Поцелуй Иуды

«Из водосточных труб вода хлынет Значит, я У домофона заскулю, весь вымыт Начисто И ты заваришь «ТераФлю» горького Самого Сорвешь щеколду и полюбишь меня Заново» ...Здравствуй, Олег. Ты уже как четыре года пропал со всех радаров, и я— Нет, не то. Бумагу, на которой ещё несколько секунд назад старательно выцарапывали письмо еле пишущей ручкой, сильно сжали и бросили в угол стола. Взяли новую, и снова. Олег, от тебя давно нет ответа. Я честно не понимаю, что произошло и почему ты— Тоже не подходит. Этот несчастный листок в момент ощутил прелесть жестокой жизни, улетая в скомканном виде на пол, под ноги неудавшемуся писателю. Волче, если ты не мёртв, подай хоть один знак. Мне больше не надо. Знаешь, с твоей стороны эгоистично так пропадать. Я за эти четыре года уже— И это не то. Лист бумаги снова сминают, и только он, самый первый из всех нескольких десятков черновиков письма, всё же попал в мусорку. Как там говорил Эйнштейн, или кто из этих умных профессоров? Безумие означает делать одно и то же и ожидать, что однажды результат будет другим. Да, Разумовский, должно быть, настоящий безумец. Многие называли его гением, и он так всегда считал. Впрочем, эти два термины недалеки друг от друга. Кто из гениев не имеет проблем с головой? Микеланджело, Леонардо да Винчи, Винсент ван Гог. Можно перечислять сколько угодно. Только этим себя и можно утешать сейчас. Сергей чуть откатился от стола с помощью колёсиков своего компьютерного стула и непроизвольно выдал уставший вздох, зарываясь пальцами в длинные рыжие волосы. Он их регулярно стриг, но в последнее время как-то забил, так как голова была забита совсем не тем. Единственный свет в комнате исходил из настольной лампы, а остальная часть комнаты была погружена в вечернюю тьму. За небольшим окном стояли сумерки, а перед ним обстановка скорее напоминала кабинет какого-то сумасшедшего. Разумовский сидел посреди хаоса, забитого кучей скомканных бумаг. Все давно знали его, как создателя крупной социальной сети, а знакомые, изредка заходившие к нему погостить, чаще всего заставали в скрюченном состоянии перед компьютером, ловкими движениями прописывая замысловатые коды. Парень недавно закончил университет на программиста и оправдывал своё звание одним уставшим видом. Разумовский не любил слишком много выходить на улицу, больше предпочитая заняться более полезными делами. Он просто хотел быть всем нужным, с самого детства, хотя ещё тогда жизнь наглядно показывала ему, что мальчик не нужен буквально никому в этом мире. Только сейчас, когда он чего-то достиг и заработал кучу бабок. Он сейчас тщательнее распробовал их горький вкус, и щенячий восторг отошёл далеко на второй план. Вот у него уже и своя квартира, и еда всегда в холодильнике есть, даже живёт один: об этом он мечтал с детства. Разумовский всё равно не мог радоваться, хоть и не хотелось расстраивать себя из прошлого. Только один человек приносил ему искреннее удовольствие. Жизнь вокруг него продолжалась и кипела. Сегодня ровно четыре года, как Олег, его давний друг, ушёл на войну в Сирии и не подал с того момента ни единого признака жизни. Серëжа всё это время не забывал его и усиленно пытался достучаться: через передачки, банальными сообщениями, даже лично думал приехать. Бесполезно. Он не переставал писать, хоть и понимал, что это бесполезно: спустя несколько месяцев Волкова признали пропавшим без вести. Разумовский не верил тогда и не верил до сих пор. Лампа немного замигала, а его самого немного зашатало. Серёжа понимал, что это значило. Птица снова здесь. Птица всегда был рядом, дышал в спину, вселялся в его свободное тело и вершил далеко не лучшие поступки, используя, как сосуд. Сергей его поначалу ненавидел и проклинал, пил таблетки от психиатров, а потом осознал, что, наверное, бесполезно. Ничего давно не помогало. Поэтому он просто научился с ним обживаться. Хорошо изучил его характер, обнаружил несколько схожестей: например, стремление к справедливости, хоть и не настолько фанатичное. Понял, как с ним лучше общаться, разузнал слабые стороны. Птица уходил, когда кто-то другой близкий находился рядом. Жаль, что таких теперь не осталось. – Опять ты про своего Олега думаешь. Сколько можно ныть? Начал привычно Птица, говоря смеющимся тоном откуда-то из-за спины. Разумовский лишь закрыл глаза, чувствуя всеми фибрами тела, как он подходил ближе и ставил руки на спинку кресла. Словно ворон, залетевший через окно и недовольно каркающий на ухо. Раздражающе, но избавиться невозможно — давно доказанный факт. – Пишешь ему в какой-то странной надежде, что-то выдумываешь. Олег погиб в Сирии, пойми уже. Это ведь проще простого! Выстрелили прямо в башку! Мозги только по стенам стекали. Заливался смехом Птица, и Сергей только судорожно выдохнул, чуть сильнее сжимая руками длинные рыжие волосы, всегда завязанные для удобства. В