сдавленно охнул. Где-то над ним в сером дымном воздухе качались ветви, между ними холодно мерцали звёзды, а в поле зрения постоянно попадала довольная белая морда. Неподалёку кто-то неуверенно фыркнул. Потом засмеялся кто-то из молодых квенди — нервно, удивлённо, будто сам не поверил, что способен смеяться среди крови и пепла. Следом другой. Один из детей, до этого цеплявшийся за одежду матери и испуганно смотревший на гончих Оромэ, вдруг прыснул и спрятал лицо у неё на боку. Даже Эльмо закрыл лицо рукой, явно пытаясь скрыть улыбку, но плечи его предательски дрожали. Ингвэ, бледный от усталости и раненый в плечо, смотрел на эту сцену с таким выражением, словно пытался решить, стоит ли спасать друга или оставить его на милость справедливого собачьего суда. Даэрон, всё ещё потрясённый битвой, вдруг тихо рассмеялся — коротко, хрипло, но по-настоящему. Лирэ, стоявшая рядом с ранеными, закрыла рот ладонью, и в её глазах впервые после сражения мелькнуло что-то похожее на живой свет. Смех прошёл по поляне осторожной, почти виноватой волной. Ещё недавно здесь звенели мечи и кричали умирающие. Ещё не были собраны все тела. Ещё кровь не успела впитаться в землю. Но теперь одна из грозных гончих Оромэ распластала их уважаемого Финвэ в грязи и требовала внимания с такой самозабвенной наглостью, что не засмеяться было невозможно. Страх перед гончими Вала дал первую трещину именно так: не от речей и не от убеждений, а от того, что одна из них решила, будто лучший способ утешить скорбящего эльфа — придавить его к земле, измазать в собственной же грязи и облизать до полной беспомощности. Гончая наконец неохотно уступила менестрелю и поднялась, позволяя ему дышать. Хуан отступил всего на шаг, встряхнулся, разбрызгивая капли грязи и крови, отчего несколько квенди поспешно отпрянули, а Маглор обречённо зажмурился. Но лишь для того, чтобы тут же перевернуться на спину, вытянуть лапы и требовательно вывалить язык на бок. Маглор сел, весь в грязи, копоти, собачьей слюне и остатках собственного достоинства. Несколько мгновений он смотрел на Хуана почти с возмущением, потом покачал головой и начал смеяться. Смех вышел странным: надломленным, слишком высоким, почти истерическим. Он дрожал на границе рыдания, и Маглор сам это слышал. Но он был настоящим. Канафинвэ смеялся от абсурдности происходящего, от облегчения, от боли, которая на мгновение перестала душить. Смеялся потому, что огромный белый пёс только что сделал то, чего не смогли ни слова утешения, ни мудрость Оромэ, ни собственная воля Маглора: вытащил его из внутренней тьмы за ворот и бросил обратно в мир живых. Потом он всё же протянул руку и принялся чесать живот обнаглевшей гончей — Майа он или нет, наглости в нём хватило бы на всех сыновей Феанора. Хуан довольно заурчал. Лапы его подрагивали от удовольствия, хвост время от времени тяжело бил по земле, поднимая мелкие брызги грязи. Он щурился так блаженно, будто вокруг не было ни мёртвых, ни раненых, ни Вала, ни настороженных квенди, а только он, Маглор и совершенно заслуженная ласка. — Я вижу, он нашёл себе друга, — раздался голос Оромэ. Маглор поднял взгляд. Великий Охотник стоял неподалёку, убрав меч в ножны. На его доспехах ещё играли отблески огня, но теперь он казался менее грозным, чем в миг появления. Не потому, что сила ушла из него, — она никуда не делась, густая и живая, как дыхание леса перед бурей. Но на лице Вала была улыбка: не торжественная, не величественная, а почти домашняя, тёплая. Он смотрел на своего подопечного, который