Юношество
23 июля 2024 г., 15:30
«Иногда я хочу раствориться, как тень
Мне не надо с тобою ни песен, ни танцев
Иногда я совсем не хочу целоваться
Целый день, целый день, целый день»
Детство прошло быстро, даже слишком. Не то, чтобы у Разумовского оно выдалось сладким и беззаботным, но в те моменты всё казалось таким лёгким и простым. Иногда Птица тревожил его, совсем не жалея маленького ребёнка, но это выходило редко, так как рядом с единственным другом он куда-то пропадал.
А от Волкова он конкретно не отлипал. Сидел с ним на всех уроках, гулял, они даже вместе сплели глупые разноцветные фенечки, сплетённые за один вечер старательно и долго. Сергей посмотрел на своё запястье, где этот браслет всё ещё продолжал мирно находиться и поднял уголки губ: помотанный временем и выцветший, зато в пору, так как в тот раз они сплели слишком большие.
И вот им уже по шестнадцать лет. Это всё пролетело так быстро и незаметно: теперь они стали подростками, раскрепощенными, бунтующими, по-настоящему живыми, и никакие наказания не могли потушить подобный огонь. Волков каким-то образом всё же вымахал выше Разумовского, что его подбешивало, так как изначально всё складывалось по-другому, но в целом их дружба стала только прочнее. В душе парни в любом случае не изменились.
Разумовский всегда оставался благодарен Олегу и в любое время дня и ночи был готов выслушать, поддержать, помочь с чем-то. И вот, когда уже прошло восемь лет, во время которых Серёжа и так постоянно давал списывать домашнее задание на переменке и решал контрольную работу за двоих, Волков решил подтянуть свои знания.
Потому что близился конец девятого класса, а значит, там и экзамены. Сергей практически сразу решил, что ему нужно: профильная математика, информатика и русский, чтобы потом поступить в хороший университет на программиста. Несмотря на то, что Олег выбрал совершенно полярные предметы, — была бы его воля, выбрал бы ОБЖ с физкультурой и не парился, всё равно в армию собирался, — математика в любом случае оставалась неизменной для всех учеников.
И с этим возникла небольшая проблема. Как описывал Олег, она угрожала ему, грозно стоя за ближайшим углом поздней ночью, с упором натачивая своё острое лезвие, а Волков как будто оказался в незнакомом районе без всякого оружия. Проще говоря, знал он откровенно немного, хотя и пытался. Конечно, не самый тупой, но и до ста баллов ему ещё было как до Луны и обратно — так тот сам изъяснялся, умоляя друга помочь.
В любом случае Олег бы не успел хорошо подготовиться, так как попросил о помощи всего за несколько месяцев до медленно приближающихся, ужасающих дат, поэтому якобы надеялся пройти порог, а дальше как получится. И Серёжа решил, что да, это его долг — помочь товарищу так, как он всегда помогал ему. Поддержка, взаимовыручка, вся фигня.
Вот только он не совсем учёл, что преподавать теперь пришлось в первый раз в жизни, и раньше он никого ничему не учил. А Волков не учёл, что математика — это максимально занудная и самая неинтересная вещь из всех, которыми можно было заняться вместо неё. Поэтому обоим парням оставалось лишь устало, битый час разбираться в сложных теоремах геометрии, сидя за письменным столом в тесной комнате Разумовского.
За окном стояла холодная, промозглая до костей суровая зима северной столицы, которая совсем не радовала температурой. Поэтому темнеть начало совсем рано, в часов пять вечера, а Волков только недавно сразу поспешил после уроков, чтобы зайти к своему давнему другу, пока его надоедливые соседи, всегда наседающие и жужжащие, как мухи, ещё не вернулись, пропадая где-то за гаражами.
В принципе, Олег тоже мог так спокойно поступить, однако тогда бы его загрызла совесть. Да, зубрить формулы не так весело, как распивать пиво и творить сущий бред, сваливая всё на золотую молодость, но сейчас нужно было подумать о своём будущем. Хоть раз.
И о чëртовой математике. Хотя её в голове уж точно не было, даже среди всего вороха мыслей. Потому что там крепко засел Разумовский уже много лет назад, и это мешало жить.
– Вот, эта задача вроде несложная, мы её уже решали в классе.
Произнёс задумчиво Серёжа, листая решебник по базовой математике и подыскивая те номера, которые им бы в первое занятие после небольшой теории стали бы под силу. Он сам легко их понимал и вызубрил чуть ли не наизусть, надеясь, что сможет правильно подготовить.
Они сидели вдвоём, умещаясь вместе на небольшом столе, где обычно Сергей делал домашнее задание или читал книги: любовь к литературе и в целом к искусству как к феномену у него никуда не делась. Было достаточно тесно в небольшом помещении, но всё равно так уютно и тепло — ни за что не сравниться с одиноким блужданием от школы до детского дома ещё двадцать минут назад.
Там, по ту сторону окна шла метель, которая сейчас уже стихала, как назло. Волкову было так холодно и сыро, но как только он зашёл за порог, то его окутало приятное тепло. Почти сразу Разумовский встретил его и провёл в давно знакомую двадцать третью комнату, где гость пробыл в сотню раз больше, чем у себя.
Честно признаться, Волков знал всё. Может, он не прямо разбирался в точных науках, но точно многое знал и больно уж преувеличивал, когда умолял взять его на репетиторство взамен на сосиску в тесте из столовой. Просто хотел увидеть Серёжу лишний раз, задержаться взглядом на его лице и кашлянуть, отводя глаза, когда у них невзначай произойдёт зрительный контакт.