какой-то момент жизни Разумовский их возненавидел и хотел перекрасить или хотя бы подстричь, но Олег остановил. Одно это имя приятно расплывалось в груди, как снежинка сурового питерского снега, мгновенно испаряющаяся на красном замёрзшем носу. Волков был щитом, был укрытием, был самым главным в его жизни. Если бы не он, Разумовский ещё тогда сгнил бы где-то за углом. – Хватит, это неправда. Многое могут наплести, у него наверняка какой-то план. Волче пообещал всегда быть рядом. Ровным, спокойным тоном, как будто всё ещё пытаясь донести свои хрупкие, ничем не подтверждённые надежды, отвечал Серёжа. Обычно его успокаивала чашка кофе и рассматривание картин на стенах, точных копий шедевров эпохи Возрождения. Здесь нужно что-то сильнее. И не антидепрессанты. Они глупые и бесполезные. Как и сам Разумовский. Вообще, его самооценка скакала туда-сюда несколько раз на дню, чаще всего без веской на то причины. В один момент он горд и доволен собой, в другой лучше всех, а под ночь уже считал себя абсолютным ничтожеством. Что он сделал для общества? Снизошёл к обычным смертным в этот мир? Лучше бы и не делал этого. Но он сам знал, что на утро будет считать себя гениальным программистом, артистом, атеистом, таксистом и так далее. Снова и снова по кругу. – Я тоже пообещал быть рядом, но я сдержал это обещание, знаешь ли. Зачем тебе вообще нужен этот Волков? Нам и вдвоём всегда так хорошо. Продолжал Птица, и Разумовский понимал, что просто спорил с самим собой, а это уже полный абсурд. Но это ведь не был он. Лишь что-то злое и явно могущественное, которому нужен человек для совершения злых планов. Пока что слишком далеко он ещё не зашёл, но что будет завтра? Серёжа в ответ на это только усмехнулся себе под нос. Все эти сладкие речи он слышал уже не одну сотню раз, и всё равно не поведётся. Не настолько ведь тупой. – А ты меня к нему ревнуешь? Не твоё это дело. Только ответил он, и, кажется, в голову пришла неплохая мысль. От Птицы невозможно избавиться полностью и навсегда, но на время точно, если уж слишком достал. Если сконцентрироваться на каком-то деле и напрячься, то всё остальное вокруг станет неважным, значит, и он тоже уйдёт, так как на него попросту перестанут обращать внимания. Единственный момент, где Птица всесилен — это во снах у Разумовского, а если точнее, то в самых страшных его кошмарах. Поэтому он специально не спал до рассвета и страдал хронической бессоницей, лишь бы не видеть вновь это самодовольное лицо, полное напыщенности и гордости. Даже если Сергей такой же. Снова слабый смешок. Забавно, как они схожи иногда в характерах. Нужно просто отвлечься и сосредоточиться на чём-то другом. Например, чтобы заодно и облегчить тяжёлую ежедневную ношу, погрузиться в воспоминания об Олеге. Разумовский отлично помнил некоторые, особенно важные моменты их дружбы и отношений, — здесь сам не заметил, как смутился, совсем как в свои пятнадцать. Особенно чётко отпечаталось в памяти их знакомство. Такие вещи выжигаются в мозгу, как печать и не забываются никогда.

***

В детском доме было откровенно мерзко. Всё вокруг пахло сыростью, сильно бьющей в нос и недоверием. Все дети оказались здесь против собственной воли, хоть и по самым разным причинам: кого-то насильно отняли у опеки, кого-то добровольно отдали за ненадобностью, как надоевшую игрушку. У кого-то не осталось ни одного близкого, у кого-то близкие оказались насильниками, алкоголиками и прочей низшей кастой. Но их всех связывала одна вещь: они оказались все не нужны. Никто во всём мире не принял их, и теперь оставалось лишь гнить здесь и пытаться выжить, пока тебя не заберут другие незнакомцы или пока тебе не стукнет восемнадцать. Разумовский с трепетом ждал этого возраста: он не был готов к взрослой жизни, однако просто хотел вырваться из этой тошнотворной дыры. Еду здесь подавали три раза в день, причём пресную и в железной тарелке — почему-то от этого вкус как будто портился. В школе было скучно и неинтересно, только нудный бубнëж, а деньги от меценатов с высоким подбородком приходили нечасто, только чтобы перед обществом в очередной раз покорчить из себя героя. Ага, герои. Да какие из них спасители, если они делали это лишь раз, после замолкая навечно: действительно, ещё не все яхты ведь куплены. Кто их окрестил хорошими людьми? Разве становишься хорошим человеком от одного поступка? Есть какая-то за это медаль или награда? Неправда ведь. Это не звание, до которого можно дослужиться, это талант с рождения — быть хорошим человеком. Серёжа, честно признаться, не считал себя таковым с самого начала. Об этом говорили странный голос в его голове и дети с его детдома. Они всегда оставались грубыми и злыми без всякой причины, просто потому что им было ужасно обидно оставаться брошенными сиротами. Дети сбивались в небольшие группы, и Сергей отличался всегда. Восьмилетний он ни к кому