Поцелуй Иуды

«Иногда я боюсь потерять этот взгляд Упустить хоть одно твоё тихое слово Иногда я на всё что угодно готова Лишь бы ты говорил всё подряд» За запертым окном, из-за чего в большой квартире всегда было душно, начинался вечер. Ранний закат переливался и купался в красках, от алого до золотистого. Раньше Разумовский любил его, любил его невероятную красоту на небесном полотне при каждом завершении дня и любил его провожать наедине с единственным любимым человеком. Когда Волков ушёл в армию и, казалось бы, уже навеки пропал, Разумовский бросил эту привычку, считая её тупой, подростково романтизированной и пережитком прошлого. Он отчаянно пытался в тот период выкинуть из жизни буквально все свои традиции и устои, желая начать жизнь с чистого листа. Задумываясь об этом сейчас, наверное, это было зря. Да, может, постоянно пялить на небо и тыкать в него пальцем — действительно не самое умное его решение, но ведь всяко лучше, чем днями и ночами разрабатывать приложение, чтобы забыться и пробовать наркотики? Хорошо, что Олег не вернулся в этот период. Он бы не признал своего возлюбленного в том бледном, костлявом одиночке. Разумовский даже спустя столько лет так и не отпустил Волкова. Постоянно вспоминал его, хоть и немного смирился с участью, так и не разлюбил даже, чëрт возьми. Периодически, при очередном одинаковом вопросе упоминал погибшую первую любовь, которой навек останется верен. Не двинулся дальше, а остался на прежнем месте. Наломал дров. Для общества Сергей далеко продвинулся. Создал крупнейшую в России социальную сеть, стал популярен и известен. Олег всегда в это верил. Говорил, что Разумовский обязательно далеко пойдёт, а Серёжа только чуть смущённо отмахивался — да чего ты, да неправда, да вместе посмотрим. Только вместе они не посмотрели. Серёжу разбила пришедшая чуть позднее после оглашения пропажи похоронка, и он уже не ждал хоть какого-то спасения в своей жизни, привыкая решать всё в одиночку и со своими проблемами разбираться самому. Вот только Олег вернулся, в самый неожиданный и, как оказалось позже, самый необходимый момент. Разумовский стоял на пороге какое-то время в шоке, не понимая что делать и как лучше всего поступить. Однако тот прислушался к зову своего сердца и сделал пару шагов назад, запуская внутрь такого до жути знакомого Волкова. Олег разулся, сам не зная, как лучше подобрать слова и находя нужные только тогда, когда его провели на кухню, посадили за стол и начали делать любимый чай с молоком. Удивительно, как Серёжа смог всё ещё помнить эту маловажную деталь: честно признаться, он сам уже практически забыл. Тут и собственное имя выкинуть из головы выкинуть можно, когда за последние несколько лет ты видел лишь бесконечную разруху, войну, кровь и трупы товарищей. От одних воспоминаний мурашки по коже. Хорошо, что теперь он в безопасности, хоть и появилась новая проблема — заслужить прощение Разумовского. Потому что, ожидаемо, Серёжа злился и довольно сильно. Удивительно, что он вообще впустил его внутрь, и Волков думал об этом, пока рассматривал узоры на скатерти. Олег бы на его месте тоже впустил, но больше бы не доверял. Ничего, Волков сам всё натворил и сам заслужит прощения. Даже если Сергей может больше не любить его. Это было бы страшно и ужасно. Потому что Олег любил. До последнего вдоха, до выстрела в голову. Когда тот чуть не погиб в завалах, последнее, о чëм он успел подумать перед отключкой — о Разумовском и о том, как он там, в ещё далёком Санкт-Петербурге. Тяжёлые веки упали сразу после этого, тело обездвижилось, и удивительно, что он вообще смог выжить после такого. Похоже, правда бессмертный. Только об этих похождениях своему возлюбленному рассказывать не стоит, и так наверняка весь распереживался весь, глупый. Пусть хотя бы с этого момента начнёт жить спокойно. Они начнут. Вместе. Опять же, если его простят после подобного предательства. – Знаешь, я так соскучился. Пробормотал еле слышно себе под нос Волков, более хриплым голосом, чем обычно. Разумовский отчаянно хотел себя успокоить тем, что наверняка просто курил больше на службе, однако прилипчивые гадкие мысли не выходили