Все эти уравнения казались простыми, и Олег моментально забывал их, хотя ему только что детально объяснили всё по пунктам. Он справится в любом случае: какой бы балл не вышел в итоге, в университет парень не собирался. Это дело нужно оставить для тех, кто действительно горит. Поэтому можно насладиться самым лучшим видом.
Разумовский внимательно бегал голубыми глазами по страницам, с лёгким шорохом перелистывал их. Его рыжие волосы петушками чуть выбивались из-под низкого хвоста, а несколько прядей произвольно падали на сосредоточенное лицо. Оно было покрыто несколькими родинками, еле заметными веснушками, словно бесчисленным мириадом звёзд.
К Разумовскому и за них в своё время приставали, поэтому они ему не нравились также, как и длинные волосы, которые он в один момент хотел отрезать — лучший друг смог переубедить, и этим лестным словам он верил по сей день, уже не думая о себе так плохо, как раньше. Он пытался скрыть веснушки тональным кремом, пробовал прятать их, но Волков не видел никакой проблемы, ведь так они делали его лишь прекраснее.
Он рассматривал Серёжу долго и пристально, с восьми лет делал это при любом удобном случае и мог часами: на скучных уроках, на переменках, на коротких ночных вылазках на улицу летом. Но так и не смог найти ни единого недостатка, о которых Разумовский так упорно твердил. Когда глаза так блестели, а веснушки летом становились более видными, Волков лишний раз убеждался: Серёжа — целая вселенная.
Которая необъятна и огромна. Которая хранит в себе миллиарды ярких звёзд, что на небесном полотне казались лишь точками вдалеке — такими же недосягаемыми, как и сам Разумовский. В которой взрываются сверхновые, уничтожаются старые планеты и образовываются новые, но она остаётся стойкой и непреклонной. Которую дано понять не всем. Которая бесконечна.
Сергей взглянул на своего друга, когда тишина ненадолго повисла в воздухе. Он только что закончил читать длинное условие для найденной трудной задачки, а её, Волков, похоже, полностью прослушал. Олег был человеком умным и сообразительным, но часто совсем не внимательным, поэтому учителям было откровенно впадлу с ним возиться. Впрочем, поэтому они и здесь.
Но Серёжа не воспринял это, как лишний груз ответственности на свою и так больную от постоянной позы креветки спину. Наоборот, тот только с нетерпением, несколько дней выжидал этого момента, когда они вдвоём наконец смогут уединиться и остаться вместе. Редко же у них это выходило в детском доме, обидно до жути.
Когда Разумовский влюбился? Сложный вопрос. Волков точно знал, что практически с первого взгляда ему начал симпатизировать этот умник, который много из себя возомнил, гордо и высоко поднимая нос. А Серёжа не знал ответа. Сам его задавал себе и сам не знал: наверное, где-то ближе к концу их одной из душевных посиделок после побега через окно. Нет, наверное, тогда он осознал всё, а влюбился давно. Когда ещё не знал, что это такое.
Ведь в восемь лет мало кто знает, что такое любовь: для маленького ребёнка ростом в метр с кепкой это поцелуи в щëку, делëжка одной конфеты на двоих и какие-нибудь подобные детские глупости. Он и в пятнадцать лет не знал, да и сейчас, вспоминая всё это, тоже. Такое нельзя понять, можно только прочувствовать. И Серёжа, кажется, прочувствовал по полной.
А ещё винил себя отчасти за эти чувства, хоть об стенку бейся. Он ведь не должен был влюбиться в своего лучшего друга, особенно, когда это парень. К нему только недавно перестали лезть те противные пацаны, а если они узнают про его ориентацию? Девушки ведь никогда не интересовали Разумовского, а заставлять себя он совсем не хотел. Да его просто прибьют.
Поэтому он молчал и держал всё в себе, как бы сильно ни хотелось зайти дальше. Сергей поднял на Олега глаза и хмыкнул, чуть хмурясь.
– Волч, ты меня слушаешь вообще? Опять выпал куда-то.
Волков от этого замечания сразу вздрогнул и даже немного выпрямился, выдыхая и кивая. И правда, он снова отвлёкся. Отвлёкся на одну из недосягаемых мечт. Их было много: крутой переливающийся мотоцикл, верная собака-охранник, — всё же, животные всегда походят на своих хозяев, — вольная жизнь и Разумовский.
Он мог бы сейчас приблизиться, максимально сокращая расстояние на шатком стуле, горячо прошептать что-то в сухие губы и поцеловать этого горе-репетитора, не думая о последствиях. Но пока Олег мог только вечно смотреть, невзначай прикасаться и всегда быть поблизости, оставаясь надёжным плечом и хорошим товарищем.
– А, да, да, извини, Разум. Задумался. Повторишь?
Попросил вновь с обаятельной улыбкой он, и Разумовский, ответив такой же, всё же кивнул, повторяя условие задачи.
Сейчас, наверное, самое время признать: Волков — самый настоящий трус. Даже не вяжется, словно два антонима. Ну правда глупость, сравнивать целого Олега с целой трусостью. Он не трус во многих вещах. Парень всегда мог дать отпор, сильно ударить, выиграть в баскетболе без особых усилий, защитить слабого. Но в любви смелость вся испарялась.