не мог припасть. Творческим ребятам не понравились его кривые и страшные рисунки: на них Разумовский изображал себя и огромную чёрную ворону, готовую мигом заглотить. Сообразительным не нравилось, что он всегда обыгрывал их в шахматы и рассуждал, как взрослый, когда дело касалось чего-то крутого вроде космоса или искусства. А оставшаяся компания — это просто прогнившие, с чёрной душой дети, которых никто никогда не любил. Думая сейчас об этом, наверное, он их не винил бы, но Разумовского ведь тоже никто не любил, только на это всем как-то было всё равно. Те задирали его, оскорбляли, не давали покоя и находили новые и новые причины устраивать разборки с тем, кто очевидно слабее. Все настолько их боялись, что ничего никогда не предпринимали и принимали как должное. Серёжу от этого корëжило конкретно, хоть он и отлично осознавал, что исправить самому пока ничего нельзя. Он знал, как и за что они нападут, даже если от этого лучше сильно не становилось. Разумовский был готов к издёвкам в очередной раз, когда его демонстративно и слишком уж громко выгнали с урока за рисование на каком-то клочке бумаги. На самом деле, география подавно не интересовала мальчика, даже если он пытался быть покладистым, что получалось с переменным успехом. Учительница заметила шуршание, и не спас даже толстый увесистый учебник, которым Серёжа пытался безуспешно прикрыться. Она выхватила у него лист из рук, осмотрела своим остервенелым взглядом и только с отвращением выдала. – Хоть бы серьёзным делом занимался, а ты так, всё каракули чиркаешь. Уродство какое. Юному художнику оставалось только наблюдать, как женщина порвала листок и отправила к директору: в кабинет, где обычно заседал лысый грозный дядька, а туда попадали исключительно хулиганы и отбитые. Разумовский ведь не такой, все это знали. Тихий спокойный ребёнок, который почему-то никому не угождал за факт существования. Уже на большой перемене после злосчастного урока, когда директор лишь отругал и отпустил восвояси, Разумовский пытался заклеить своеобразное творение. Да, может быть, он не был каким-то супер талантливым художником, у которого делать мазки заложено в крови, но это же не прямо «уродство». Хотя, кто его знает? В это время к нему со спины подошла неприятная компашка всё тех же змей. Не дожидаясь, пока тот закончит свои попытки склеить рисунок на подоконнике, один из них сильно дëрнул за плечо, а Серёжа только фыркнул и нахмурился, слыша вновь мерзкий заливистый смех. Сегодня опять ему будут залатывать синяки. Как и всегда. – Эй, ты. Опять хернёй страдал всю географию? Раз такой умный, дай хоть зыркнуть, что у тебя там за шедевр. Разумовский понимал, что им сопротивляться бесполезно. Он ведь и пытался несколько раз, однако всё это заканчивалось только кровью из носа, отжатыми деньгами, вырванным клоком волос или ещё какой похуже участью. Проще сразу сдаться и не строить из себя упёртого барана. В такие моменты веришь исключительно в будущую карму. Он молча протянул порванный лист главарю этой тошнотворной банды и отвёл взгляд, зарываясь тонкими пальцами в рукава любимого свитера. Как и упоминалось, они предсказуемые, даже слишком — ведь все тупые люди обычно предсказуемые. Уже знал, какие слова и действия его ждут, но никакого света в конце тоннеля не было, нет и не будет. – Да уж, Наталья Иванна не врала – действительно редкое уродство! Ты глянь. Рисунок пошёл по рукам, и всё снова и снова становилось очевидным. Разумовский давно воспринимал это, как вечный ад, в котором он заперт за непонятно какие грехи или из ночи в ночь повторяющийся кошмар. Вот только после этого утра не наступало. Только этот ужасный сон, повторяющийся в цикле. Громкий смех этих недоумков больше и больше выводил. В этот момент Серёжа считал себя лабораторной крыской или медленно сходившим с ума хомяком в колесе, бегающий за орехом. Сколько он уже пробежал? И сколько ему ещё предстоит? Этому вообще есть какой-то лимит? – Это Венера, а вы – шайка необразованных болванов, которая этого не понимает. Пробормотал Разумовский, но и этого тихого голоса более чем хватило. Практически моментально его плечо сжали крепче и развернули к себе, однако Сергей больше не показывал страха в глазах, пряча его где-то под сердцем. Нельзя показывать настоящие эмоции, иначе чморить могут и до конца жизни. – А ты больно осмелел? Давно не пиздили тебя? Думаешь, раз на девочку похож с длинными волосами, то прокатит? И вот, почти уже настал тот самый момент, когда Разумовскому на глазах у всего школьного этажа зарядят, кому-то что-то доказывая: Серёжа никогда не понимал, где конкретно в этом таилась крутость. Его уже практически схватили по рукам и ногам, и душа как-то приняла дальнейшие, вполне понятные события, как послышался громкий, бойкий голос позади. – Лëш, не трогай его. Он наш. Сразу после этого Разумовского отпустили — так