из его мозга, как надоедливые паразиты. Перед глазами быстро мельтешили кадры, как Волкову стреляли в грудную клетку или пытали где-то в тёмных подвалах, и становилось дурно, что руки еле удерживали фарфоровую чашку в руках. Через несколько секунд Сергей пришёл в себя, прикусил нижнюю губу и сильно сжал чашку, чтобы ненароком не уронить её, а после хмыкнул, чуть хмурясь, словно до этого не был готов упасть в обморок прямо здесь, на давно знакомой кухне. Кого он из себя строил? Разумовский, конечно, та ещё мешающаяся язвочка на нëбе, но сейчас он не желал даже делать вид того, кем обычно являлся. Сейчас эта личность прогибалась под обычные человеческие эмоции, самые простые. Серёжа знал, как его может распирать губительная гордость и какой он в тот же момент мог быть боязливой тряпкой: сейчас эти два состояния смешались воедино. Он так мечтал накричать на Олега, высказать всё-всë накопившееся, а потом крепко взять за шею и поцеловать со всей силы, умоляя никогда и ни за что не оставлять его в чужой северной столице. Но он оставался на месте. Держался дистанции нескольких метров, сильно сжимая ручку кружки. Волков по нему соскучился? Разумовский тоже. Просто ужасно. Больше, чем они оба могли себе представить. – Зачем нужно было подстраивать свою смерть? Я не понимаю. Это разве было так необходимо? Будто бы проигнорировал фразу гостя Серёжа и судорожно выдохнул, ставя чашку с чаем на стол и потирая уставше переносицу. Волков смотрел на него своими пронзительными тёмными глазами, и Разумовский посмотрел на него в ответ, подмечая в них искренние извинения. Потому что Олег не умел извиняться словами. И Сергей, впрочем, тоже не блистал успехом в этом деле. Раньше, когда у них возникали какие-либо крупные ссоры, они не обговаривали особо ничего. Просто ждали какое-то время, а потом Волче дарил ему хиленький букет цветов, и Разум таял от одного проявленного внимания, сразу прощая и продолжая ходить с ним за ручку. Сейчас Разумовский хоть и считал себя менее наивным, но чувства по отношению к Волкову всё ещё оставались ребяческими. Ему бы хватило только одного смазанного поцелуя в щëку, и Серёжа бы сразу его простил. Несмотря ни на что. А Олег и не против, просто боялся, что его отвергнут, поэтому пока лишь отпил немного чая и выдохнул устало. – Да, необходимо, иначе бы меня стали искать и грохнули по-настоящему. Я пытался связаться с тобой, но тогда бы тоже отследили. Это всё было ради нашего блага. Чтобы я точно вернулся и точно остался с тобой. Пытался спокойно объяснить Олег, хотя в нём тоже изнутри всё переворачивалось и отчаянно рвалось наружу. После всей кромешной темноты и атмосферы тотального ужаса единственного, чего хотела его бедная измученная душа — это спокойной жизни в двушке в центре Санкт-Петербурга с любимым человеком. Даже квартира необязательна. С Разумовским он был готов и по улицам скитаться. Однако он и сам понимал, что провинился. После целого театрального представления, где Олег для врагов притворился мёртвым, он знал, что его фотография тоже будет наравне с другими настоящими мертвецами во время еженедельного выпуска новостей. Впрочем, это бы только сыграло ему на руку, если бы не Серёжа. Перед ним в какой-то мере всё равно оставалось стыдно. Что он так надолго бросил его совершенно одного. Без всякой поддержки Разумовский сам всего добился и вышел в люди, и Волков правда им гордился. Только в тот момент хотел быть рядом. Узнал в какой-то момент, что он стал самым узнаваемым человеком в городе и ухмыльнулся: от него другого и не ожидалось. Он полюбил не только прорывного гения, но и самого лучшего во всём мире человека. – Счастье — это когда ты можешь вернуться домой и знать, что тебя там ждут. Добавил чуть позже он, отпивая ещё чая, и Разумовского эта фраза даже немного взбесила. Тот произвольно дëрнулся и отвёл взгляд, сжимая зубы. Сильно злился на Олега, правда. Но долго не мог так. Знал, что рано или поздно простит. Спустя одну глупую свиданку. – А у меня не было этого счастья. Меня никто не ждал. Я приходил домой, и меня никто не встречал. Даже та сраная ворона, она...