Пусть даже об этом узнают все. Пусть хоть весь детский дом будет вслед ему громко кричать, что он трус. Пусть во время игры сидящие на трибунах будут громко скандировать кричалку, но не «девятый победит» с тремя громкими хлопками следом, а «Волков ссыкло» с такими же хлопками. Пусть это узнают все, но не Серёжа.
Нет, так нельзя. Так можно прожить и всю жизнь, в страхах и бесконечных загонах, но люди ценят решительные действия и смелые поступки. Волков тогда поставил перед собой чёткую цель — либо он признаëтся перед выпускным, либо Волков — нерешительный слабак. Всё равно лучше попытаться и потерпеть великое в жизни поражение, чем так и не отважиться, жалея всю жизнь.
Олег хотел пригласить Серёжу потанцевать скромно в тёмном углу на выпускном, он бы всё отдал за такую уникальную возможность. Челюсть поневоле сильно сжималась, когда он представлял возлюбленного во время медляка с другой девушкой, словно его мозг ему же строил ужасные козни. Нет, так нельзя. Даже лучше. Он признается через неделю. Вечером. В собственной комнате, когда они собирались просто поболтать.
Осталось лишь собрать волю в кулак и набраться побольше кислорода. Что ж, значит, так и произойдёт.
***
Так не произошло. Всё с самого начала, вроде бы, шло по задуманному плану. После ещё парочки уроков вместе, а, если точнее выразиться, кое-как продвигающихся попыток с хромой ногой и на костылях, парни решили пока их отложить. Учёба в любом случае никуда бы не убежала, а они же всё ещё оставались друзьями, а не педагогом и неугомонным учеником. Поэтому нужно было иногда видеться вне школьных переменок в столовой и бесконечных мучений наедине с толстым учебником, хотя бы просто чтобы не сойти с ума. Чаще всего Волков заходил к Разумовскому, — неизвестно, почему, наверное, с того вторжения через окно и пошла эта негласная традиция, — однако в этот раз там плотно поселились его два соседа. Хотя у Олега тоже они были, но они считались даже некой компанией. Потому что эти двое иногда примыкали к ним, и уже вчетвером те проворачивали самые разные вещи: а если точнее, Волков с ними постоянно творил херь, которую бы в одиночку точно не осилил, а Серёжа скорее стоял в стороне, оставаясь в какой-никаком адекватном состоянии и нейтральности. Впрочем, кажется, всех всё более чем устраивало, да и Разумовского те двое быстро приняли, хотя бы потому что противным рыжего точно нельзя было назвать, в отличие от многих детей здесь. Когда они ушли на десять минут, чтобы попытаться всеми правдами и неправдами вымолить на один вечер приставку у хорошего знакомого с другого этажа, дверь громко хлопнула. Разумовский и Волков остались наедине, и этот момент Олег специально выжидал, сидя на иголках всю неделю. Чтобы в пустой комнате они были одни. Однако он совсем растерялся, не понимая, с чего лучше начинать. Вроде бы всё просто: никто их не потревожит, Серёжа сидит рядом на одной из трёх кроватей, которая принадлежала Волкову, даже окна зашторены и свет от громоздкой люстры приглушён — горела всего одна лампочка из пяти. Нужно просто сделать шаг, просто попросить выслушать и просто признаться. Только это оказалось нихера не просто. Волкова, такого смелого и крутого, пугала неизвестность. Если он потянется к Сергею, какова вероятность, что сопротивляться не станут? Или того, что его грубо оттолкнут и отошьют? Разумовский мог вытворить и такое. Для такого сил не хватало — окунуться в эту неизвестность с головой и сделать её ясной. С другой стороны, столь хорошего шанса до выпускного могло и вовсе больше не подвернуться. Как глупо будет ведь: влюблён с первого дня, а сказать не смог даже спустя столько лет. И Волков уже сто раз передумал, поменял мнение, похоже, почти и готов был, но весь его огромный поднимающийся вихрь мыслей остановила одна фраза. – Волче, я должен кое в чëм тебе признаться. Только не смейся. Вот где всё пошло не так. Голова Волкова в момент опустела, и в ней не осталось абсолютно ничего, лишь среди пустыря один вопрос — в чëм. Это могло быть буквально что угодно, ведь от такого человека, как Серёжа, нельзя ничего предвидеть. Он такой же неожиданный и резкий, как и его лучший друг, только более спокойная и мирная версия хаотичного товарища. Разумовский, немного чем-то взволнованный и нервный, повернулся к нему. Это было видно по мелким признакам, которые Волков давно заучил получше всяких глупых формул: зубы чуть кусали нижнюю губу, голубые глаза смотрели вниз, а бледные руки чуть потянули за край белой футболки. Когда он надевал белую, Олег всегда надевал чёрную, чтобы они сочетались, а иногда и наоборот. Волков только кивнул, выдыхая. Кажется, он изрядно запереживал, потому что ему тоже было в чëм признаться сегодняшним холодным вечером. – Я внимательно слушаю. Парням всегда было тяжело в такие моменты установить зрительный контакт, и обычно они оба бегали глазами по всей остальной комнате. Только когда их взгляды через какое-то время случайно пересеклись, зрачки Серёжи остановились, и он всë-таки перешёл себя, пробормотав неуверенно то, что Олег так желал произнести первее. – На самом деле, ты мне..