неожиданно, что он даже чуть потерялся в пространстве и чуть не свалился на кафель. Все эти идиоты как по команде выстроились, завидев ранее неизвестного Сергею пацана их возраста, и он сделал шаг назад, осматривая кратко голубыми глазами. Это оказался его ровесник, который тоже ошивался здесь, однако они до этого не пересекались: что уж там до знакомств, тут бы одному выжить до совершеннолетия. Он был высокий, с чёрными короткими волосами и карими глазами, весь в родинках и пластырях, настроенный явно серьёзно. Однако, кажется, впервые эта злость была направлена не на Разумовского, а на этих недоумков. Не зря верил в карму. Перед тумаком его защитил другой человек, и, наверное, теперь Серёжа обязан ему до гроба. Который сейчас, похоже, ненадолго отложился. – Да какой он ваш, если всегда один слоняется? Спросил резонный вопрос один из них, которым задавался и Сергей. Он всегда был один: вставал один, ел один, учился один и ложился засыпать один, ни к кому не примыкая даже при большом желании. Однако тот в ответ лишь подошёл ближе и хмыкнул, сильнее хмурясь. – Я ведь ясно выразился. Отстаньте от него. И толпа, так изощрённо ещё минуту назад придумывавшая своим крошечным мозгом нелепые шутки про рисунок, мигом рассосалась и испарилась в воздухе, как дым. Разумовский заметно испугался, не успев это скрыть и отодвинулся от нового знакомого, но он в ответ лишь сделал уверенный шаг, смело пытаясь заглянуть в глаза. Что ж, теперь у него появился личный ангел-хранитель. И имя ему... – Приятно познакомиться. Олег Волков, можно Волче. Я из твоего класса. Будем дружить? Он слабо улыбнулся, протягивая руку для знакомства, и Серёжа, несколько секунд помявшись, всё же пожал её в ответ, кивая. Его движения были скованными, и сам мальчик неосознанно прижимался к холодной стене, так как пугался. До этого люди исключительно вредили ему, так много, что он и забыл, что такое настоящая забота. Как она странно ощущалась. Так хорошо и приятно, когда кто-то на твоей стороне и готов помочь. Без какой-либо корыстной цели, — по крайней мере, создавалось такое впечатление, ведь брать у него было откровенно нечего, кроме сухой буханки хлеба и цветных резинок, – просто так. Да, вспоминая это сейчас, понимаешь, как всё казалось лёгким. За пару фраз можно стать хорошими друзьями, а не годами старательно лепить на лице доброжелательную улыбку, а вместо миллионов рублей из состояния была только монеточка на булочку. Сладкую. С яблоком. – Я..Серёжа Разумовский. Будем. Спасибо за то, что спас. С небольшим сомнением проговорил он, кивая, и Олег заметил эту неловкость, которую нужно было обязательно чем-то разбавить. Разумовский пока не ощущал себя в безопасности, хоть и искренне оставался благодарен за настолько героический поступок, словно Волков — лирический герой в банальном эпосе. А Олег не боялся ничего, даже если не спешил сразу хватать за руку и бежать, как это бывало при новых спонтанных знакомствах. Почему-то он впервые застеснялся и не решался пока что переходить личные границы. Мог, но не хотел. – Мне ничего не стоило. Они тебе ничего не сделали? Поинтересовался тот, но в ответ Серёжа лишь отрицательно покачал головой. – Нет, только руку сильно сжали. Пройдёт. Олег лишь остался рад этой новости и подошёл к подоконнику. На него падал яркий солнечный свет осеннего солнца, который прекрасно освещал криво склеенный рисунок, над которым изрядно потешались те недоумки. Карие глаза со всей внимательностью и неподдельным интересом разглядывали неаккуратные штрихи, которые смутно напоминали то, чем Разумовский вдохновлялся. Серёже он уже разонравился: мало того, что не успел нормально закончить, так ещё и прилетело за эту невинную пародию по шапке, причём совершенно незаслуженно. Поэтому он поднял глаза спустя секунд десять молчания вместе с любопытным разглядыванием и уже открыл рот, чтобы что-то возразить, как Олег ненароком сам его прервал. – Не знаю, про что они все говорят. Очень круто вышло, я бы никогда так не смог. Честно проговорил Волков, смотря на потерянного Разумовского, который ожидал чего угодно, но только не подобной реакции. Олег позиционировал себя в школе как человека, который никогда не врëт, и сейчас, получается, тоже говорил чистейшую правду от всей души. Ему несложно один раз высказать истину ради того, чтобы увидеть вернувшиеся к жизни глаза: в них снова загорелся живой огонёк, который потух на время конфликта. Олег поймал себя на мысли, какие они красивые и какой сам Серёжа красивый. В прошлом году он влюблялся в девчонку и думал также, и там Волков даже смог поцеловать её в щëчку, пока доносил портфель до подъезда. А Разумовский сложнее, он неприступнее и закрытее. Так даже интереснее: стать первым другом того, кто ещё ни разу на это не решался. Наверное, про всех друзей так надо думать, хотя про какого-нибудь Володю такой мысли никогда