улетела. Как ты. Волков выдохнул и внимательно осмотрел его лицо. Несмотря на то, что Серёжа упорно пытался скрыть настоящие эмоции, он за много лет блистательно выучил его лучше всяких формул и логарифмов. Знал по поджатым губам, белым костяшкам и опущенным глазам, что всё плохо. И Волков намерен это исправить. Своим присутствием, которого так катастрофически не хватало все эти годы. Больше он так легко не уйдет. – Но я ведь вернулся. Увидимся через два дня в час ночи у Литейного моста? Ты любил это место. Разумовский немного подумал, а потом всё же кивнул, соглашаясь на такое спонтанное предложение прогуляться. Им обоим правда стоило бы развеяться после всего произошедшего, многое обдумать и обсудить всё в спокойной обстановке. Серёжа действительно это место любил, как и весь культурный центр Санкт-Петербурга, впрочем, который из раза в раз не переставал его удивлять и вдохновлять. Сюда всегда съезжалось множество туристов каждый год, чтобы посмотреть на красоты, а многие творческие люди здесь набирались сил и идей. Разумовский тоже, несмотря на то, что считался в обществе технарëм, ведь программирование для него — это тоже искусство, к которому он тянулся всю жизнь. Он мог даже переехать в Москву в любой момент, ещё больше расширяясь, но остался здесь только за этим. Чтобы творить и дарить это людям. А с Олегом все эти прекрасные виды наверняка станут в сотни раз лучше.

***

Разумовский к нужному времени подоспел вовремя, оказываясь около моста. Он чуть ли не каждый день должен был приходить на различные открытия казино, мероприятия, сборы и интервью, поэтому не взял в привычку опаздывать. В отличие от Волкова, которого сразу и не было видно, даже вдали. Сергей прибыл на своей машине, вышел из неё, аккуратно хлопнул дверцой и закрыл её одним нажатием на кнопку ключа, слыша в ответ короткий писк. Он вздохнул и взглянул на время на наручных часах в какой-то момент: совсем скоро Литейный мост должен был начать разводиться. В этом процессе, конечно, не было чего-то сильно увлекательного или уникального, — все переправы через Неву расходились в разные стороны и сходились снова каждую ночь, — однако это уже стало некой традицией Санкт-Петербурга. На это сбегались посмотреть все подряд, в основном туристы, ведь не увидел подобное чудо света — считай, в Питере не побывал совсем. Разумовский, конечно, видел подобное бесчисленное количество раз: всё же, в этом городе он находился с самого рождения. Однако это незатейливое действие из раза в раз продолжало очаровывать его, и, похоже, Олег это до сих пор хорошо помнил, ведь он сам не видел в этом никакого смысла. Можно взглянуть ещё раз, лишь ради Разумовского. Ради Разумовского он на многое был готов. Начиная с вместо сна поздней ночью прийти на их импровизированное свидание, заканчивая более поэтичными вещами вроде смерти, которая последние несколько лет преследовала его по пятам. Но Олег не умел в поэзию, поэтому больше пытался показать всё поступками. Единственное, чего ради возлюбленного тот не смог — это такой простой вещи, как прийти на столь ожидаемую встречу и не опоздать. Серёжа всё понимал, хоть и немного тайно дулся за такое, смиренно ожидая его и постоянно чуть беспокойно поглядывая на время: как бы этот Литейный не начал разводиться до его прихода. Однако Волков успел за пять минут до начала, находя знакомую рыжую макушку глазами и подходя к её обладателю. Разумовский в это время уже успел немного замёрзнуть: об этом говорили его чуть покрасневшие щëки и горячий пар, выходящий из его рта после каждого выдоха. Он только надеялся, что никто не увидит его в настолько неудобном положении, ведь обычно тот выходил на улицу исключительно из важности какой-то встречи с зазнавшимся богачом, а теперь стоял здесь и ждал вообще якобы давно умершего человека. Сергей в последнее время стал больше думать о своей репутации и о том, как лучше поддерживать её в обществе. Следил за каждым своим шагом. Вëл дела исключительно с проверенными людьми, чтобы не очернить собственное положение. Проще говоря, делал буквально всё, чтобы не упасть в грязь лицом, ведь знал, какие последствия могут произойти. Но, похоже, он сильно доверял Волкову, раз