с очевидным удовольствием отвлекал горевавшего эльфа от тяжёлых мыслей. Рядом с Оромэ стояли другие гончие, настороженные, но спокойные. Они казались белыми тенями среди дыма и пепла. Несколько квенди всё ещё держались от них на расстоянии, однако теперь смотрели уже не с одним только ужасом. В их взглядах появлялось любопытство. Если самый огромный и грозный из этих псов мог вести себя как избалованный щенок, возможно, не всё в свите Оромэ было предназначено для страха. — Хуан редко ошибается в тех, кого выбирает, — сказал Оромэ. — Если он решил, что тебе нужно лежать в грязи и быть облизанным, спорить бесполезно. — Я уже понял, — пробормотал Маглор, вытирая лицо рукавом, что только размазало копоть ещё сильнее. Хуан бодро ударил хвостом по земле. — Это не значит, что я согласен. Оромэ негромко рассмеялся. Несколько квенди, услышав это, переглянулись. Смех Вала оказался неожиданно простым, не страшным. Не громом и не приказом, а звуком, который мог бы прозвучать у любого костра после удачной охоты, когда опасность миновала, а живые ещё не до конца поверили, что остались живы. Улыбка Оромэ смягчилась, когда его взгляд скользнул к павшим. — Радость не отменяет скорби, — сказал он уже тише. Его голос стал глубже, мягче, и в нём прозвучала такая древняя печаль, что даже ветер, казалось, стих между деревьями. — Но иногда она помогает живым не сломаться рядом с мёртвыми. Эльфы притихли. Смех не исчез сразу, но стал тише, бережнее, словно каждый вдруг вспомнил, где стоит. На краю поляны целители снова склонились над ранеными. Кто-то накрыл плащом лицо погибшего. Где-то тихо всхлипнула женщина. Дым медленно полз над землёй, смешиваясь с дыханием уставших живых. Маглор медленно поднялся. Тело отозвалось болью сразу в нескольких местах: спина, рёбра, плечо, колени. Хуан тут же вскочил рядом и радостно вильнул хвостом, едва снова не сбив его с ног. Канафинвэ удержался только чудом и положил руку псу на голову. Шерсть под пальцами была мягкой и густой. Хуан поднял морду, довольно прикрыв глаза. В этом жесте было столько доверия, что у Маглора снова болезненно сжалось горло. — Спасибо тебе, верный друг, — сказал он тихо. — Ты мне очень помог. Хуан ткнулся носом ему в ладонь, и на сердце действительно стало немного легче. Не хорошо — до этого было далеко. Радость не могла отменить смерти Таваро, Нэлин и тех, кого они ещё только собирались оплакать. Не могла смыть с его фэа страшную песню, которую он снова выпустил в мир. Не могла вернуть Келегорма, Маэдроса, Амрода, Амраса, всех тех, чьи имена слишком часто приходили к нему ночью. Но легче. Чуть-чуть. Словно присутствие пса, связанного с братом, с прошлым, с теми днями, когда семья ещё была семьёй, помогло удержать Маглора на краю, не позволив снова провалиться в боль. Ему не хотелось отходить от Хуана. Не хотелось терять это странное, невозможное утешение. Хотелось опуститься рядом, обнять его за шею и хотя бы на несколько мгновений притвориться, что где-то неподалёку сейчас раздастся резкий голос Келегорма: «Не балуй его, Макалаурэ, он и так считает себя главным в доме». Хотелось услышать смех братьев, звук шагов по мрамору, далёкую музыку Амана, не искажённую памятью о крови. Но вокруг всё ещё лежали раненые и мёртвые, и долг не отпускал надолго. Маглор посмотрел на себя и поморщился. На рукавах засохла чёрная кровь. Кольчуга тянула плечи, в звеньях застряли травинки, пепел и мелкие кусочки коры. Одежда была в грязи, пыли и крови орков. Волосы слиплись от пота и пепла, несколько