не возникало. – Спасибо, Волче. Это «Рождение Венеры», Сандро Боттичелли. Или должно быть им. Пожал плечами Серёжа, тихо усмехаясь, и ему действительно стало радостно от того, что хоть кому-то его творение правда понравилось. Значит, всё не настолько плохо. И можно попробовать рисовать ещё, только не у Натальи Иванны. Например, у биологички. Она добрее. Волков не знал таких сложных слов, но поверил им, больше воспринимая, как «какой-то наверняка очень умный мужик нарисовал какую-то наверняка очень классную картинку». Всё равно он такую ещё никогда не видел, да уже и не хотел. – Не знаю я этого твоего Страчателлу. У тебя всё равно лучше вышло, чем у него, я уверен. Улыбнулся Олег в ответ, несмотря на то, что обычно показывал себя, как грозу чуть ли не всего района. Он мог и ударить, и даже прихлопнуть чем-то, если бы сильно захотел, но прямо ярых врагов пока не наблюдалось: наверняка испугались и разбежались, как муравьи! Ему даже валентинок в прошлом году восемь штук подарили, между прочим! А новый друг никогда не помешает, особенно такой уникальный и интересный. Весь детдом его не принял, а Олег взял и принял. Как ни странно, Разумовский ведь оказался не отмороженным психопатом и не злым по натуре без причины, а очень даже добрым, по крайней мере поначалу. Наверное, книжек много взрослых читал, а на уроках математики решал всё так быстро, что Олегу оставалось только записывать, и то потом рука отсыхала, это он своими глазами видел. Да и рисует прикольно. Таких друзей у Волкова ещё не было. – Разум, а ты в какой комнате живёшь? Спросил неожиданно он, придумав за несколько секунд такую простейшую кливку, и Серёжа, несколько секунд перед этим вспоминая тот самый номер на белой двери, ответил. – В двадцать третьей. А что? Волков запомнил, что если номер комнаты начинается на два — то это второй этаж, а он жил на первом. Ну ничего, как-нибудь разберётся. После отбоя даже персонал засыпает мёртвым сном, ничего страшного, если он ненадолго сбежит и потом вернётся, верно? – Я к тебе как-нибудь зайду. Только не ложись спать слишком рано. Усмехнулся Волков, и, как только прозвенел звонок, сразу побежал быстрее всех на урок, пока Разумовский посмотрел этой летящей пуле вслед и накинул тяжёлый рюкзак на плечи, направляясь в тот же кабинет замыкающим. Только теперь себя лишним он совсем не чувствовал. Он не знал, как именно придёт Волков, но с нетерпением теперь ожидал этой, как он надеялся, скорой встречи. С этого, наверное, началась белая полоса в жизни, запоминающиеся моменты и прекрасная дружба. Всё хорошее началось с Олега.

***

В тесной, чуть обветшалой комнате Разумовский мог наконец выдохнуть и заявить себе с уверенностью: ещё один день прожит, а значит, всё не настолько ужасно. Даже самым плохим дням рано или поздно приходил конец, хоть и казалось, что они будут длиться вечность. Конец один и тот же: мальчик приходил к себе и до ночи не мог уснуть, смотря устало в потолок. Помимо него здесь жило ещё два его ровесника, но с параллельных классов, и Серёжа с ними практически не общался, только по каким-то срочным вопросам вроде «куда с тумбочки делись три печенья». Они не пересекались, но в случае Разумовского безразличие оказалось лучшим подарком. Хотя бы не ненависть. Было грустно, что в комнате можно было только ночевать, а с подъëма и до отбоя безопасное укрытие приходилось покидать, вновь оказываясь среди кучки злых ребят. Пару раз он даже пытался солгать, что плохо себя чувствует, чтобы никуда не идти, но градусник под внимательным присмотром выдавал его с потрохами довольно быстро. Из-за частых кошмаров Серёжа не мог заснуть, да и откровенно не хотел. Если он заснёт, то совсем скоро начнётся утро, и весь ужас начнётся с самого начала. Хотелось оттянуть его всеми возможными способами, не сталкиваться, просто побыть наедине с собой в уютной тишине. Через несколько дней после того знакомства, после которого они болтали на переменках ещё пару раз, поздно ночью оба его соседа уже мирно спали, и лишь Разумовский, как всегда, не хотел. Он глубоко погрузился с головой в новую книжку, которую ему передала добрая семья, которая, как ни странно, самого мальчика забрать отказалась. А ведь только об этом он и мечтал — как можно скорее вырваться из четырёх серых стен. Она была красивая, цветная, почти новая, с множеством красочных картинок, и Серёжа не отрывался от неё, держа в полной темноте небольшой фонарик над страницами. Рука двигалась за строчкой, а сам мальчик читал быстро, впитывая информацию, как губка. В школе тот тоже таким был, но только если был искренне заинтересованным в предмете: пока ему нравились только математика и, наверное, литература. Однако в один момент в окно постучали. Разумовский поднял взгляд, ожидая там увидеть какую-нибудь бьющуюся в стекло ветку, так как их комната находилась на втором этаже, однако по ту