осмелился так рискнуть. Сразу одëрнул себя — не похоже, а так и есть. Как и раньше, так и сейчас Разумовский доверял ему больше жизни, больше даже, чем самому себе. И с ним станет спокойнее, легче. Тревожная душа наконец утихомирится и осядет на одном месте. Больше его не будет волновать ни упорное построение карьеры, ни одиночество, которое он сам не признавал, что постоянно ощущал. Потому что Серёжа давным-давно простил его. Обижался, но никогда не смог бы не простить. – Извиняюсь, опоздал. Бегал по магазинам, искал кое-что. Неожиданно послышался знакомый хриплый голос, который моментально вывел Разумовского из транса. Он вздрогнул, встрепенулся, пришёл в себя и поднял голубые глаза, замечая перед собой Олега. Ему, по-видимому, холодно не было совсем: так торопился, что покрылся испариной и сбил себе дыхание. Сергей внимательно осмотрел его и уже хотел спросить, в чëм дело такой спешки, изначально подумав, что просто забыл или недавно освободился от других дел, однако тот без лишних слов протянул ему небольшую банку газировки. Разумовский поначалу отнёсся к ней скептично. Он взял её в обледеневшие руки, принимая скромный подарок, однако всё равно добавляя. – Я давно такое не пью. – Так я тоже. Но взял нам. Усмехнулся Олег, подходя к небольшому ограждению, которое разделяло пешеходную дорожку и поднявшуюся на небольшой уровень реку. Серёжа хмыкнул и сел на неё, разворачиваясь лицом к воде и свесив ноги, внимательно и с подозрением рассматривая блестящую банку. Обычно на нескончаемых пышных банкетах ему наливали дорогущее вино, однако этот небольшой дар оказался практически бесценным. Потому что Волков где-то отыскал ту самую, которую они пили вместе много лет. Серёжа сразу вспомнил, как они однажды в очередной раз сбежали из душных комнат детского дома поздней ночью и тайно пробрались на самый верх, где до утра сидели, общались и целовались, взяв перед этим какую-то самую дешёвую газировку из ближайшего круглосуточного продуктового магазина. И спустя столько времени, Олег снова обнаружил её. Больше без лишних сомнений тот открыл её и отпил немного, чувствуя приятный химозный привкус вишни на кончике языка. Разумовскому она понравилась, но скорее не из-за самого вкуса, а из-за воспоминаний, который он навевал. Сергей всё-таки смирился со своей участью: он всё же до сих пор жил прошлым, не отпустил воспоминания. А теперь собирается построить новые. – Как ты жил все эти годы? Решился начать разговор Сергей, выдыхая и смотря вниз. Олег на этот вопрос ненадолго задумался, однако не очень нашёлся, что ответить. Про ужасы войны вспоминать не хотелось, а больше в его жизни особо ничего не было. Волков с теплотой вспоминал новых товарищей или посиделки у костра после тяжёлого задания, однако в целом этот эпизод жизни всё равно отчаянно хотелось навеки вычеркнуть из памяти. Потому что он хотел помнить только хорошее, а в его жизни самым лучшим событием был Разумовский. Весь такой не от мира сего, яркий и живой, эмоциональный. Бурный, как горная река, пока Олег всегда оставался спокойной плавной Невой. Неясно, что между ними осталось сейчас, и им обоим оставалось надеяться, что отношения ещё в силе. Что и долгая разлука не смогла сломить их. Что их любовь ещё жива. Хотя даже атмосфера между ними была такая, что сразу ясно — она снова дышит и остаётся живее всех живых. – Нормально. Много скрывался, несколько раз чуть не погиб, под завалами лежал. Но я знал, что переживу всё это дерьмо и вернусь к Питер. К тебе. И вернулся же. Усмехнулся он, поднимая карие глаза на Разумовского, и, хоть Серёжа не увидел его, но прочувствовал насквозь. Эту внимательность, заботу и беспокойство он ни с чем не спутает. Так смотрели на него много раз, но только Волков. Когда он приходил пару раз побитый после стычек, и Олег шёл мстить, да так, что потом ему чуть ли не в ноги кланялись. Когда они проводили бесчисленные бессонные ночи вдвоём, снова и снова сбегая. Когда парни наконец добивались мгновений наедине, и ничего больше для них не значило. Да, и правда. Вернулся же. А Разумовский не верил. Как он мог не поверить? – Угу. Погляжу, ты у нас неубиваемый