давно нравишься. И если ты не против, мы могли бы попробовать встречаться. Наверное. Да, попробовать. Наспех подобранное слово, но ужасно верное. Ведь они никогда ещё не пробовали быть в отношениях, вести себя, как парочка и повторять всё то же, что делали влюблённые в глупых мелодрамах, которые их обоих быстро утомляли. Серёжа и Олег не понимали, почему практически все девочки с их класса так фанатели по этим тупым розовым соплям, ведь детектив или эпичный боевик всяко интереснее. А теперь как будто точь-в-точь повторяли их поведение, хотя это получилось случайно. Фильмы всё ещё оставались ужасно дурацкими и глупыми, пару раз Волков даже на таких заснул, но ощущать подобное — это совсем другое, чем видеть или слышать. Да, действительно, они лишь попробуют выразить свою любовь, такую искреннюю, чистую и первую. В комнате повисла такая тишина, что стал слышен ранее незаметный сквозняк через приоткрытое окно, которое попросту сломалось, далёкие сверчки по ту сторону, ровное и чёткое тиканье часов, словно удары сердца. Но точно не Разумовского — от такой гробовщины оно точно пропустило парочку, а ещё чуть-чуть, и, наверное, его бы прямо тут хватил микроинсульт. Но, слава всем богам, до этого не дошло. Волкову понадобилось несколько секунд, которые уже за время ожидания превратились в вечность, чтобы без слов наклониться к Серёже и втянуть его в поцелуй, прикрывая веки. Первый, а потому и нежный, аккуратный, как будто бы уточняющий в последний раз, можно ли позволить себе подобное. И Разумовский разрешает. Сергей почти сразу обвил холодными руками шею Олега и закрыл глаза, полностью расслабляясь и позволяя себе отдаться моменту. В тот момент это был их первый поцелуй, неуклюжий, глупый и забавный, но невероятно тёплый и родной. Пропитанный всей тайной любовью, которую теперь не нужно было позорно прятать, скрывать и подавлять. Через секунд двадцать послышался короткий скрип кровати: Волков повалил Разумовского на старый матрас, нависая сверху, но всё ещё совсем не желая отстраняться от покусанных губ. Им было одновременно слишком много и слишком мало, однако всё же хотелось большего, и поцелуй разорвался только через пару минут — такой не забудется им никогда. Серёжа в этот момент лежал под ним, запыхавшийся и покрасневший, чуть съëживающийся от горячего дыхания прямо в шею. Олег, наверное, отдал бы всё, что имел, даже если имел совсем немного, просто чтобы глазеть на подобный вид вечно. Хоть и чувства очевидно взаимны, он должен был произнести в ответ ещё одну фразу, чтобы полноправно считаться той самой глупой парочкой. И Олег произнёс, опаляя бледную кожу. – Я тоже люблю тебя, Разум, безумно. Ты сводишь меня с ума, и я больше не могу этого скрывать. Серёжа сразу только сильнее смутился, заливаясь густым румянцем и стиснул зубы, чтобы не выдать лишний стон после мокрого поцелуя в кадык. Он чуть пожмурился, не зная, как и реагировать: так приятно и одновременно так запретно. Вообще, парни изначально должны были просто немного подождать своих друзей, пока они отходили выпросить приставку, а теперь вжимали друг друга в скрипящую кровать, перед этим признавшись в любви. Разумовский знал, что долго это не продлится, даже если правда этого хотел. Поэтому он мог лишь нахмуриться и судорожно выдохнуть, шепча на ухо недовольным тоном. – Мы не можем. Проконстатировал простой факт Серёжа, чтобы вывести Волкова из небольшого помутнения рассудка. Однако тот, несмотря на все возможные последствия, похоже, всё равно совсем не собирался останавливаться, продолжая упорно обсыпать шею поцелуями, иногда специально кусая зубами. Волков откровенно дразнился. И в этой ситуации им обоим это точно не шло на пользу. – Я знаю. Но мне так не хватает тебя... Прошептал в ответ Олег, желая сделать всё возможное перед тем, как их друзья вернутся, даже если этого уже совсем не хотелось. Сейчас всё, о чëм парни могли вообще думать — это не посиделки вместе и не грамотно спрятанный в рюкзаке алкоголь, а свет фонаря через окно, падающий на веснушчатое лицо, скрипящая кровать и поцелуи, мечтая зайти дальше. Волков хотел, чтобы этот заносчивый идиот всегда был рядом, и никто не смел их тревожить. Чтобы Разум, такой единственный стабильный, знакомый и вообще не от мира сего, лишь навеки остался здесь. Разумовский всегда доверял Волче, его внимательному взгляду, крепким рукам, каждому шраму. Просто знал, что если Олег тут — значит, всё хорошо. И парни желали раствориться друг в друге, особенно сейчас. Но они не успели. По ту сторону послышались отчётливые шаги, шум и разговоры тех самых голосов. Осознание пробило их, как молния — значит, уже вернулись. Серёжа среагировал почти мгновенно: приподнялся на локтях, сел на кровать и, взяв за плечи Волкова, крайне нехотя отстранил его от себя, восстанавливая дыхание и пытаясь спрятать румянец. Олег всё сразу понял и кивнул, как ни в чëм не бывало улыбаясь пришедшим обратно в общую комнату товарищам. До конца те проводили время вчетвером, как и хотели, только проблема заключалась в том, чтобы вести себя, как раньше. Потому что их отношения за эти пять минут сильно изменились. Теперь Волков и Разумовский стали встречаться, и им нужно было это усиленно скрывать, если хотелось гармонии, спокойствия и умиротворения, а не постоянно зорко наблюдающих глаз. Сергей, вспоминая всё это, усмехался про