сторону оказался человек: весь в царапинах знакомый Волков, однако всё равно с довольной улыбкой до ушей. Сергей сразу вздрогнул и быстро, но тихо поднялся с кровати, хоть она и всё равно в гробовой тишине глухо проскрипела из-за старости. Мальчик подошёл к окну, повернул ручку и открыл его настежь, впуская внутрь холодный ночной ветер и внезапного гостя. Как только Олег юрко залез и устроился на подоконнике, Разумовский закрыл его, чтобы не создавать сквозняк. Наверное, это было огромное упущение детского дома, что они не нашли достаточно денег для того, чтобы поставить москитные сетки или что-то в этом роде. Но само здание в принципе чуть ли не на глазах разваливалось на части, и ремонт требовался везде, поэтому они отложили это до лучших времён. Поставят, как только какой-то не самый умный вывалится, а пока таких случаев не было. Поэтому пока что ещё можно было наслаждаться спокойными вылазками: многие подростки здесь компаниями собирались и вылезали, чтобы просто покурить после отбоя, но так делали только старшие. Разумовский тоже так делал пару раз, хоть и боялся быть пойманным и просто до состояния сонной мухи сидел на земле, думая о всякой ерунде. Небо, отдающее каждый раз всё новыми и новыми мягкими оттенками, поражало и вдохновляло, поэтому в любом случае это было всяко лучше, чем пытаться заснуть в собственной комнате. Там свежее, легче и свободнее. Серёжа взглянул на всего израненного Волкова и слегка нахмурился. Не то, чтобы он сильно злился на своего друга за это, просто переживал: мало ли что с ним могло произойти, такие путешествия наверх могут ведь плохо закончиться. – Ты же на первом этаже живёшь. Ты как пробрался? Особенно через Змею? Шёпотом, но вполне твёрдым начал Разумовский. В этом месте каждому условному преподавателю или воспитателю давалась уникальная кличка, как собаке, согласно их качествам. Чаще всего отрицательным, ведь в этом затхлом детдоме хороших людей почти не бывало, особенно среди персонала. Например, Ольга Дмитриевна называлась Карликом из-за смешного, слишком низкого роста. Всегда хмурого Алексея Петровича втайне окрестили Немцем из-за невыговариваемой фамилии. А Рая Анатольевна стала Змеей, по самой простой причине — такая же гадкая и противная. Поэтому каждый разговор о педагогическом составе звучал, как странная сказка с мифическими персонажами. Рая Анатольевна всегда была в строю, готовая непонятно к чему: никто никогда не видел, как она спала и ела, из-за чего создавала впечатление автоматизированного робота. Даже ночью та внимательно ходила по коридору, проверяла комнаты и не уходила к себе, слыша малейший шум. Через такую роковую женщину пробраться тайком нереально, даже если опыт многолетний. Потому что Змея, кажется, прожила буквально всё, с самого зарождения динозавров: по крайней мере, такое впечатление складывалось по её виду. Однако Волков только отмахнулся, как будто это совсем ничего не значило. – Для меня нет ничего невозможного! Я просто вылез на улицу и пробрался по трубе. Это несложно, особенно для такого, как я. Откровенно хвастался Олег, гордо наклоняясь ближе, словно ожидая услышать восторженную фразу вроде «ой, а ты настоящий герой!». Но Разумовский в ответ на это только хмыкнул и, воспользовавшись улучившимся моментом, дал несильный щелбан ему по носу, пока Волков зажмурился, потирая ушибленное место. Да, Разумовский, это, конечно, не впечатлительная девчонка, которой покажи палец — и она завизжит. Даже если длинные рыжие волосы чем-то и напоминали, но в Сергее вполне чётко прослеживался стойкий характер. Ничего, так даже лучше. Это и было в изначальном плане! – Волче, ты, конечно, смелый, но болван. Ты мог рухнуть и пораниться. Давай я тебе помогу с ранами. Несмотря на всё своё недовольство, вызвался Серёжа и достал из-под кровати небольшую аптечку: остальным ребятам из комнаты она всё равно не была нужна, а вот он довольно часто сам себе перевязывал раны после сотни драк, которые всегда заканчивались одинаково. Хоть Волков и болван, но смелый. Ему самому этого пока достаточно. Мальчик вытащил из неё ватку с перекисью и сел рядом на подоконник, начиная бережно, аккуратно обрабатывать раны на его руках, постепенно поднимаясь выше. Когда Разумовский добрался до единственной царапины на щеке, внимательно и сосредоточенно продолжая своё дело, Олег как будто даже дышать перестал, пока от него не отстранились. На лице Волкова вновь расцвела улыбка, хотя Серёжа всё ещё оставался немного обеспокоен. Он раньше ни за кем никогда так не ухаживал, а его друг никогда раньше не принимал подобных ухаживаний, поэтому всё это было для них обоих в новинку. Почему-то для двоих сторон это чувствуется хорошо. Как будто Олегу нужно стало обработать эти раны: никогда ведь раньше даже не смотрел на них. Он падал с деревьев, ломал руку, ногу, зуб во время драки однажды вырвали — и ничего, как