просто. У Волкова это слово практически стало кличкой, позывным, вторым именем. Даже его товарищи порой так шутили, ведь обычный человек в его шкуре не продержался бы и пары дней. А он как-то всегда мог. Получал сильные раны в драках вплоть до сотрясения мозга и на следующее утро уже был как новый. Много где падал и расшибался, однако быстро приходил в себя. В Сирии несколько раз получил серьёзные ранения и всё равно оклемался, как ни в чëм не бывало. Олег сам не знал, как ему так постоянно везло. У него, конечно, были хорошие навыки выживания, но бывали случаи, когда даже он думал — похоже, это конец. Такая мысль всегда пугала, хоть и Волков в последние моменты перед потерей сознания мог с ней смириться. Потому что он ужасно сильно хотел жить: наверное, это его отчасти и спасало. Ведь эта сраная Сирия не должна была стать финишной прямой, его местом вечного упокоения, как для тысяч других мирных солдат. При каждом виде трупа это становилось уже привычным, однако по коже всё равно непроизвольно шли мурашки. Как хорошо, что он выжил. Как хорошо, что теперь можно об этом забывать вплоть до ночных кошмаров и сидеть рядом с Разумовским, ожидая развода моста. Серёжа расплылся в тёплой улыбке, а Олег только кивнул. Действительно. Такому навыку можно позавидовать: иногда даже складывалось впечатление, что у Волкова от собак не только бесконечная преданность одному человеку, но и девять жизней в придачу. – А ты как тут? Слышал, без меня тебе лучше стало. Успеха добился, папарацци преследуют всякие. Ты так и хотел всегда. Серёжа хотел, и он никогда не скрывал своих амбиций. Многие говорили ему, что обычный мальчик из детдома мало чего добьётся, особенно таких дальних высот, но в итоге они все оказались не правы. Разумовский много думал об этом, горделиво размышлял, как они сейчас, наверное, кусали локти. Однако со временем богатство стало чем-то обыденным. Он мог буквально приобрести что угодно, и поначалу Сергей тратил по ощущениям нескончаемые деньги направо и налево, а потом это всё как-то приелось. Не хотелось больше ни одной бесконечной побрякушки, ведь ими счастье купить нельзя. В самый важный день, когда Серёжа презентовал открытие инновационного приложения, никого не оказалось рядом, кто бы поддержал его в столь важный момент. И тогда Разумовский понял, что ещё немного — и у него поедет крыша. Так и произошло. – Ну да, меня теперь почти вся Россия знает. Но в момент, когда я этого почти добился, тебя признали мёртвым. У меня тогда ещё были надежды, что ты жив, и эта новость, она...убила меня. При упоминании того периода у Серёжи пересохло, и он нервно отпил ещё немного газированного приятного напитка, чуть сжимая пальцами банку. Волков сразу заметил эту перемену и насторожился. Он сам безумно жалел, что в самый лучший и самый худший дни жизни он и так, и так не оказался рядом. Даже как-то стыдно. Больше Олег так ни за что не оставит. – Я до последнего не верил, организовал тебе хорошие похороны, хоть и без тела. Заперся у себя в квартире и сидел дома сутками, зашторил окна, никого не пускал. Я пробовал уйти от Птицы, которая никак не исчезала: начал много курить, выпивать часто, пробовал наркотики разной степени тяжести. Слава Богу, что вовремя остановился. Конечно, Бог никак к этому причастен не был. Честно признаться, Сергей вообще в него никогда не верил, только в самого себя и свои возможности. Просто сам смог вовремя осознать, как это губительно и, превозмогая быстро сформировавшуюся привычку, смог бросить. Во-первых, это крах репутации: сам Разумовский и отправился в наркологический диспансер. Во-вторых, «Олег был бы очень этим недоволен». Волков знал, что в данный момент он просто обязан что-то сказать, хотя бы чтобы его возлюбленный совсем не погрузился в мрачные мысли и не утонул в них. На самом деле, тот не оказался недоволен, только выдохнул устало. Похоже, им обоим было так себе друг без друга. Как говорится, человеку нужен человек. – Пообещай, что больше не притронешься к этому. Наркотики не жалеют, они убивают сразу. И Серёжа понимал это с самого начала. Отлично знал, во что ввязывается, какие последствия могут следовать и чем всё может по итогу закончится — не раз его пугали растерзанными трупами, которые гнили с ног. Однако всё равно практически увяз в этом болоте. Просто чтобы что-то почувствовать. Чтобы хоть во время сильнейшего трипа с галлюцинациями ощутить счастье. Фальшивое счастье. Потому что настоящее он тогда похоронил. – Я больше правда не буду, но без наркотиков я в тот момент думал, что сдохну. Меня разъебывало просто в щепки, и я был рад. Думал, что рад, потому что на самом деле был рад только с тобой. Ëбаный порошок, он..