себя, вспоминая, как в тесном, лишённом любых личных границ детском доме они шарахались по углам, по очереди отпрашивались в уборную во время уроков и в любой момент искали повод уединиться. Посмотреть в глаза, поговорить, рассказать пару новых слухов про сварливых учителей, поцеловать. Даже сейчас Разумовский отчётливо помнил это чувство, и оно никуда не уходило, словно оседая на губах надолго. Возможно, потому что ни до, ни после Серёжа ни с кем не целовался. Просто никого другого так не любил. Все эти года хоть и совсем не являлись идеальными, но благодаря Волкову его жизнь стала намного лучше. Без него, наверное, рыжик ни за что бы не стал тем, кем являлся сейчас: известным программистом с кучей бабок, которые всё равно сейчас казались бесполезными красивыми бумажками. «Сергей Разумовский — имя, которое знают все. Недавно молодой и амбициозный программист создал инновационную социальную сеть "Вместе", которая вмиг стала самой популярной российской соцсетью за всё время. Недавно он дал интервью...» Да, да, известность, которая ему не нужна, миллионы, которые он в основном тратил на пожертвования и благотворительность, — всё равно кому-то нужнее, — интервью, на которых он с гордым видом лгал. Раньше он не умел лгать, в свои те же шестнадцать, например, в принципах не было. Потом разбогател, научился и стал тем, кого отчасти презирал — зазнавшимся богачом с огромным самомнением. Такую он себе построил личность для публики, как минимум. У Разумовского не осталось ни одного друга и ни одного близкого человека ещё давно, поэтому никто не знал его настоящей натуры. Может, и не стоило. Только Олег знал и хранил это знание, как зеницу ока, понимая, насколько это ценная информация — знать настоящего Серёжу. Серёжу, который хоть и гордый и хитрый, гениальный и вообще самый крутой, однако который всё ещё мог злиться, завидовать, бояться, разочаровываться, радоваться и грустить, любить и ненавидеть, как и любой другой человек. Волкова сейчас он тоже любил и ненавидел. Никак не мог выкинуть этого человека из головы, хоть и затаил на него сильнейшую обиду. Она хранилась глубоко в сердце, вылазывая наружу в самые неподходящие моменты и пожирая полностью — например, во время очередной бессоницы, или когда Птица постоянно об этом напоминал. Разумовский всегда помнил самое хорошее, а Птица — только самое плохое. Но, наверное, это честно. Это единственный аргумент, против которого в очередном неравном споре Серёжа не мог ничего возразить, только молчал, шёл на кухню и пил последние таблетки из небольшой упаковки. Птица знал это единственное слабое место, поэтому постоянно, намеренно давил на него, одним упоминанием того события перекрывая дыхание, словно Разумовского моментально начинали сильно душить. В восемнадцать лет. Когда Волков предал его. Уехал и не сдержал обещание, оставляя позади навсегда. Сергей невольно снова вспоминал, и на сердце становилось неприятно, стало щипать. Уже как четыре года назад. А больно, как в первый раз.***
«Иногда я вообще не боюсь умирать Знаю точно, что долгой не будет разлука Как обычно узнаешь до первого звука И румянцем зальешься опять» Разумовский удивительно дожил до желанного совершеннолетия. Этот возраст невероятно много для него значил, гораздо больше, чем для любого другого его сверстника: при достижении восемнадцати он не только мог пить и курить, всё равно этого не хотелось, а ещё и освободился из оков детского дома, становясь свободным, а потому и по-настоящему счастливым человеком. Он получил всё, что хотел с самого детства: скромную квартиру-студию на окраине города, что являлось только временным жильём, пока Разумовский не найдёт что-нибудь получше, независимость от школы и больше ни единой встречи ни с одним из тех придурков, которые настолько изощрённо всегда его унижали долгое время. И, конечно, жизнь с Волковым. Конечно же, жизнь с Волковым. Наверное, о ней он мечтал больше всего за последние два года их отношений. Разумовский осознавал, что постепенно всё начинало крутиться вокруг этого смелого, доброго и заботливого парня, однако понимал, что не мог этому противостоять. Да и против, на самом-то деле, не был. Единственное, чего он желал, это закончить свой университет, куда поступил по баллам, достичь успехов в области айти, помочь всем-всем, кто в этом нуждался своими изобретениями и спокойно жить с Олегом. Возможно, даже в той студии. Плевать. Лишь бы где-то, а самое главное — вместе. Серёжа конкретно не мог без этого. Он не представлял в принципе свою жизнь без скромных букетов цветов, которые наверняка рвали с какой-то соседской клумбы, без посиделок друг у друга в комнатах после отбоя, без сворованных из столовой любимых пирожков. Просто привык, и, раз детский дом остался позади, лишь мечтал просыпаться и засыпать с родным хриплым голосом. Однако в ближайшие два года этому точно не суждено было сбыться: пока Сергей в сентябре уже пошёл в университет, в этом же месяце Олег уезжал на службу. Разумовский не мог сконцентрироваться на учёбе, подумать о студенческой жизни и окунуться в неё, потому что знал, что с каждым подъëмом дней оставалось всё меньше и меньше. Он старался проводить свободное время с Волковым, пытаясь не думать о скорой разлуке. О