новенький, а ведь он только второй год здесь. И как будто Сергею нужно стало за кем-то поухаживать. За этим неугомонным, у которого жизнь — не книжки и бессонные ночи, а одно сплошное приключение. Они уже росли разными. Но ведь дружба и заключается в том, чтобы двум людям было приятно общаться, несмотря на все различия. – Разум, давай попробуем сбежать завтра? Неожиданно спросил он, и Серёжа поднял на него заинтересованный взгляд. Такого предложения он никак не ожидал, но, в принципе, был не против: всегда ведь можно попытаться, да и они ещё маленькие, им за это несильно влетит. По крайней мере, хотелось на это надеяться. Пока Разумовский убирал ватные диски обратно в аптечку, складывая её на место, Олег шёпотом продолжал, свесив ноги с подоконника. – Через два дня, например. После ужина все начнут расходиться, а мы быстро выйдем и подойдём к забору. Там пролезем и уже на свободе, а разберёмся на месте. Идёт? Спросил он, и знал, что Серёжа согласится, хоть и для вида немного посомневается — в этой дыре Разумовский больше всего хотел убежать, только смелости немного не хватало. План звучал лёгким, но вполне убедительным и даже более чем рабочим. Всё же, мало ли у них выйдет? Вдруг они правда обнаружат выход, проберутся через кусты акации, которыми было ограждено злосчастное здание и смогут наконец найти своё место в огромном городе Санкт-Петербурге? Неужели и для них, оборванцев из детдома, найдётся какое-то место? Даже не самое высокое, они не настаивали. Просто чтобы жить спокойно в хорошей семье. Волков давно мечтал о родителях, о младшей сестрёнке, которую можно защищать, о старшем крутом брате, на которого можно равняться, а ещё о доброй собаке. У Разумовского не было настолько больших мечт, лишь найти кого-то, кто примет его. С другой стороны, его принял Олег. – А мы..продолжим общаться, если всё получится? — для окончательного удостоверения спросил напоследок Серёжа, и Олег только уверенно кивнул. – Конечно. Я тебя не оставлю. Ну, раз так. Если Волков гарантирует безопасность, будущее и их дальнейшую дружбу, то можно и попробовать. Была не была. – Хорошо. Значит, договорились.

***

Всё произошло в тот момент так спонтанно. Вот они пару дней назад только задумали этот план, который почему-то казался гениальным, а теперь сбегали с ужина. Волков терпеливо подождал Разумовского, ведь отпрашивались в корпус они по очереди, дабы не вызывать лишних подозрений, и совсем скоро рыжая макушка попалась ему на глаза. Мальчики не взяли никаких вещей, так как ничего своего в детском доме у них, по факту, не было. Все вещи изначально достались им уже от кого-то, да и они уже совсем не были важны. Единственной и главной целью сейчас стало сбежать, не думая ни о прошлом, ни о будущем — только о настоящем. Волков давно привык так жить. Если честно, Серёжа сам не понимал, почему так доверял своему новоиспечённому другу, которого на тот момент знал не больше недели. Но почему-то Волков казался оазисом, каким-то приятным островком безопасности. Олег совсем не хотел навредить, как все остальные дети в детском доме, он хотел по-настоящему быть другом. Впервые у Разумовского такое. Что ему первые предлагают дружбу, защищают от тех идиотов, лезут на трубу к нему в комнату (что делать было совсем необязательно!), предлагают сбежать вместе. И Серёжа согласился, крепко сжимая его руку, пока они пробирались через влажную от недавнего ливня листву к высокому забору. Они спешили, чтобы никто точно не успел их заметить, и оба немного запыхались через время, ненадолго останавливаясь в тени. Разумовский тяжело дышал, смотря только на Волкова, глаза которого горели невиданной ранее решительностью. Просто решил, что надо довериться этому человеку. С чёрными, как смоль, волосами, густыми бровями, царапинами и красивой подвеской с клыком. Разумовскому она сразу понравилась. Подходила его другу и, скорее всего, много значила. Наверняка в своём выборе близкого человека Серёжа не ошибся. И когда через время Олег уже провёл его практически вплотную к перегородке, рядом начала ходить воспитательница, которая довольно быстро заметила пропажу собственных детей и вышла на их поиск, недовольно ворча себе что-то под нос. Эту женщину здесь все отлично знали, как Тамарку — незамысловатая кличка, но в себе она скрывала самый настоящий террор и ужас, такой, что кровь стыла. Разумовский растерялся, поняв, что она совсем рядом, однако вовремя очнулся и оттащил Олега за большое широкое дерево, которое укромно уместило их и скрыло под своей пышной желтеющей кроной. Кажется, оба они затаили дыхание и практически даже не дышали и ждали, пока злая разрушительная Тамарка покинет это место. Те сидели максимально тихо, прижимаясь друг к другу, как будто это сейчас было их единственное спасение. В восемь часов вечера осеннее солнце совсем не грело, и оголëнные из-за футболки руки