не заменит тебя, Волче. Никогда. Пробормотал Разумовский и отпил ещё газировки, опуская глаза. Волков никак не ожидал подобного признания, и он совершенно растерялся, не зная, что и ответить. Выходит, Серёжа тоже скучал. И их расставание его губило не меньше. Наверное, нужно было сказать хоть одно глупое слово, чтобы дать понять, что Олег действительно рад подобному искреннему признанию, однако прежде, чем он смог собрать мысли в кучу, тема неожиданно перевелась. – Мост разводить начали. Прервал минутную тишину Разумовский неожиданным восклицанием, и Волков тоже поднял взгляд, наблюдая, как небольшие кораблики на воде и люди на суше дружно негласно скучковались, чтобы вновь взглянуть на один и тот же, отчасти приевшийся для Олега вид. Ничего, он просто рад снова увидеть Петербург, по которому так сильно скучал. Всё же, не мог тот долго без северной столицы. Без её узких улочек, без романтичных прогулок по крышам, без старинных домов стиля петровского барокко, — так объяснял Разумовский. Да и без её грехов тоже никак: обшарпанные убитые подъезды, постоянное отключение горячей воды в квартире, снег, который никто не убирал. Но всё равно сюда всегда отчаянно хотелось вернуться. Волков некоторое время смотрел, как плавно расходятся две стороны Литейного в разные стороны, перегораживая путь машинам, и, идя тем самым против толпы, камеру или телефон для съëмки не доставал. Хотелось такой момент запечатлеть собственными глазами, ведь в памяти отложится намного ярче. Будет, что вспомнить на старости лет, а он, между прочим, планировал дожить хотя бы до первых седых волос. Они сидели в уютной, успокаивающей и приятно убаюкивающей тишине. Парни молчали, однако не как раньше, от неловкости или висящей в спëртом воздухе недосказанности двух пубертатных подростков, а просто принимали всё без слов. Им необязательно нужно говорить, чтобы понять друг друга целиком, и в этом тоже была своя маленькая прелесть. Можно сказать, что родственные души, такие близкие и необходимые, чтобы жить, а не бесполезно существовать. Олег через несколько минут посмотрел на Сергея, который не сводил глаз и глядел так завороженно, будто подобную картину вовсе встречал в первый раз. Волков не смог сдержать слабой улыбки, наблюдая за вновь ожившими глазами, чуть растрёпанными рыжими прядями, качающимися на лёгком ветру и проявившимися веснушками на щеках. И Волков снова почувствовал себя ребёнком. Будь то маленьким семилетним мальчиком, бесстрашным и храбрым или пятнадцатилетним идиотом без собственной головы на плечах — это не так важно. Потому что чувства к Разумовскому были всегда, и они лишь крепчали с каждым прожитым бок о бок днём. Вроде уже взрослый лоб, а после всех трудностей понял, что ничего так и не прошло. Ему всё ещё хотелось, как раньше, смутиться от какого-то брошенного комплимента, подарить скромный букет цветов из полевых ромашек, прижать к себе и никогда не выпускать из цепких рук, как трофей. Потому что Серёжа — награда за всё пройденное, и он действительно делает лучше. Уже не страшны ни кошмары, ни шрамы, ведь Разумовский здесь и сейчас, а не в дальних иллюзиях посреди жаркой пустыни. Олег честно скучал по Санкт-Петербургу. И Серёже, до скулежа, протяжного и печального, как скулит голодный пëс на цепи в уличной будке. Только теперь он может дышать спокойно и знать, что всё будет в порядке: пока разводят Литейный мост, и Разумовский не отводит с вида глаз, невесомо касаясь пальцами его ладони как будто специально и сводя с ума, ведь Волков давно хотел большего. Он обязан был выжить только ради этого. По-другому и выйти не могло.