долгой и мучительной. Ещё никогда их так надолго не разрывали обстоятельства, поэтому Серёжа не мог попросту смириться, как это успел сделать Волков. От него словно что-то отрывали, какую-то часть души, неосязаемую, но такую важную. – Да ладно, Разум, не отчаивайся так! Всё равно я в Питере никак не реализуюсь, только под ногами мешаться буду. Пытался утешить его Олег, который сам внутри совсем не желал этого расставания, но другого выбора уже не было. Он всегда был сильным, прорвётся и через жар, и пекло, вернётся только лучше прежнего. Только ради Сергея, чтобы в конце концов выжить, встретить свою любовь снова и крепко обнять, заверяя, что всё теперь будет в порядке. Они стояли на одном из путей большого, густонаселённого вокзала. Парни находились на платформе, перед поездами в другие города, и один из них, нужный принимал своих первых пассажиров. Как обещали Волкову, тот должен был не выполнять сложные задания, просто отдать свой долг родине, даже если это обещание потом быстро нарушили. Мимо них проходили спешащие в собственный путь незнакомые люди с размытыми лицами, самые разные. Добрые бабушки, идущие с небольшим багажом к внукам. Дети, в нетерпении ожидающие скорой поездки в лагерь куда-то за город, в далёкий лес. Люди, навеки оставляющие свои родные края и переезжая в другой, совершенно незнакомый город. Но Олег ведь не такой? Он действительно вернётся? Ни на одного прохожего они не смотрели. Волков смотрел на Разумовского, который так быстро вырос из маленького беззащитного ребёнка в слишком уж большом по размеру свитере в студента престижного института програмирования, с прилагающимися очками из-за постоянного сидения за компьютером, помятой рубашкой и огромными мешками под глазами. Серёжа смотрел на Олега, и что-то внутри в него сжималось с каждой секундой. Всё равно как-то не верилось, что яркий задира из его класса теперь стоял напротив в военной форме. Как быстро всё-таки всё меняется. Хотя внутри они те же, давно влюблённые друг в друга дети, которые словно не хотели, чтобы их пересаживали и насильно разлучали. Что ж, в итоге у учителей всё же вышло. – Никогда не мешался бы, Волче. Не неси чушь. Пробормотал в ответ Разумовский, опуская голубые глаза по привычке: он всегда так делал, когда говорил что-то неуверенно. Волков только усмехнулся, и оставалось неизвестным, как в подобной ситуации у него сохранялось хорошее настроение. А после его улыбка смягчилась, стала нежнее и спокойнее. – Так просто будет лучше. Я клянусь, что буду писать по возможности. И клянусь, что вернусь через два года в это же место, и мы будем вместе. Ты наверняка уже добьёшься популярности, а я..просто останусь рядом. Останусь твоим Волче. Веришь мне? Чересчур уж разбрасывался словами тот, но им обоим искренне хотелось в это верить. Хотелось до последнего надеяться, что по истечении двух лет Волков правда вернётся, и их отношения правда наладятся. Просто небольшая иллюзия, которой они себя подпитывали, не осознавая никакой проблемы. Серёжа вновь поднял взгляд, осматривая его лицо и слабо улыбнулся уголками губ в ответ. Наверное, что-то было в этом взгляде карих глаз. Что-то настолько чуткое, внимательное, любвеобильное и нежное, что загипнотизировало почти сразу. Заставило поверить в сказку. Наверное, это всё же истина, что при взгляде на любимого человека зрачки расширяются. Этот странный рефлекс у них обоих всегда работал безотказно, зимой и летом, днём и ночью. Не наврали. Даже при самых сильных ссорах, Разумовский это чувствовал. И Волков тоже, в любое время. У человека нет рефлексов, как у животных. Но Волков не человек, он верный и преданный пёс. Который никогда не забывает хозяина и ищет его. Который в любое время готов прийти на помощь и защитить от чужих острых клыков. Который порвёт каждого за Серёжу. Своего Серёжу. – Верю. Возвращайся быстрее, я буду ждать. Точно не обманываешь? Спросил ещё раз для утверждения Сергей, и Олег окончательно его заверил шёпотом, чтобы слышал исключительно возлюбленный. – Я тебе никогда не лгал. А после крепко обнял Разумовского, прижимая его к себе за плечи тёплыми большими руками. Серёжа не мог им не поддаться, даже если хотел оставаться безразличным, поэтому уткнулся носом в его плечо и выдохнул устало, не обращая внимание на чуть сползавшие с кончика носа очки. Он расслабился в этих объятиях, и душевной боли стало немного меньше — прикосновения Волче исправно успокаивали, а иногда и только они. Олег провёл рукой по рыжим прядям, длинным и отросшим. Он любил играть с ними, когда его парень засыпал рядом раньше времени, любил перебирать во время долгих бессонных ночей, когда Птица приходил к Сергею, иногда что-то плëл из них, будь то косички или хвосты. Они полностью растворились в этих объятиях и не хотели отстраняться, так как знали, что это их последнее прикосновение на долгое время. Когда на станции через шумные громкоговорители объявили, что необходимый поезд заканчивает посадку, Волкову пришлось отойти, сделать шаг назад, тот самый, который навеки запомнился Разумовскому. Без его пальцев сразу стало зябко и холодно, и он приобнял себя, безуспешно пытаясь согреться. Бесполезно. Это совсем не то. – Увидимся, Разум. И помни, что я люблю тебя. – Да, и я..