невольно дрожали от ледяного ветра, чуть покрываясь мурашками. Но Волков согревал его своей крепкой рукой на плече, прижимая чуть ближе к своему боку. Однако дерево ненадолго смогло их уберечь: совсем скоро женщина пожилых лет, вся в морщинах и с сединой, обнаружила их и сразу сильно нахмурилась, принявшись громко отчитывать непослушных детей. Она отвела их обратно в давно знакомое серое здание и отправила вновь на утро на разбирательства к директору, по пути только и делая, что сильно ругая за попытку бегства. Потому что сбегать отсюда было нельзя. В плане, тут много чего было нельзя: плохо учиться, не слушаться взрослых, сидеть в комнате до отбоя, не ездить на редкие экскурсии и кучу других запретов — так много, что даже сам педагогический состав вряд ли знал все. Но именно побег больше всего пресекался, и каждый давал чётко понять: до спасения в виде новой семьи ты заперт здесь. Однако их обоих это совсем уже не волновало. Расстраивал исключительно тот факт, что сбежать у них по итогу не вышло, и с мокрой земли их подняли практически за шкирку, как каких-то котят. Смирно, уже не в первый раз, стойко высидев в давно знакомом кабинете, те только договорились повторить попытку когда-нибудь ещё раз, когда они смогут усовершенствовать план, как следует. Волков на уроках подсел после этого за одну парту с Разумовским, и они по-настоящему сплотились: те постоянно настолько увлечённо и шумно болтали, что совсем скоро многие учительницы их рассадили по разные углы. Впрочем, это не помешало обмениваться записками во время скучного урока, а Олег всё равно часто смеялся то с них, то с нарисованным его другом детальным рисунком огнедышащего дракона и подписью Мария Николаевна. Даже на расстоянии они умудрялись как-то общаться, от чего конкретно выносили мозги всем преподавателям. На переменах чуть ли не отлипали друг от друга, ходя друг за другом по пятам, — хотелось побольше поболтать с другом, да и так Серёжу точно не задирали, — а после отбоя Волче часто тайно залезал к нему, пытаясь напугать страшными историями. На самом деле, они правда пугали любого второклассника, но оба этого ни за что бы не признали.

***

Разумовскому стало немного проще, вспоминая те времена, когда их крепкая связь только образовывалась. Это дало ему немного сил: настроение стало чуть выше, пальцы отстранились от прядей, а сам парень встал со стула, чтобы выдохнуть, опуская плечи и собрать мусор. Выкидывая кучу ненужной макулатуры с попыткой написать письмо, он вновь услышал знакомый голос за спиной. – Именно тогда ты и бросил меня! Променял на своего Волче тошнотворного, доверился, а он в итоге кинул тебя! Не выполнил обещание и подох где-то в поле. Поэтому тебе никто не нужен. Только я. Но Сергея эти слова совсем не цепляли, лишь наоборот, он к ним привык. Или пытался себя в этом настойчиво убедить, несмотря на то, что в сердце от этого что-то колкой болью ущипнуло. Птица знал нужный рычаг давления и постоянно тянул на него, при каждом удобном случае напоминая о том, что Олега объявили пропавшим три года назад. А два с половиной года назад, согласно жестокому, хоть и справедливому закону, Волков официально был объявлен мёртвым. Его даже не похоронили нормально за неимением тела, просто отпели в сельской церквушке, и все разошлись по своим делам. Как цинично. Словно эта смерть для них ничего и не значила. А для Разумовского значила, ещё как. После этой пропажи он закрылся у себя в квартире, не выходя неделями и только заказывая доставку. Целыми днями без сил сидел на полу, слушал этот дурацкий голос в голове и пытался найти в себе мотивацию двигаться дальше. Но её не было. Потому что мотивацией стал Олег. Сейчас о таких временах вспоминаешь с содроганием, и перед глазами всё плывёт, только силуэты: разбитые осколки стекла, бесконечная душнота, огромный груз на сердце, вся упаковка таблеток за раз. Один раз Серёжа в этом состоянии посмотрел на себя и увидел только бледный, близкий к разлаганию труп с синяками под глазами и пустыми зрачками. Тогда он понял, что нужно взять себя в руки и продолжить жить. Хотя бы попытаться. Вроде бы даже получилось: нашёл в себе силы на программирование, какую-никакую известность, фотографии, интервью и прочая дребедень. Но воспоминания о Волкове, мутные, далёкие — это всё равно самое дорогое, что у него осталось, несмотря на деньги и славу. Сергей выкинул бумажки в набитую до краёв мусорку и сел обратно на стул, отмахиваясь от птицы. Лампа продолжала гореть, немного мигая, ноутбук всё ещё терпеливо ждал прикосновений к клавишам, а Птица всё пыталась выбесить, вытянуть на разговор, который всегда плохо заканчивался. Неважно. Сейчас не до них. – Ты никогда его не заменишь, сколько бы не пытался. И проще снова окунуться в эти воспоминания, ведь только так можно хотя бы сделать вид, что всё хорошо. Почувствовать себя в порядке.