***

«Иногда замолчи, я прошу, замолчи Иногда посиди ещё часик хотя бы Ну куда тебе на ночь, да через ухабы? Да и делись куда-то ключи» В два часа ночи, когда мост уже давно развёлся, и народ окончательно рассосался, тем самым повышая спрос на такси, небо плотно затянуло тёмными тучами. Улицы сильно опустели, и их путь до дома в другом конце города сопровождали лишь мягко светившие уличные фонари и длинная, нескончаемая дорога. При сворачивании в улочки лишь изредка можно было увидеть гуляющих в темноте людей, в основном сильно выпивших и весёлых. Но в целом, вечер был не расторопен, тих и безмятежен, а этого им все эти беспокойные годы и не хватало. Просто человеческого спокойствия рядом друг с другом, этих бессмысленных диалогов и частых смешков. Сергей спокойно общался с Олегом, и своим видимым спокойствием словно дразнил его, хотя сам ощущал ровно тоже самое. Волков за эти годы, безусловно, научился идеальному самоконтролю, однако на Разумовского это не распространялось. На него не распространялись никакие правила и законы логики в принципе, это лишь одно большое исключение отовсюду. Разумовский сам сгорал с нетерпения и отлично знал, с чего в нём всё настолько пылало. Он так тосковал по Олегу: употреблял наркоту, от которой штырило, бесконечно пил пустые колëса от шизофрении, чтобы Птица хоть ненадолго отпустил его, сидел дома и закрывал ладонями уши, когда ему пытались вдолбить в мозг, что прошлое нужно отпустить — нужно, но невозможно. Пытался уже, и не раз. А теперь Волков, такой родной, большой и тёплый, здесь, на расстоянии вытянутой руки. С ним можно поговорить, а не писать каждый день письма в никуда, можно ненароком заглянуть в тёмные глаза, а не видеть их в кошмарных повторяющихся сновидениях, можно попить с ним газировки, одновременно разговаривая обо всём и ни о чëм, а не зарываться носом в подушку. Так легко и так хорошо. Они неспеша дошли до квартиры Серёжи, которая, несмотря на весь успех её хозяина, не блистала особым богатством, переговариваясь между собой. Разумовский подошëл к нужной двери, всунул в замок ключ и звонко провернул его, заходя на порог. В голове постепенно у обоих не остаётся ни одной мысли. Точнее, остаётся. Но ни одной здравой. – Спасибо большое за этот вечер. Он действительно важен для меня, и я никогда не— – Я могу поцеловать тебя? Неожиданно прервал его на полуслове Олег, стоя на пороге, прямо перед ним. Сейчас подразумевалось, что тот должен был смиренно выслушать благодарности, поблагодарить в ответ и свалить к себе, в небольшую и неуютную съëмную квартиру за несколько кварталов отсюда. Но Волков не желал уходить. Больше всего на свете он нуждался в Разумовском и его поцелуе. Тот спросил неуверенно, не сходя с небольшого коврика, так как не знал, позволят ли ему подобное спустя нескольких лет разлуки. Потому что Серёжа правда мог не простить, и это пугало. Его не пугала война и человеческие смерти, однако больше всего он всё равно боялся отвержения от самого любимого человека. – Когда я был в Сирии, я видел тебя в миражах, когда терял сознание. Всё время фантомно пытался дотронуться, но ты всегда исчезал. Поэтому я так рад, что могу коснуться..