тебя. Еле слышно проговорил Сергей ему вслед, однако от чего-то он был всё равно уверен, что Олег чудесно его услышал. Им обоим слишком тяжело давались слова о любви, поэтому в долгих отношениях те скорее проявляли это на деле заботливыми поступками: лечили во время болезни, помогали в сложной ситуации, выслушивали во время трудностей. Точнее, Волков выслушивал. Разумовскому мозг в основном выносил Птица, как и сейчас, — никуда этот чëрт так и не делся, сколько ни проходи курсов лечения, – да и учёба нехило давила на мозг, поэтому при любой возможности он всегда высказывался единственному близкому человеку. А Олег делал это намного реже, уверял, что у него всё под контролем. Серёжа только грустно улыбался: ничего не было под контролем, просто Олег с самого начала привык справляться со всем в одиночку. Какая бы проблема не подбила его на сложном, долгом и тернистом жизненном пути, Олег решал её сам и шёл дальше. Он знал, что мог в любой момент обратиться за помощью, однако не мог по-другому, так как попросту не умел. Изредка Разумовский успокаивал его, и это было редкой вещью, поэтому Серёжа ценил каждый момент проявленного доверия. Оно чувствовалось таким сладким и приятным. Волков в принципе был слишком уж самостоятельным. Иногда это бесило, иногда помогало, и этого точно не отнимешь. Олег был полноценной личностью, который, в отличие от некоторых, не хотел отношениями в себе что-то заполнить: лишь любил Серёжу и хотел быть с ним рядом, а с остальным разберётся. В этом был весь Волче. Несмотря на окончание посадки поезда, Разумовский продолжал стоять ближе к краю платформы, наблюдая, как Олег клал вещи на верхнюю полку, садился на своё место у окна, болтал с каким-то знакомым. Только через время карие глаза вновь взглянули на окно, а их взгляды пересеклись. Пока толпа махала руками остальным сидящим в вагоне, а поезд медленно, но верно начинал своё неспешное движение, они только смотрели друг на друга с любовью, с какой раньше не смотрели. Потому что осознаешь серьёзность и силу своих настоящих чувств только тогда, когда теряешь надолго то, что любил. Вроде бы и признания в любви не были нужны, и томные переглядки, и слащавые обещания вернуться и жить вдвоëм в белом доме с голубыми ставнями. Вот только от этого всего как-то легче, даже срок становится как будто меньше. Сергей ещё не знал, что изначальные сроки в два года превратятся в долгую вечность. Волков солгал, жестоко и бездушно, даже если не хотел этого, в первый раз в жизни нарушил обещание. В сердце Разумовского затаилась злость на самого себя за то, что не уберёг, даже если изначально не мог и обида на Волче за то, что так резко и безмолвно бросил совершенно одного в огромном городе, который вмиг стал чужим, хоть он и вырос здесь. Он учился на втором курсе, когда узнал о пропаже без вести и был абсолютно опустошён. Даже не первым: когда он писал одно из сотен писем, которые либо не доходили, либо оставались отвергнутыми самим получателем, к нему пришёл друг, явно не понимающий смысл. «— Ну что значит «какой смысл»? Волков в армии, я пишу ему письма. Мы так условились. Только он почему-то не отвечает, наверное, сильно занят. – Разум, ты не в курсе, что ли? Несколько дней назад он отправился в Сирию и пропал. Наверное, умер, но тело даже не нашли, сто процентов мина взорвала, ни одного кусочка не осталось. Все знают. А ты чего не знал?» В тот момент он перестал писать письмо и завис. Чёрная шариковая ручка сильно сжалась тонкими пальцами, руки мелко задрожали, а в глазах всё поплыло. После этого он больше ничего не слышал, теряясь, а совсем скоро и вовсе вывел гостя, следующие пару месяцев ведя жизнь полного затворника. Сергей ни с кем не хотел общаться, никого не желал видеть. Он закрыл наглухо дверь, зашторил окна тёмными занавесками и погрузил квартиру в полный мрак: такой же, какой и творился тогда в его сердце. В тот период он много пил, курил, мало ел, сидел дома без сил и пытался существовать. Даже завёл себе небольшого домашнего питомца, довольно экзотического — белую грациозную ворону по кличке Марго, потому что ему всё ещё нужно было за кем-то ухаживать, даже если не за Олегом и не за самим собой. Нет, и с этим не справился. Совсем запустил себя, забыл, и она сбежала. Хорошо, что не умерла. Разумовский не пережил бы ещё одной смерти. Так себя можно хотя бы успокаивать, что она всё ещё жива. Летает где-то там, высоко в небе, общается с такими же воронами, живёт свою лучшую воронью жизнь. Серёжа тоже хотел бы летать и ни о чём не думать, быть свободным. Что вообще значит быть свободным? У него была своя квартира, карьера, бизнес. Но всё равно как будто в клетке. Железной и прочной. Действительно, чего это он не знал. Так ему никто и не говорил. Знали все общие друзья, хорошие приятели, даже знакомые, которых Олег только пару раз за всю жизнь видел. И только самый близкий человек, его парень, который с огромным упорством пытался добиться от него хоть весточки, узнал самым последним. Какая чушь. В это не верилось тогда, и не верится до сих пор. Ну не мог Волков так легко умереть: попасться к врагам и погибнуть от выстрелов. Он ведь не абы кто, в глазах Серёжи настоящий герой, который способен выдержать всё. Или