прядей прилипли к щеке. Когда он провёл ладонью по лицу, пальцы стали серыми от копоти и гари. На коже остались следы Хуановой слюны, и это, пожалуй, было самой чистой вещью на нём. Он почувствовал, как под ногтями засохла грязь, как на губах стоит металлический привкус крови — своей или чужой, он уже не знал. Горло саднило после песни. Каждый вдох напоминал, что тело всё ещё принадлежит живому, а значит, требует воды, покоя и хотя бы нескольких минут тишины. — Мне нужно привести себя в порядок, — сказал он, скорее себе, чем Оромэ. — Хотя бы умыться, прежде чем снова вернуться к павшим и живым. Иначе дети решат, что я сам наполовину орк. — Они скорее решат, что тебя победила собака, — заметил Даэрон откуда-то сбоку. — Предатель, — беззлобно отозвался Маглор. — Я бард. Я обязан сохранять правду для потомков. — Попробуй только сочинить об этом песню. Даэрон впервые за этот страшный день улыбнулся почти по-настоящему. Хуан, видимо, счёл мысль об умывании прекрасной и радостно направился рядом с Маглором, будто уже назначил себя личным стражем менестреля. Он шёл вплотную, иногда задевая его бок плечом. Каждый раз от этого прикосновения Маглор внутренне вздрагивал, но не отталкивал. Наоборот, пальцы сами собой снова и снова опускались в белую шерсть. К ближайшему источнику воды вела узкая тропа между корнями. Там, за деревьями, тихо журчал ручей, ещё не тронутый гнилью. Маглор уже сделал несколько шагов, представляя холодную воду на лице, горький вкус дыма, смываемый с губ, короткое одиночество, в котором можно будет наконец выдохнуть. Но за спиной раздался спокойный голос Оромэ: — Странно. Канафинвэ остановился. Одно слово. Тихое, почти мягкое. Но оно легло между ними тяжелее удара. Смех на поляне стих быстрее, чем должен был. Кто-то из квенди обернулся. Даэрон замер с рукой на перевязи. Эльмо поднял глаза. Ингвэ, уже сидевший у целителей, нахмурился. — Я не называл тебе его имени. На поляне стало тихо. Теперь слышно было всё: потрескивание углей, влажное дыхание раненого, далёкий стон дерева, чья ветвь обгорела в битве, тихий звон металлических колец на кольчуге Маглора, когда он непроизвольно напрягся. Где-то рядом Хуан перестал вилять хвостом. Маглор не обернулся сразу. Сердце снова ударило о рёбра, но теперь уже не от горя. Холод прошёл по спине, вытесняя усталость. Он понял свою ошибку слишком поздно. Имя сорвалось само, как дыхание, как боль, как память. Он мог контролировать речь перед квенди, мог выбирать осторожные слова о Валар, мог лгать о ремёслах, умалчивать об Амане, проглатывать собственное прошлое. Но Хуан пробил все защиты одним взглядом. Хуан тихо ткнулся носом ему в ладонь, словно предупреждая: поздно делать вид, что ничего не случилось. Канафинвэ медленно повернулся к Вала. Оромэ смотрел на него внимательно — без угрозы, без гнева, но слишком пристально, чтобы это можно было принять за случайное замечание. В его глазах не было осуждения. Там было любопытство охотника, нашедшего след, который не должен был существовать. И ещё — осторожная, почти бережная настороженность, будто он понимал: если нажать слишком сильно, этот странный эльф может либо сломаться, либо исчезнуть в собственной лжи. Маглор открыл рот, но не сразу нашёл слова. Дым плыл между ними тонкой серой завесой. Хуан стоял у его бедра, тёплый и настоящий. За спиной Оромэ мерцали белые силуэты гончих. Вокруг них квенди, ещё недавно смеявшиеся, теперь молча ждали ответа. И Канафинвэ вдруг понял: битва закончилась, но опасность для него только начиналась