теперь. Я могу ведь? Продолжил Волков, и Разумовский вновь прочувствовал на себе столь пронзительный и чуткий взгляд, которому никогда не мог сопротивляться. Олег правда всё ещё в деталях помнил, как несколько раз, когда его подстреливали исподтишка, последнее, что он замечал перед закрытием глаз – это жарящее солнце, парящего ястреба в небе и видение, что его возлюбленный здесь, обеспокоенно склоняющийся над ослабшим телом. Серёжа не мог отказать в этой просьбе. – Можешь. А ещё можешь снова называть меня своим парнем. Усмехнулся Разумовский и, подойдя как можно ближе, поцеловал в губы, пока дверь за ними закрылась. Он, как раньше, взял Волкова за плечи и прикрыл веки, и Олег, получив полное разрешение любить и быть любимым, окончательно осмелел. Тот взял Сергея за талию и притянул к себе ближе, целуя аккуратно, нежно, со всеми чувствами и страстью, которую он слишком долго прятал. Серёжа прижимался к нему и держался, как утопающий за последнюю соломинку, и Олегу всегда нравилась его сначала бесконечная гордость, а потом сильная жажда прикосновений. Разумовский находил успокоение в этих нежно обнимающих руках, широкой спине, которая словно могла спрятать от всего остального мира и сухих губах. Он слишком соскучился по этому ощущению, и сейчас планировал весь вечер насыщаться им вдоволь. Они вдвоём так долго ждали этого момента, так терпеливо давали всему своё время, что теперь совсем не хотели друг от друга отстраняться, впиваясь снова и снова с короткими перерывами, даже если знали, что рано или поздно придётся. Им нельзя разлучаться. Ни за что. Слишком долго и мучительно. – Останешься на ночь? Прошептал Разумовский, размыкая глубокий поцелуй и проводя рукой по его щеке, смуглой и щетинистой, не разрывая зрительный контакт. Он улыбался глупо-глупо, как подросток, больше ничего не стесняясь, и Волков тоже не видел больше в этом смысла. В последний вечер перед уездом Олега в армию они залезли на крышу жилого дома, пробираясь тайно по лестнице и долго сидели рядом, обнимаясь и смотря на далёкие звëзды, которые можно только видеть, но не трогать. Разумовский в этой теме много понимал, вычитал кучу мелкого текста в умных энциклопедиях. Смеялся и твердил, что их взять в руки невозможно, да и если получится, всё равно не стоит — они слишком горячие и яркие. И Волков внимательно внимал этой и другой белиберде про космос, слушая одним ухом и одновременно думая: «Вселенная похожа на Землю, в ней всё время что-то происходит. Когда я поцеловал Серёжу, где-то там, вдалеке взорвалась сверхновая». – Останусь. Пробормотал в ответ Олег, тихо и ровно, как и всегда, хотя внутри эмоции и ощущения накатывали волнами, огромными, как всепоглощающее цунами. В детстве он впервые узнал, что такое любовь, но принимал это просто – когда две души навсегда вместе, будь то люди, животные или бактерии. В юношестве он полностью прочувствовал её: это то, что ломает кости и их срастает, то, что убивает и воскрешает. От неё нельзя отвертеться, нельзя отменить. Она просто однажды поселяется в твоём сердце и остаётся там навеки. А теперь он осознал до конца, стоя здесь, на пороге квартиры. Любовь – очень сложная штука, но вечная, до конца собственных дней. Любовь – с тебя размером, просто в один момент берёт и охватывает тебя от головы до ног, не спрашивая. Любовь – это что-то светлое, яркое, настоящее, оно живее всех серых улиц Санкт-Петербурга и чище всех её жителей. Любовь – это Разумовский. «Из водосточных труб вода хлынет Значит, я У домофона заскулю, весь вымыт Начисто И ты заваришь «ТераФлю» горького Самого Сорвешь щеколду и полюбишь меня Заново»