мог? С другой стороны, это ведь тоже самый обычный человек, который отдал жизнь за Родину. Как лирично, хоть сиди и стихи сочиняй. Но Олег ведь этого не хотел. Он хотел вернуться в Санкт-Петербург и жить с Разумовским, спокойно и тихо, потому что приключений им на всю жизнь хватило: с Серёжей бы в любом случае не соскучился. Хотел ли он изначально лгать, чтобы сделать больнее? Или случайно не сдержал слов? В любом случае, даже спустя столько времени отпустить этот образ из прошлого слишком сложно, да и зачем, если только с ним так хорошо? Волков точно не ошибся в своих прогнозах на ближайшее будущее: Разумовский действительно стал популярным, как и давно хотел. Сейчас ему это вообще уже не нужно. Он бы отдал все бесполезные бумажки, всю свою собственность, продал бы бизнес, просто чтобы хоть раз ещё увидеться с Олегом. Одна встреча, пять минут, ни больше, ни меньше. Просто посмотреть на него, поцеловать и попрощаться как следует. Всего лишь... Грустные, печальные и давящие на голову ободком мысли прервал громкий стук в дверь. В отличие от своего недавнего разбитого состояния, сейчас он скорее измотанный и потёртый, поэтому изредка принимал гостей, но только друзей или коллег, чтобы обсудить работу. Сейчас никого из этих тот не ожидал, это он помнил отлично. В принципе, это мог быть кто угодно. На порог его квартиры периодически ступали самые разные персонажи, которых можно было разделить только если по степени бесячести: например, сосед, всё время просящий дать ему соль или сахар, юноша, который упорно пытался втюхать ему бесполезные услуги вроде натяжных потолков или старая набожная бабушка, пытающаяся заманить в какую-то секту и рассуждающая вещи вроде «а вы верите в Господа?». Поэтому сейчас, честно признаться, Сергей бы не удивился откровенно ничему. Он встал со своего компьютерного стула, раздражённо фыркая, как недовольная лошадь и быстро прошёл в коридор, бубня, как его все достали и почему хотя бы в выходной нельзя просто оставить его в покое. Ничего, конечно, особо важного в этот момент он не делал, но личное пространство в любом случае ведь нарушено. Разумовский встал около большого зеркала возле входа и судорожно поправил свои волосы, которые больше сейчас походили на растерзанную в клочья половую тряпку и поправил цветастый халат. В данный момент он ну вообще не был готов для приёма кого-либо, поэтому надеялся, чуть ли не молился, что сейчас он откроет дверь, начнётся фраза «вы никогда не задумывались», и он громко ею хлопнет, запираясь. Нет, не задумывался. Ни о чём. Никогда. Просто отстаньте. Серёжа подошёл к двери, повернул замок двумя поворотами вправо и открыл, смотря на прибывшего. Однако слов у него на только что увиденное не нашлось: тот сначала подумал, что бредит, а такое после Птицы и подобных воспоминаний вполне возможно, однако потом он проморгался, чуть отошёл и окончательно убедился, что не переживал сейчас жёсткие галлюцинации. Ему действительно не показалось. Напротив, на расстоянии вытянутой руки, стоял Олег. Ещё более высокий, весь мелко израненный, с суровым взглядом, который сразу смягчился при взгляде на Разумовского. Даже не в военной форме, в которой Серёжа его видел в последний раз и поэтому отчётливо запомнил, а в обычной одежде. Живой, дыщащий, хоть и с перевязками в паре мест. Волков жив. Вопреки словам и официальному решению суда, он правда не погиб где-то под Сирией, без тела и единого весомого доказательства, а выбрался из этой глубокой ямы, вернулся в Петербург спустя четыре года и вспомнил вообще про всё прошедшее, выведал новое место жительства — в многоэтажном современном доме. Сергей думал, что сам вместо него окочурится, здесь и сейчас. Он стал взрослее и уставшее, но черты лица остались неизменными, и в нём можно было признать Волкова. Но был ли это Волче? Это же совсем другое. Был ли это тот задорный храбрый парень, который так искренне ненавидел математику и так чисто пытался любить Разумовского? Они ведь совсем изменились за это время, а всё, что осталось общего — это прошлые, давние связи, которые практически канули в лету, оставаясь только в мозгу Сергея, где-то глубоко под коркой. Олег, приходя сюда, боялся, что что-то обязательно пойдёт не так. Всё же, столько воды утекло, Серёжа со своим бурным эксцентричным нравом мог импульсивно переехать, — что и сделал, так как позволял бюджет, но он всё же выведал адрес, — начать жизнь с чистого листа где-то в другой стране или вообще умереть. Он был рад снова видеть его, такого нового и одновременно такого знакомого, однако не знал, не захлопнут ли теперь дверь прямо у него перед носом. Потому что Разумовский мог. Потому что Олег бы, наверное, так и сделал с любым другим человеком. Но Сергея бы не оставил. Без раздумий. – Привет, Разум. Я так скучал. Впустишь? Спросил он тихо, надеясь на положительный ответ. Что-то внутри у Разумовского от этого тона съëжилось: такой же голос, как и там, где-то в отголосках дальних воспоминаний. Будет ли после разрыва между ними такое же доверие? Мог ли после подобного предательства Волков называть его Разумом, как тогда, считать по-прежнему своим парнем и вообще приходить сюда снова? И правда. В конце концов, Серёжа сам сейчас не знал: впустит ли?
